Андерсон - Бесстрашный как Агнец

Книга Кена Андерсона «Бесстрашный, как Агнец» (в оригинале — «Bold as a Lamb: Pastor Samuel Lamb and the Underground Church of China», Zondervan, 1991; русский перевод Ольги Ланской вышел в черкасском издательстве «Смирна» в 2003 году) принадлежит к особому и не слишком хорошо знакомому русскоязычному читателю жанру евангельской документальной прозы — жанру, сложившемуся в англоязычном протестантском мире второй половины двадцатого века вокруг темы гонимой Церкви за железным и бамбуковым занавесами. Ее ближайшие родственники — книги Ричарда Вурмбранда о румынском подполье, свидетельства Брата Андрея о контрабанде Библий в социалистические страны, жизнеописания Ванга Мингдао, о котором сам Андерсон неоднократно упоминает как о духовном ориентире героя своей книги. Автор, американский писатель и кинематографист, специализировавшийся на биографических повествованиях о миссионерах и мучениках веры, взял на себя задачу, которая по своему существу ближе к работе журналиста-документалиста и агиографа одновременно: реконструировать по свидетельствам самого героя, его близких и десятков очевидцев историю жизни пастора Линь Сяньгао, известного западному миру под христианским именем Самуил Лэм, — человека, простоявшего у кормила крупнейшей неподцензурной домашней церкви южного Китая в течение более чем полувека и заплатившего за эту верность двадцатью с лишним годами лагерей. Богословский вызов, стоящий перед автором, обозначен не в форме доктринального трактата, а в форме живого драматического вопроса: как сохраняется подлинность евангельской веры там, где она лишена institutional поддержки, книг, свободы слова и даже физической безопасности, и какую цену Церковь готова заплатить за право называть Христа, а не партию и не государственную идеологию, последним основанием своего послушания. Метод Андерсона — не аргументация, а показ: он реконструирует сцены, диалоги, внутренние монологи героя с почти беллетристической детализацией, опираясь, по всей видимости, на многочасовые интервью с самим пастором Лэмом и с людьми из его окружения, и в этом смысле книгу правильнее назвать не богословским исследованием, а житийно-документальным повествованием, использующим инструментарий исторического романа для решения апологетической и назидательной задачи.

Исторический фон, без понимания которого книга рассыпается на череду частных эпизодов, выстроен автором последовательно, хотя и ненавязчиво, вплетенным в ткань биографии. Самуил Лэм родился в 1924 году в Макао в семье баптистского пастора Пола Лэма и получил при рождении китайское имя Линь Синьгао, в котором, как поясняет автор, иероглиф «Синь» означает «приносить в жертву», а «Гао» — «агнец Божий», так что задолго до крещенского имени Самуил мальчик уже дважды по рождению своему был «агнцем» — обстоятельство, которое Андерсон использует как сквозную метафору всей книги, выводя из него ее заглавие. Детство и юность героя проходят на фоне японской оккупации южного Китая, бомбардировок Гонконга, скитаний семьи по оккупированным и наводненным беженцами землям; студенческие годы в Библейском институте Фучжоу и первые, панически неуверенные опыты проповеди с кафедры — эпизод, когда двадцатилетний Самуил читает свою первую пятнадцатиминутную проповедь и в отчаянии говорит матери, что никогда не станет проповедником, а мать отвечает ему знаменитыми в контексте книги словами: «Ты сегодня проповедовал. Ты проповедовал Слово… Когда ты говорил, несмотря на то, что тебе было трудно, я чувствовала помазание. Только Дух Святой может дать его нам». Этот материнский голос — Ай Мут, как называет ее автор, — вообще один из самых убедительных персонажей повествования: именно она, а не богословские трактаты, формирует в сыне ту простую, но несокрушимую веру, которая впоследствии выдержит два десятилетия лагерей.

Прежде чем перейти к событиям, определившим взрослую судьбу героя, автор посвящает первые пять глав книги детству, юности и духовному становлению Самуила Лэма, и эта часть повествования, при всей ее внешней камерности, закладывает богословский фундамент для всего последующего. Книга открывается не биографией героя, а сценой, выполняющей функцию своеобразной рамочной композиции: молодой студент-атеист по имени Ах Ленг случайно попадает на вечернее собрание домашней церкви на Да Ма Цай и слышит проповедь пастора Лэма о «Живом Боге» — прием, посредством которого Андерсон вводит читателя в мир китайской домашней церкви глазами постороннего, прежде чем развернуть историю самого пастора с его рождения. Детство Самуила в Макао отмечено эпизодом, которому автор придает почти сакраментальное значение: в пятилетнем возрасте мальчик заболевает дифтерией, врачи дают ему не более десяти процентов шансов выжить, а после ночи коллективной молитвы соседей и членов церкви наступает необъяснимое исцеление — эпизод, к которому мать впоследствии будет апеллировать, перефразируя слова пророка Исайи: «Еще до твоего рождения Господь призвал тебя, с рождения Он назвал твое имя». Юношеские годы, проведенные в относительно благополучном колониальном Гонконге, Андерсон намеренно наполняет деталями материального соблазна — Самуил засматривается на роскошные лимузины и мечтает стать одним из гонконгских магнатов, при этом обучаясь стричь волосы однокурсникам ради заработка и развлечения, — чтобы впоследствии показать, как этот же навык парикмахера, приобретенный от скуки, обернется духовным орудием в лагерных бараках спустя четверть века. Психологически убедительно выписан и эпизод первой проповеди, а также сцена сватовства и женитьбы на медсестре Суй Лин в 1951 году, и рождения и ранней смерти первенца-сына, после которой Суй Лин утешает мужа словами, показывающими, что стойкость перед лицом потери была в этой семье укоренена задолго до лагерных испытаний: «Любой отец в Китае хочет, чтобы первенцем был сын… Но подумай, как прекрасно уже сейчас быть уверенными в том, что мы встретим его на небесах!» Именно в этих главах, посвященных, казалось бы, частным и второстепенным обстоятельствам, Андерсон исподволь выстраивает главный тезис книги: стойкость перед лицом тоталитарного насилия не была для героя внезапным даром зрелого возраста, но представляла собой прямое продолжение той же веры, которая с детства учила его видеть руку Провидения в исцелении, в браке, в потере ребенка и в самом призвании к служению.

Далее повествование выводит читателя к 1949 году и провозглашению коммунистического Китая, к возникновению Триединого Патриотического Движения — организации, которую автор описывает подробно и с нескрываемым критицизмом, показывая, как изначально задуманное европейским миссионером девятнадцатого века движение за освобождение китайских верующих от иностранной опеки было превращено новой властью в инструмент государственного контроля над Церковью, возглавляемый впоследствии епископом Дином (Дин Гуансюнем), фигурой, к которой Андерсон и его герой относятся со сложной смесью уважения к личности и принципиального несогласия с институциональной ролью. Именно отказ Самуила Лэма влиться в «Триединство» и его решение весной 1950 года открыть у себя на квартире на улице Да Ма Цай, 35 в Гуанчжоу домашнюю церковь, куда поначалу приходило тридцать человек, становится завязкой всей драмы книги: с этого момента пастор оказывается вне легального поля, а его община — вне закона, определявшего домашние собрания свыше тридцати пяти человек как нелегальные. Испытание веры в условиях, где сама возможность собираться для молитвы объявлена государственным преступлением, — вот тот стержень, вокруг которого выстроено все последующее повествование, и именно здесь обнаруживается основная богословская интуиция автора: подлинность церковного собрания определяется не регистрацией и не институциональным признанием, а самим фактом собрания верных вокруг Слова, — мысль, которую сам пастор Лэм формулирует следователю прямо в лицо: «Церковь — это не тот скромный дом, который вы закрыли… Это истинные христиане, которые собираются вместе для общения и поклонения Господу. Когда вы закрыли нашу церковь, верующие стали собираться в других домах, а люди продолжают интересоваться верой и приходить ко Христу».

Основная часть книги, охватывающая главы с шестой по четырнадцатую, посвящена трем последовательным арестам героя — в 1955, 1957 и, наконец, окончательному аресту в конце 1958 года, за которым последовал внесудебный приговор к двадцати годам исправительно-трудовых лагерей без права обжалования, — и подробнейшему, временами почти невыносимому по своей физиологической конкретности описанию лагерного опыта: работе на чайных и табачных плантациях Шаогуаня, где хрупкий, весивший около сорока пяти килограммов пастор надрывается над мотыгой и ведрами с нечистотами, а затем — пятнадцати годам в угольных шахтах провинции Шаньси, куда его вместе с тремя тысячами других заключенных перебрасывают в 1963 году. Именно в этих главах авторский метод документальной драматизации раскрывается в полной мере: Андерсон реконструирует не только внешние обстоятельства — допросы, так называемые «тесты на выносливость», ночные сеансы идеологической «промывки мозгов», инсценированные показательные собрания, на которых подставные свидетели зачитывают заранее написанные обвинения против пастора, — но и внутреннюю, молитвенную жизнь героя, полностью выстроенную вокруг заученных наизусть библейских текстов, которые со временем начинают стираться из памяти, что становится источником едва ли не большей муки, чем сам физический труд. Кульминацией этой линии служит эпизод, когда новый заключенный тайно проносит в барак Новый Завет и Самуил Лэм в течение нескольких ночей при свете уличного фонаря переписывает Евангелие от Иоанна и Книгу Деяний, пока не оказывается пойман с поличным охранником и не лишается за это должности лагерного парикмахера — единственной привилегии, дававшей ему относительную свободу передвижения и возможность тайного благовестия среди заключенных.

Особого внимания в этой части книги заслуживает подробно реконструированная автором механика следствия и содержания под стражей, которая, вероятно, представляет наибольшую историческую ценность всего повествования. Андерсон показывает, как первые допросы 1955 года велись по ночам, до рассвета, в приемах, которые сами заключенные впоследствии называли «тестом на выносливость»: изматывающие многочасовые сессии, вымогание подписи под заведомо ложным «признанием» под предлогом, что запись останется «конфиденциальной», инсценированные публичные обвинительные собрания, на которых подставные свидетели, никогда не бывавшие в церкви на Да Ма Цай, зачитывали заранее написанные показания, тогда как подлинных прихожан, пытавшихся сказать доброе слово о пасторе, охрана в буквальном смысле стаскивала с трибуны. Особенно выразительна сцена пожилой женщины из общины, которую силой вытолкнули для дачи обвинительных показаний, но которая вместо этого начала свидетельствовать о полученных от пастора духовных благословениях, — деталь, которую Андерсон использует, чтобы показать хрупкость и одновременно неожиданную силу человеческой честности перед лицом тщательно срежиссированного государственного спектакля. Столь же детально прописана сцена судебного заседания 1958 года, где судья обращается к обвиняемому почти отеческим тоном, обещая снисхождение в обмен на признание вины, но, столкнувшись с отказом, обрушивает на него приговор в двадцать лет заключения без права обжалования, — эпизод, который Андерсон намеренно контрастирует с последующим наблюдением героя о том, что подсудимый, не совершивший преступления, находится в более уязвимом положении, чем виновный, потому что лишен самой возможности признать вину и тем самым завершить дело.

Этот сюжет о парикмахерском ремесле — деталь, казалось бы, курьезная, но у Андерсона она приобретает почти провиденциальное значение: подростковое увлечение стрижкой волос сокурсников в Гонконге, о котором автор рассказывает с юмором в третьей главе, спустя десятилетия оборачивается назначением на должность лагерного парикмахера, дающей герою беспрепятственный доступ к сотням заключенных и превращающей парикмахерское кресло в подобие исповедальни. Именно здесь Самуил формулирует свое понимание тайного свидетельства о вере в условиях тоталитарного надзора, ставшее одним из богословских лейтмотивов книги: не проповедовать открыто, но ждать, пока собеседник сам «откроет окно» для разговора о вере, никогда не брать на себя инициативу первым, полагаясь на водительство Духа Святого, а не на собственную настойчивость, — принцип, который сам герой резюмирует так: «Дух Святой не является орудием в наших руках. Мы являемся орудием в Его руках». Показательно и то, как Андерсон вплетает в лагерное повествование библейский образ Иова: пастор Лэм, по признанию автора, никогда специально не заучивал книгу Иова наизусть, но интуитивно черпал из ее логики утешение, повторяя про себя: «Но Он знает путь мой; путь испытает меня, — выйду, как золото».

Отдельного богословского комментария заслуживает сквозная для всей лагерной части книги тема памяти как формы присутствия Слова Божьего там, где само Слово физически недоступно. Андерсон неоднократно возвращается к тому, как герой, лишенный Библии на протяжении многих лет, восстанавливает в памяти порядок книг Ветхого Завета, с трудом припоминая содержание малых пророков, и приходит в отчаяние, обнаружив, что забыл, о чем говорится в Книге пророка Авдия, — а затем испытывает почти детский восторг, когда стих все же всплывает в памяти. Этот мотив «Библии, сокрытой в сердце», выраженный самим героем в характерной фразе «У меня была Библия, сокрытая в моем сердце», подводит читателя к небезынтересному богословскому наблюдению о природе Писания в условиях, исключающих институциональный доступ к тексту: для Андерсона, а вслед за ним и для его героя, память, заученная в годы свободы, оказывается не второсортным суррогатом подлинного изучения Библии, а полноценным вместилищем присутствия Слова, требующим, впрочем, постоянного духовного усилия по поддержанию его в целости, — своего рода аскетическая практика, роднящая книгу с традицией восточно-христианского delaniya памяти сердечной, хотя сам Андерсон, разумеется, никак не соотносит опыт своего героя с этой традицией, оставаясь в границах евангельского протестантского словаря.

Постепенно, по мере продвижения книги через тринадцатую и четырнадцатую главы, повествование достигает своей эмоциональной низшей точки: в 1978 году, в момент долгожданного освобождения после двадцати одного года заключения, Самуил Лэм, вернувшись в родной дом на Да Ма Цай, узнает от сестры, что его жена Суй Лин, ради которой он хранил веру и надежду все эти годы, скончалась годом ранее, а он ничего об этом не знал. Сцена возвращения — сначала радостная встреча с престарелой, умирающей матерью, а затем внезапное, обрушивающееся на героя известие о смерти жены — написана Андерсоном с подлинным драматургическим мастерством и без сентиментального нажима, и именно здесь книга поднимается на уровень настоящей человеческой трагедии, а не только назидательного жизнеописания: «Долгие годы тюрьмы уже не казались более жестокими и зловещими, чем внезапная потеря надежды и радости». Пятнадцатая и шестнадцатая главы посвящены медленному, осторожному восстановлению служения — от первых уроков английского языка, перетекающих в краткие проповеди для двух-трех обращенных, до постепенного возрождения общины на Да Ма Цай, которая за десятилетие вырастет из четырех человек в 1980 году до тысячи с лишним к концу восьмидесятых, — а заключительные главы, с семнадцатой по двадцать первую, и эпилог переносят действие в эпоху международной известности героя: визиты представителей администрации Рональда Рейгана, привозивших пастору в подарок подписанную Библию и ручку из Овального кабинета, приезд Билли Грэма и астронавта Джеймса Ирвина, публикация статьи о церкви на Да Ма Цай в «Вашингтон Пост» в 1988 году, — вплоть до внезапного полицейского рейда в феврале 1990 года, описанного в эпилоге от первого лица самого автора, побывавшего в доме пастора вскоре после конфискации всей церковной библиотеки, магнитофонов и подаренной президентской Библии.

На протяжении всего повествования Андерсон последовательно проводит несколько богословских линий, которые в совокупности образуют не систематическое богословие, а скорее прикладную, пасторски выверенную теологию страдания, вполне укорененную в консервативной евангельской традиции. Первая из них — представление о страдании как необходимом условии зрелой веры, сформулированное самим героем в проповеди, произнесенной задолго до его собственных испытаний: «Христианин, который не страдал… как ребенок без обучения. Такие христиане не могут получить или понять всю полноту Божьих благословений». Вторая — доктрина провиденциального водительства, снимающая вопрос теодицеи не через логическую аргументацию, а через практику непрестанного цитирования обетований («Все могу в укрепляющем меня Иисусе Христе», «Все содействует ко благу любящим Бога»), которые в устах героя выполняют функцию не столько богословского довода, сколько духовного противоядия против отчаяния. Третья линия касается отношения христианина к государственной власти и представляет собой практическое приложение библейского образа Даниила: подчинение всем законам страны, кроме тех, что прямо запрещают поклонение Богу, — позиция, которую Самуил Лэм формулирует почти буквально по тексту тринадцатой главы Послания к Римлянам и которую он сохраняет неизменной даже в разговоре со студентами университета в разгар волнений на площади Тяньаньмэнь, советуя им, по примеру Даниила, подчиняться правительству вплоть до момента прямого конфликта с волей Божией. Наконец, четвертая линия — экклезиологическая: противопоставление зарегистрированной, лояльной государству Церкви Триединства и незарегистрированных домашних церквей выстроено у Андерсона не как принципиальный догматический раскол, а как трагическое historical обстоятельство, в котором подлинность общины определяется не легальным статусом, а верностью Писанию, при этом сам пастор Лэм неизменно подчеркивает, что не считает всех служителей «Триединства» лжеучителями, но настаивает на необходимости различения духов, ссылаясь на слова апостола Петра о лжепророках.

Аудитория, для которой эта книга представляет наибольшую практическую и духовную ценность, довольно широка, но неоднородна по характеру пользы, которую разные ее сегменты могут извлечь из чтения. Пасторам и церковным служителям, несущим служение в условиях institutional давления, ограничений или прямого противостояния государственным структурам, книга предлагает не столько богословские аргументы, сколько живую феноменологию пасторского выживания: как удерживать общину в единстве в условиях постоянной угрозы ареста, как выстраивать отношения с представителями власти, сохраняя одновременно принципиальность и элементарную мудрость змия, как вести многолетнее незримое ученичество отдельных душ в обстоятельствах, полностью исключающих привычные формы наставничества. Студентам богословия и историкам церкви книга дает — при всей своей популярной, беллетризованной форме — ценный первичный материал по истории протестантизма в коммунистическом Китае, по внутренней логике конфликта между официальным Триединым Патриотическим Движением и движением домашних церквей, по механике идеологической работы трудовых лагерей, хотя, разумеется, к этому материалу следует относиться с той же осторожностью, с какой историк относится к любому мемуарному свидетельству, литературно обработанному сторонним автором спустя десятилетия после событий. Мирянам, переживающим личные испытания, потерю близких, длительные периоды духовной сухости или физической немощи, книга способна дать то, что дает вся традиция житийной и мартирологической литературы, — не разрешение интеллектуальной проблемы страдания, а живой образец того, как вера способна удерживать человека изнутри разрушительных обстоятельств. Наконец, читателям, интересующимся феноменом гонимой Церкви в более широком плане — будь то в связи с современным положением христиан в странах с ограничениями религиозной свободы или из общего интереса к истории христианства двадцатого века, — книга предлагает один из наиболее детально документированных портретов подобной судьбы, сопоставимый по значению с историями Ричарда Вурмбранда или Ванга Мингдао, к которому сам пастор Лэм относился как к духовному наставнику и образцу.

Сильные стороны книги следует признать значительными и заслуживающими высокой оценки. Прежде всего, это подлинность и конкретность фактуры: Андерсон не довольствуется общими фразами о гонениях, но воссоздает физиологически точную, лишенную героического глянца картину лагерного труда — вплоть до сцены с ведрами нечистот на табачной плантации, которую иной агиограф счел бы недостойной жития, но которая как раз и придает повествованию убедительность подлинного документа, а не благочестивой легенды. Во-вторых, автору удается на редкость тонкий психологический портрет героя, лишенный как жесткой идеализации, так и скептической дистанции: Самуил Лэм показан человеком физически слабым, временами испытывающим страх, сомнение и усталость, чья вера не была застывшей уверенностью, но постоянно возобновляемым усилием доверия, что делает книгу куда более убедительной, чем большинство образцов подобной агиографической литературы, где герой предстает лишенным всякой человеческой уязвимости. В-третьих, композиционное решение вставить в основное повествование целый ряд параллельных историй — судьбу катехизатора со сломанной спиной, чудесно исцеленной после избиения милицией, судьбу неверующего чиновника, чья жена сходит с ума от чувства вины за его службу, — придает книге объем панорамы всего китайского домашнего церковного движения, а не только биографии одного человека, и в этом смысле заглавие «пастор и подпольная церковь Китая» полностью оправдано содержанием. В-четвертых, нельзя не отметить историческую ценность зафиксированных в книге деталей международного внимания к пастору Лэму — визитов представителей администрации Рейгана и Буша, Билли Грэма, астронавта Ирвина, — которые документируют небезынтересный эпизод холодной войны в его религиозном измерении, когда судьба одного гуанчжоуского пастора становится предметом дипломатического интереса великой державы.

Следует отметить также и то, с каким тактом, избегая дешевого мелодраматизма, Андерсон обращается с самыми болезненными эпизодами биографии — прежде всего со сценой известия о смерти Суй Лин, — предпочитая сдержанную констатацию факта избыточному нагнетанию сентиментальности, что в жанре, традиционно склонном к слезливой назидательности, само по себе является немалой литературной удачей и свидетельствует о художественном вкусе автора, не изменяющем ему даже в точках наивысшего эмоционального напряжения повествования.

Вместе с тем критический анализ книги обязывает указать и на ее слабые стороны, которые касаются как метода, так и содержания. Прежде всего, необходимо со всей ясностью признать жанровую двусмысленность повествования: Андерсон реконструирует внутренние монологи, диалоги двадцати-тридцатилетней давности и даже мельчайшие детали интерьера с такой степенью подробности (тон голоса следователя, положение мебели в камере, оттенок света уличного фонаря), что читатель неизбежно задается вопросом о границе между документальной реконструкцией по свидетельству очевидца и литературным домысливанием автора, стремящегося к драматическому эффекту; книга нигде не поясняет методологически, в какой мере диалоги воспроизведены дословно по памяти героя, а в какой реконструированы автором на основе общего смысла произошедшего, и это принципиальное умолчание ослабляет ее источниковедческую надежность, хотя, разумеется, не отменяет ценности зафиксированных в ней фактов и хронологии. Во-вторых, богословская позиция книги представлена не путем аргументированного изложения, а путем внушения через многократное повторение одних и тех же библейских формул и обетований, что делает произведение эффективным как назидательное чтение, но малопригодным как источник богословской рефлексии: вопросы, которые неизбежно возникают у вдумчивого читателя — почему Бог позволил двадцать лет разлуки супругов закончиться смертью жены прежде воссоединения, как соотносится доктрина провиденциального водительства с реальностью тысяч менее известных верующих, чьи страдания не увенчались ни международным признанием, ни ростом общины, — остаются у автора без сколько-нибудь серьезного богословского осмысления и растворяются в общем тоне непрерывного триумфального «аллилуйя». В-третьих, изображение противостояния домашних церквей и Триединого Патриотического Движения выстроено у Андерсона достаточно однобоко: несмотря на отдельные оговорки о том, что не все служители официальной Церкви являются «лжепророками», общая тональность книги рисует ТПД почти исключительно как инструмент государственного насилия и духовного компромисса, тогда как более взвешенный историко-богословский анализ (к которому сам автор в конце книги словами гонконгского лидера все же частично прибегает, выделяя три различных уровня внутри организации) требовал бы куда более развернутого и беспристрастного рассмотрения мотивов и духовной судьбы тех тысяч пасторов, кто остался в легальном поле не из трусости, но из иных пастырских соображений. В-четвертых, статистические и фактологические утверждения книги — прежде всего упомянутая ссылка на некое «уважаемое западное агентство», якобы установившее, что в Китае ежедневно обращается двадцать тысяч человек, — приводятся без указания источника и без критической проверки, что типично для жанра миссионерской пропагандистской литературы своего времени, но недопустимо для строгого исторического или социологического анализа, и современный читатель обязан относиться к подобным цифрам со значительной осторожностью. Наконец, книга почти полностью обходит стороной вопрос о более широком богословском осмыслении отношений Церкви и государства за пределами упрощенной дихотомии Даниила и Вавилона: сложные случаи, когда границы гражданского повиновения и духовного противления оказываются куда менее очевидны, чем в биографии образцового героя, автором не рассматриваются вовсе, оставляя читателя без инструментария для применения уроков этой конкретной судьбы к менее однозначным ситуациям собственной жизни.

К этому необходимо добавить и наблюдение более общего, жанрового порядка: при всей эмоциональной убедительности образа Суй Лин книга почти не дает ей собственного голоса — читатель видит ее исключительно глазами мужа, как воплощение кроткой стойкости и безмолвной жертвенности, но собственные сомнения, страхи или духовные искания этой женщины, прожившей двадцать лет практического вдовства при живом муже и в одиночку поднявшей детей, остаются за пределами авторского внимания, что превращает ее в функциональный, хотя и трогательный, литературный образ идеальной пасторской жены, а не в самостоятельную личность, — вопрос, который наверняка возникнет у современного читателя, воспитанного на куда более чувствительном к подобным умолчаниям историографическом и биографическом письме. Аналогичным образом остается практически нераскрытой судьба детей пастора, Анны и Еноха, выросших без отца и потерявших мать, — они появляются на страницах книги эпизодически, как свидетельство благополучного финала, но их собственный духовный и психологический опыт взросления в тени отсутствующего героя автора, по-видимому, не интересует вовсе. Наконец, стоит указать и на общий агиографический тон повествования, который, при всей своей психологической убедительности в частностях, все же не оставляет читателю пространства для сомнения в конечной оценке героя: Самуил Лэм у Андерсона неизменно прав в богословских спорах, неизменно находчив перед лицом следователей и неизменно вознагражден за свою стойкость видимым процветанием общины, — драматургическая логика, которая по-человечески понятна в биографии, писавшейся при живом герое и с его непосредственным участием, но которая невольно сглаживает те более трудные вопросы о цене, о неопределенности исхода и о судьбах менее удачливых собратьев по вере, которые сам текст лишь мельком, но проговаривает.

В итоге книга Кена Андерсона «Бесстрашный, как Агнец» представляет собой яркий и добротно исполненный образец евангельской документальной биографии, ценность которой заключается не в систематической богословской глубине, а в живом, детально прописанном свидетельстве о том, как конкретный человек на протяжении более чем полувека удерживал веру и пастырское призвание вопреки тюрьме, лагерям, потере семьи и государственному давлению. Для богословского клуба, ищущего пищу не только для интеллектуальной, но и для духовной рефлексии, эта книга способна послужить прекрасным поводом для разговора о теологии страдания, о природе церковного собрания вне институциональных рамок и о том, какую цену подлинность христианского свидетельства может потребовать от человека в условиях, весьма далеких от комфортного западного христианства, — при том понимании, что за эмоциональной силой повествования читателю следует сохранять трезвость историка и не принимать литературно обработанное житие за исчерпывающий и беспристрастный исторический документ.