Анати - Палестина до древних евреев

Книга итальянского археолога Эммануэля Анати «Палестина до древних евреев», вышедшая в русском переводе издательства «Центрполиграф» в 2007 году в серии «Загадки древних цивилизаций», представляет собой перевод классического труда, впервые опубликованного на английском языке ещё в 1962 году под названием «Palestine Before the Hebrews». Этот временной разрыв в сорок пять лет между созданием оригинала и его появлением на русском книжном рынке сам по себе заслуживает внимания читателя, поскольку он задаёт правильную оптику восприятия предложенного материала: перед нами не новейший синтез современных данных ближневосточной археологии, а памятник определённой научной эпохи — эпохи, когда археология Святой Земли переживала период уверенного и во многом наивного оптимизма относительно возможности подтвердить средствами материальной культуры историчность библейского повествования вплоть до эпохи патриархов. Анати, получивший археологическое образование в Еврейском университете Иерусалима, продолживший обучение в Гарварде и защитивший докторскую диссертацию в Сорбонне, писал свою книгу в те годы, когда авторитет Уильяма Олбрайта и Нельсона Глюка в библейской археологии был почти непререкаем, а параллели между текстами архивов Мари и Нузи и рассказами книги Бытия воспринимались научным сообществом как надёжное историческое доказательство подлинности семейных преданий Авраама, Исаака и Иакова. Главная проблема, которую перед собой ставит автор, обозначена уже в названии: проследить культурную историю небольшого клочка земли, лежащего на стыке трёх континентов, от появления здесь древнейших орудий труда, изготовленных триста тысяч лет назад, до того момента, когда, говоря его собственными словами, «евреи стали играть основную роль в политической и культурной жизни этого региона». Метод, избранный Анати, — это метод последовательной археологической реконструкции, в которой каждый новый пласт материальной культуры интерпретируется как свидетельство определённого хозяйственного уклада, социальной организации и — там, где это возможно — этнической принадлежности населения, а на завершающих этапах повествования, начиная с эпохи патриархов, к археологическим данным присоединяется скрупулёзное чтение библейского текста как исторического источника, сопоставляемого с параллельными свидетельствами месопотамских и египетских архивов.

Чтобы правильно оценить замысел и тон книги Анати, необходимо помнить о том интеллектуальном климате, в котором она создавалась. Начало шестидесятых годов двадцатого века — это время наивысшего расцвета так называемого движения библейской археологии, объединявшего таких исследователей, как Уильям Олбрайт, Джордж Эрнест Райт и их многочисленные ученики, убеждённых в том, что данные раскопок способны и должны служить прямым подтверждением исторической достоверности библейского повествования. Всего за несколько лет до выхода книги Анати мир был взбудоражен открытием кумранских рукописей, а британский археолог Кэтлин Кеньон как раз завершала свои растянувшиеся на добрый десяток лет (1952–1958) раскопки в Иерихоне, результаты которых Анати использует буквально по горячим следам, ещё до того, как они получили окончательное монографическое оформление. Именно в этой атмосфере воодушевления, когда казалось, что лопата археолога способна разрешить самые древние загадки священной истории, и была задумана книга итальянского учёного: перед нами не отстранённый научный трактат, но выражение вполне определённого интеллектуального оптимизма своей эпохи, стремившегося увидеть в патриархах Книги Бытия не литературные образы, а конкретных исторических деятелей, чьё существование можно локализовать во времени и пространстве с точностью, сопоставимой с точностью летописей Древнего Египта или Месопотамии. Композиционно книга выстроена как поступательное движение от общего к частному, от геологии к человеку, от безымянных культур к первым историческим личностям, и это движение представляет собой не просто удобный композиционный приём, а сознательно продуманную методологическую позицию автора, к которой он возвращается в заключительной части труда. Первая часть, озаглавленная «Лик земли», задаёт географические и климатические рамки исследования: Анати подробно описывает границы региона, который он условился называть Палестиной, — от Синайского полуострова до Ливанских гор, от Средиземного моря до Аравийской пустыни, — показывает деление страны на четыре продольные природные зоны (прибрежная равнина, центральное нагорье, Иорданская долина и Заиорданское плато) и убедительно демонстрирует, что именно этот рельеф на протяжении всей истории региона определял неравномерность его культурного развития: прибрежная равнина, притягательная для завоевателей благодаря плодородию и гаваням, постоянно испытывала на себе средиземноморские влияния, тогда как центральное нагорье веками оставалось изолированным и архаичным. За этим следует глава о геологических переменах, которую Анати весьма красноречиво открывает прямой отсылкой к библейскому тексту: цитируя стих «земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною» (Быт., 1: 2), он замечает, что спустя тысячелетия после того, как эти слова были написаны, они остаются одним из самых впечатляющих словесных образов того, как могла выглядеть Земля на самых ранних этапах своей истории, — и затем без всякого перехода погружается в изложение чередования плювиальных, то есть дождливых, и межплювиальных периодов плейстоцена, показывая, как именно колебания уровня Средиземного моря, отступление древнего океана Тетис и смена влажных эпох засушливыми определили тот ландшафт, в котором предстояло появиться человеку. Далее следует глава, представляющая собой краткий очерк всей последующей культурной эволюции, — своего рода дорожная карта, в которой уже намечена ключевая идея автора: чем глубже исследователь погружается в прошлое, тем крупнее и однороднее становятся культурные ареалы, и, соответственно, тем менее индивидуализированной оказывается история.

Вторая часть книги посвящена эпохе охоты и собирательства и представляет собой, пожалуй, наиболее насыщенный конкретным фактическим материалом раздел труда. Здесь Анати подробно останавливается на знаменитых находках человеческих останков в пещерах горы Кармель — Табун, Схул, Кафзех, — которые с самого момента их открытия ставили антропологов в тупик своей переходной морфологией между классическим неандертальцем и человеком современного анатомического типа. Автор с явным увлечением описывает эти скелеты: массивную челюсть и низкий свод черепа мужчины из пещеры Табун, соседствующие с почти современным ростом и выпрямленным позвоночником людей из пещеры Схул, объём черепной коробки которых, по его словам, «составлял примерно 1600 кубических сантиметров», что превышает показатели, типичные для большинства современных людей. Именно на этом материале строится один из центральных тезисов книги, вынесенный впоследствии и в аннотацию на обложке, — утверждение о том, что именно в Палестине, у берегов Мёртвого моря, могли появиться прямые предки современного Homo sapiens, а сами носители палестинской мустьерской культуры предстают у Анати как люди, «сильно отличающиеся как от среднепалеолитических неандертальцев, так и от верхнепалеолитических Ноmо sapiens», словно застывшие в процессе перехода от одной формы к другой. Не менее подробно освещается и последующая глава о среднем палеолите с его классической мустьерской индустрией, и заключающая вторую часть глава о верхнем палеолите, в которой Анати прослеживает появление на Ближнем Востоке культур пластинчатого кремнёвого производства, во многом родственных, по мнению ряда специалистов по первобытности, знаменитой ориньякской индустрии Европы, и показывает, как несколько различных традиций обработки камня сосуществовали в Леванте одновременно, сохраняя при этом собственное своеобразие и не смешиваясь друг с другом на протяжении многих тысячелетий, — наблюдение, которое ложится в основу общего тезиса автора о постепенном дроблении некогда единых культурных ареалов. Третья часть, названная «Переходная культура», обращена к мезолитической натуфийской индустрии — уникальному, по определению Анати, явлению, благодаря которому впервые в истории человечества оседлость и производство пищи в достаточном количестве стали регулярной практикой задолго до появления керамики и организованного земледелия; здесь же автор, обращаясь к своей собственной научной специализации, подробно разбирает наскальные изображения Негева и Синая, посвящая отдельную главу «художникам пустыни» — кочевым или полукочевым общинам, оставившим после себя не материальные орудия, а свидетельства духовной культуры, вырезанные на потемневшей от времени скальной патине.

Четвёртая часть, посвящённая эпохе раннего земледелия, содержит, вероятно, самый интригующий фрагмент всей книги — детальный разбор феномена докерамического неолитического Иерихона. Анати последовательно опровергает распространённое (и в его время только начинавшее формироваться благодаря раскопкам Кэтлин Кеньон) объяснение, согласно которому огромные оборонительные стены, ров и башня Иерихона возникли как следствие ирригационного земледелия и накопленного земледельческого избытка. Автор справедливо указывает, что типичные орудия сбора урожая — серпы, — в изобилии встречающиеся на менее развитых натуфийских стоянках горы Кармель и в Эйнане, практически отсутствуют в самом Иерихоне, а климатические условия впадины, лежащей на триста с лишним метров ниже уровня моря, делают земледельческое объяснение богатства города малоправдоподобным. Вместо этого он выдвигает собственную гипотезу, согласно которой источником процветания древнейшего в мире укреплённого поселения послужила не земледельческая, а торговая монополия на соль, битум и серу, в изобилии добываемые на берегах близлежащего Мёртвого моря и остававшиеся жизненно необходимыми товарами для всех оседлых обществ Ближнего Востока. Здесь же Анати позволяет себе одну из самых ярких фраз всей книги, заявляя без обиняков: «Укрепления Иерихона более удивительны, чем египетские пирамиды, сооружённые четыре тысячи лет спустя целой армией рабов». Продолжая рассказ об эпохе раннего земледелия, Анати обращается к докерамическому неолиту Иерихона, в слоях которого археологи обнаружили одну из самых загадочных и одновременно самых красноречивых находок всей ближневосточной первобытности — человеческие черепа, обмазанные глиной таким образом, чтобы воспроизвести индивидуальные черты умерших, с раковинами, вставленными в глазницы вместо зрачков; автор приводит подробное описание Кэтлин Кеньон, согласно которому «нижняя часть этих черепов была покрыта глиняной обмазкой, которой старались придать индивидуальные человеческие черты. В глазницы вставлены ракушки», и справедливо усматривает в этом обычае одно из древнейших известных человечеству свидетельств культа предков и веры в продолжение личностного существования после смерти. От неолита Анати переходит к энеолитической, или халколитической, эпохе четвёртого тысячелетия до нашей эры, показывая, как процесс перехода от кочевого и полукочевого образа жизни к оседлому, начатый ещё натуфийцами и жителями раннего Иерихона, охватывает в этот период уже обширные области страны: возникают новые поселения на севере и юге, формируются различия между северопалестинской и южнопалестинской культурными традициями, а хозяйство приобретает смешанный земледельческо-скотоводческий характер, знакомый по позднейшему быту арабских деревень того же региона. Пятая, заключительная часть книги, озаглавленная «Городская эпоха», открывается главой о происхождении новой эпохи, в которой Анати вводит принятую в его время трёхчастную периодизацию раннего, среднего и позднего городского периодов (условно называемых также ранней, средней и поздней бронзой) и показывает, как отдельные укреплённые поселения, подобные раннему Иерихону, к концу четвёртого тысячелетия до нашей эры превращаются в обширную сеть городов-государств, чьи многослойные насыпные холмы, или тели, до сих пор возвышаются над ландшафтом современного Израиля и Иордании; за этим следует глава о культурах ранней городской эпохи, прослеживающая рост числа таких укреплённых центров, разнообразие их керамических традиций и признаки участившихся разрушений и военных конфликтов, свидетельствующие о нарастающей политической нестабильности региона. Проследив таким образом становление ханаанских городов-государств, повествование в своей пятнадцатой главе, носящей символическое название «Гиксосы и еврейские патриархи», переходит к прямому диалогу археологии с библейским текстом. Именно здесь Анати, опираясь на легенду о Вавилонской башне как terminus ante quem, на данные о заселении и запустении Беэр-Шевы и Герара, а также на упоминание в Книге Чисел о том, что «Хеврон построен был семью годами прежде Цоана, города Египетского», датирует переселение Авраама из Ура Халдейского и Харрана в Ханаан концом XX или XIX веком до нашей эры, вписывая тем самым историю патриархов в контекст масштабных передвижений амореев, зафиксированных в архивах Мари. Небезынтересно и то, что Анати прямо связывает месопотамское происхождение патриархов с литературными параллелями книги Бытия, замечая, что «легенды о творении, об Эдемском саде, о потопе, о Вавилонской башне и многие другие могли появиться только в Месопотамии», а значит, еврейские патриархи, покинувшие Ур Халдейский и Харран, должны были хорошо знать эти предания задолго до того, как они обрели свою окончательную библейскую форму, — наблюдение, которое, при всей его дискуссионности, заставляет читателя-богослова серьёзно задуматься о сложном соотношении откровения и культурной среды его первоначальной передачи. Свою позицию по вопросу об историчности библейских праотцев автор формулирует прямо и недвусмысленно: «С моей точки зрения, они были реальными людьми, могущественными, полулегендарными фигурами, возглавлявшими племя евреев». Завершающая, шестнадцатая глава посвящена периоду письменных архивов Телль-эль-Амарны, драматической переписке ханаанских правителей с египетским двором, в которой то и дело звучат отчаянные призывы о помощи против наступающих хапиру. Здесь Анати проявляет похвальную научную осторожность: он подробно излагает давнюю дискуссию о том, можно ли отождествить упоминаемых в этих архивах хапиру, или апиру, с библейскими евреями, — гипотезу, увлёкшую исследователей ещё с конца девятнадцатого века, — но в итоге присоединяется к точке зрения большинства своих коллег, согласно которой этот термин обозначает не этническую общность, а социальный статус безземельных, деклассированных людей самого разного происхождения, к числу которых, впрочем, вполне могли принадлежать и группы, родственные библейским евреям эпохи, предшествовавшей завоеванию Ханаана. Эту переписку, которую Анати приводит обширными цитатами, включая знаменитое письмо иерусалимского князя Абди-Хебы: «Я стал подобен кораблю посреди моря… Хапиру захватывают города царя. Там нет ни одного правителя царя, моего господина. Все погибли…» Кульминацией исторического повествования служит стела фараона Мернептаха с её знаменитой формулой «Израиль пуст, нет его семени», которую автор справедливо называет древнейшим внебиблейским упоминанием народа Израиля, и библейский рассказ о завоевании земли Иисусом Навином, после которого, по выражению Анати, «успокоилась земля от войны».

Заключительный раздел книги, лишённый конкретного исторического материала, но чрезвычайно важный для понимания замысла автора, представляет собой философское размышление о самой природе исторического знания. Анати формулирует здесь мысль, пронизывающую всю книгу: чем глубже исследователь погружается в прошлое, тем менее индивидуализированной становится минимальная единица истории — ею перестаёт быть отдельный человек или даже конкретное поселение, ею становится безымянный «носитель определённой культуры». Эту мысль он подытоживает словами, которые можно считать подлинным философским credo всего труда: «Мы проследили развитие человечества от его детства до того момента, как оно вошло в историю... Физический облик человека, признанные им технологии, хозяйственные отношения, социальные связи и политические процессы сложились ещё до начала исторических времён». Именно в этом наблюдении — в постепенном переходе от анонимных культурных пластов эпохи палеолита к первым именам эпохи патриархов, Авраама, Исаака и Иакова, а затем к полноценным историческим личностям эпохи Судей и Царей — заключается подлинная драматургия книги: перед читателем не набор разрозненных археологических отчётов, а связное повествование о том, как безымянное человечество обретает голос, лицо и, в конечном счёте, священную историю.

Читательская аудитория, которой адресован этот труд, требует, на мой взгляд, довольно точного определения. В первую очередь книга будет полезна студентам богословских учебных заведений и слушателям библейских курсов, которым необходимо составить себе живое и детальное представление о культурном, хозяйственном и этническом фоне, на котором разворачиваются события патриархального цикла книги Бытия, — представление, которое невозможно получить из одного лишь чтения библейского текста. Пасторам и проповедникам книга даст богатый иллюстративный материал для гомилетической работы: рассказ о происхождении соляных разработок Мёртвого моря применительно к книге Иова, обычай кузенных браков применительно к истории Иакова и Рахили, реалии кочевого скотоводческого быта применительно к притчам о патриархах — всё это способно оживить проповедь и дать слушателям ощущение исторической плотности библейского повествования. Мирянам, ищущим не благочестивых иллюстраций, а серьёзного интеллектуального обоснования того, что библейские повествования укоренены в реальной географии и реальной истории Ближнего Востока, книга Анати предложит именно такое обоснование, изложенное живым, увлекательным и совершенно не сухим академическим языком: перед таким читателем впервые во всей полноте предстанет мир кочевого скотоводческого быта, торговых караванов, колодцев и пастбищ, в котором звучат имена Авраама и Иакова, а сухие генеалогические перечни книги Бытия обретают плоть исторической повседневности. Студентам, изучающим историю древней церкви и историю Ветхого Завета в рамках общей программы богословского образования, книга также будет чрезвычайно полезна как систематическое введение в доизраильскую историю Палестины — тему, которая нередко остаётся за пределами собственно библейских курсов, хотя без неё невозможно в полной мере оценить своеобразие и радикальную новизну религиозного опыта, зафиксированного впоследствии в Пятикнижии. Наконец, специалистам по истории Древнего Востока и библейской археологии книга будет интересна уже скорее в историографическом смысле — как образцовый памятник определённого этапа развития дисциплины, ценность которого заключается не столько в актуальности выводов, сколько в ясности и добросовестности изложенного в нём метода; таким специалистам полезно будет перечитать книгу Анати именно для того, чтобы через полвека спустя вновь оценить, сколь многое изменилось в понимании эпохи патриархов и сколь многое из прежней уверенности оказалось впоследствии поставлено под сомнение.

Говоря о сильных сторонах этого труда, следует прежде всего отметить поразительную для научно-популярного (по замыслу серии) издания фактическую насыщенность и добросовестность автора в изложении материала. Анати нигде не подменяет анализ голословным утверждением: каждый его тезис — будь то гипотеза о происхождении первых людей современного типа на горе Кармель или теория о торговом, а не земледельческом происхождении богатства Иерихона — сопровождается развёрнутой аргументацией, отсылками к конкретным раскопкам, именам исследователей и результатам радиоуглеродного анализа, а там, где данные допускают несколько интерпретаций, автор честно перечисляет конкурирующие гипотезы, как это происходит, например, в пространном рассуждении о загадочном этническом происхождении гиксосов. Особого упоминания заслуживает интеллектуальная честность Анати в вопросе о статусе библейского текста как исторического источника: он не превращает Библию ни в буквальный протокол событий, ни в чистый миф, но последовательно проводит мысль о том, что предания патриархального цикла представляют собой достоверное, хотя и не строго историографическое в современном смысле, свидетельство о реальном образе жизни семитских кочевников второго тысячелетия до нашей эры, — позицию, которую он подкрепляет удачным сопоставлением быта патриархов с египетским «Рассказом Синухета». Сильной стороной книги следует признать и её композиционную стройность: из необъятного массива археологического материала автор выстраивает связное, драматургически выверенное повествование, кульминацией которого закономерно становится встреча Библии с внебиблейскими источниками — архивами Мари и Телль-эль-Амарны, стелой Мернептаха, — и эта встреча производит на читателя сильное впечатление именно потому, что была подготовлена долгим и терпеливым описанием безымянных культурных пластов предшествующих тысячелетий. К несомненным достоинствам издания относится и его богатый иллюстративный аппарат: десятки прорисовок керамических сосудов, кремнёвых орудий, печатей, наскальных изображений и глиняных моделей боевых колесниц, снабжённых указанием на автора соответствующей публикации, превращают книгу в подлинный визуальный атлас материальной культуры древней Палестины и позволяют читателю, не имеющему доступа к специальной археологической литературе, самостоятельно составить представление о конкретных артефактах, обсуждаемых в тексте, что для издания, адресованного широкой образованной аудитории, следует признать несомненной удачей.

Вместе с тем критический анализ этого труда невозможен без честного признания его серьёзных ограничений, значительная часть которых связана не с недостатком таланта или добросовестности автора, а с самим фактом почти полувековой давности книги. Важнейшая методологическая проблема заключается в том, что вся историческая реконструкция эпохи патриархов, предложенная Анати, целиком опирается на исследовательскую парадигму Олбрайта и Глюка середины двадцатого века, согласно которой параллели между обычаями, зафиксированными в архивах Нузи и Мари, и семейными традициями книги Бытия (левиратный брак, право первородства, кузенные браки, институт домашних божков-терафимов) считались надёжным доказательством историчности и датируемости патриархального периода второй третью второго тысячелетия до нашей эры. Начиная с середины 1970-х годов эта парадигма подверглась основательному пересмотру в работах Томаса Томпсона и Джона Ван Сетерса, которые убедительно показали, что большинство приводимых Олбрайтом параллелей либо не являются хронологически специфичными для эпохи патриархов и встречаются на протяжении столетий, либо восходят к гораздо более позднему, уже железному веку; выводы этих исследований были впоследствии закреплены в работах Финкельштейна и Зильбермана и на сегодняшний день разделяются подавляющим большинством специалистов по истории Древнего Израиля, так что уверенная датировка жизни Авраама двадцатым или девятнадцатым веком до нашей эры, которую Анати предлагает как почти доказанный факт, сегодня в академической библеистике рассматривается как методологически несостоятельная попытка историзации предания, время формирования которого, вероятнее всего, гораздо ближе к эпохе самой письменной фиксации библейского текста. Показательно и то, что дальнейшая научная судьба самого Анати лишь усиливает необходимость осторожного отношения к его историко-библейским построениям: несколькими десятилетиями позже он выступил с гораздо более смелой и в итоге решительно отвергнутой научным сообществом гипотезой об идентификации горы Хар-Кархом в пустыне Негев с библейской горой Синай и о соответствующем удревнении датировки Исхода, — гипотезой, которую Израиль Финкельштейн охарактеризовал как анахроничный пережиток девятнадцатого столетия, а Джеймс Хоффмайер подверг детальному критическому разбору, указав в том числе на хронологическую невозможность предложенной Анати датировки. Стоит заметить, что и сам характерный для Анати метод относительной датировки наскальных изображений по степени потемнения скальной патины, с увлечением описанный в главе о «художниках пустыни», уже во второй половине двадцатого века вызывал у коллег серьёзные сомнения в своей объективности, поскольку скорость образования патины сильно зависит от локальных микроклиматических условий и не поддаётся строгой количественной калибровке. Наконец, необходимо честно признать и определённую содержательную ограниченность книги применительно к интересам собственно богословского клуба: труд Анати — это работа профессионального археолога и историка первобытности, а не библеиста-теолога, и потому в нём практически отсутствует то, ради чего читатель-богослов, возможно, откроет эту книгу в первую очередь, — размышление о богословском смысле избрания патриархов, о природе Завета, о богословии истории как таковой; автор сознательно и последовательно остаётся на почве описательной реконструкции быта, хозяйства и этнических передвижений, оставляя вопрос о том, что означает вся эта история для веры, полностью за скобками своего исследования. Читателю, ожидающему от книги о патриархах богословской глубины, придётся признать, что перед ним — превосходный исторический комментарий к декорациям библейской драмы, но не рассуждение о её смысле.

Отдельного упоминания заслуживает примечательная особенность именно этого, русского издания книги, отличающая его от оригинала. Переводчица и научный редактор снабдили текст Анати многочисленными и весьма содержательными постраничными примечаниями, в которых современные российские исследователи — судя по всему, ориентирующиеся на работы А.И. Немировского и других специалистов по истории Древнего Востока, — корректируют устаревшие датировки автора, указывают на пересмотренную атрибуцию терминов вроде «феодализм» применительно к древневосточным обществам и предлагают более поздние, вплоть до середины XIV века до нашей эры, датировки миграции предков евреев из Месопотамии взамен предложенных Анати XX–XIX веков. Эти примечания, разбросанные по всей книге, а особенно частые именно в пятнадцатой и шестнадцатой главах, выполняют функцию своеобразного критического комментария внутри самого издания и в значительной мере компенсируют русскому читателю отсутствие современного научного предисловия: получается, что книга издана не как безусловный авторитетный источник, а как исторический документ определённой научной традиции, снабжённый корректирующим голосом позднейшей науки, — решение редакторов, которое стоит признать удачным и методологически честным.

Подводя итог, можно сказать, что «Палестина до древних евреев» Эммануэля Анати остаётся ценным, хотя и явно нуждающимся в критическом историографическом обрамлении чтением для всех, кто интересуется реальным историческим и культурным контекстом ветхозаветного повествования. Как памятник науки своего времени эта книга демонстрирует одновременно впечатляющую эрудицию и методологическую добросовестность автора и неизбежную историческую ограниченность любого научного синтеза, написанного до появления новых археологических данных и новых интерпретационных парадигм. Читать её стоит не как последнее слово науки о доисторической Палестине, но как захватывающий и глубоко информативный рассказ о том долгом и извилистом пути, которым безымянное человечество шло к порогу священной истории, — рассказ, который, при всей необходимой сегодня коррекции его центральных исторических выводов, сохраняет подлинную интеллектуальную и литературную ценность. Для участников богословского клуба такая книга интересна вдвойне: она не только знакомит с реалиями древней Палестины, но и сама по себе служит поучительным примером того, как богословски заряженные научные гипотезы способны со временем меняться местами со скепсисом, а вчерашняя научная уверенность — превращаться в предмет осторожного историографического анализа; урок этот не менее ценен для сегодняшнего читателя, чем сами археологические факты, изложенные Эммануэлем Анати на страницах его увлекательного, во многом уже устаревшего, но всё ещё по-настоящему живого труда.