Андреев - Еврейские цари и первосвященники

Книгу «Еврейские цари и первосвященники: жизнь, быт и нравы», подготовленную А. Р. Андреевым и выпущенную московским издательством «Крафт+» в 2007 году, необходимо с самого начала правильно определить в жанровом отношении. Перед нами не авторская монография, развивающая единую исследовательскую гипотезу, а обширная хрестоматия, в которой собраны труды нескольких отечественных историков и библеистов XIX — первой половины XX века. В нее вошли фрагмент «Истории древнего Востока» В. И. Авдиева, работы С. А. Терновского о географии, хозяйстве и семейной жизни Палестины, исследование И. Г. Троицкого об общественном строе древних евреев, два сочинения Я. А. Богородского — «Соломон внебиблейский» и «Еврейские цари», труд А. Миролюбова «Быт еврейских царей», а также очерк Т. Будкевича о синедрионе и первосвященниках. Уже этот состав показывает, что книга представляет интерес не только как реконструкция древнеизраильской истории, но и как своеобразный памятник развития русской библейской науки. В одном томе соседствуют дореволюционная православная библейская археология, конфессиональная апологетика, сравнительно-историческое исследование и советская материалистическая историография. Благодаря этому издание оказывается внутренне неоднородным, иногда противоречивым, но именно эта неоднородность делает его содержательно насыщенным: один и тот же библейский мир предстает то как пространство действия Божьего Промысла, то как результат социально-экономического развития, то как система права и религиозных институтов, то как предмет этнографического описания.

Главный вопрос, объединяющий помещенные в сборнике работы, можно сформулировать как вопрос о том, каким образом священная история Израиля воплощалась в конкретных формах человеческого существования. Авторы интересуются не только последовательностью царствований, войн, реформ и династических конфликтов, но также землей, климатом, сельским хозяйством, семейными обычаями, правом собственности, судебной практикой, царским двором, архитектурой дворцов, придворным церемониалом, священническими облачениями и устройством синедриона. Поэтому книга раскрывает материальную и институциональную «плоть» библейского повествования. Ее богословская ценность состоит в том, что она показывает: за такими категориями, как Завет, теократия, царство, пророчество, храм и священство, стояли не отвлеченные понятия, а жизненные отношения, социальные обязанности и политические структуры. Вместе с тем методы авторов существенно различаются. Авдиев исходит из историко-материалистической схемы, объясняя религию и государственность экономическими отношениями и классовой борьбой. Терновский, Троицкий, Богородский, Миролюбов и Будкевич в разной степени опираются на канонический авторитет Писания, рассматривая историю Израиля как осуществление Божественного замысла. Особенно отчетливо свою позицию формулирует Богородский: «Мы положили в основание своей работы текст канонических книг св. Писания, как заключающий в себе безусловную истину, и твердое воззрение православного богословия на происхождение и состав канонических книг». Таким образом, читатель встречается не с одной методологией, а с принципиальным спором о том, чем является Библия для историка: поздним и многократно редактировавшимся источником, требующим радикального критического разложения, или богодухновенным свидетельством, историческая достоверность которого должна быть защищена и раскрыта.

Открывающий книгу очерк В. И. Авдиева «Древняя Палестина» задает широкий географический, археологический и социально-экономический фон. Автор начинает с природных условий страны, разделяя ее на средиземноморское побережье, западное плоскогорье, Иорданскую долину и заиорданские возвышенности. Такое описание имеет не только справочный смысл. Авдиев стремится показать, что различия между плодородными низменностями, сухими степями и горными областями обусловили сочетание земледелия и скотоводства, затрудняли политическое объединение страны и делали Палестину одновременно естественно обособленной и открытой международным влияниям. Недостаток древесины и металлических руд, наличие строительного камня и глины, прохождение торговых путей между Египтом и Сирией рассматриваются как факторы, определявшие хозяйственную специализацию и внешние связи населения. Далее автор обозревает результаты раскопок Гезера, Лахиша, Иерихона, Мегиддо, Бет-Шана, Самарии и Иерусалима. Археология служит у него средством вывести историю Палестины за пределы библейского рассказа и включить ее в общую историю древнего Ближнего Востока. Ханаанская культура предстает не изолированной, а находящейся под сильным воздействием Египта, Месопотамии, Сирии и эгейского мира.

Раздел о письменных источниках особенно ясно обнаруживает советский характер очерка. Библия определяется как сложный сборник мифологических, законодательных, поэтических, пророческих и исторических произведений, сформировавшийся в результате длительной редакционной работы. Авдиев принимает классическую документарную гипотезу, ссылается на Спинозу, Астрюка, де Ветте и Велльгаузена, а конфессиональное использование археологии обвиняет в стремлении подтвердить религиозные догматы. Его полемика с «буржуазными историками» сегодня звучит столь же идеологически, как и критикуемая им апологетика. Однако за этой риторикой стоит важное требование сопоставлять библейский текст с египетскими, ассирийскими, вавилонскими, хеттскими и западносемитскими свидетельствами. Обращаясь к этнической истории Палестины, Авдиев говорит о хананеях, амореях, филистимлянах и хабиру, причем отождествление последних с древними евреями воспроизводит распространенную, но ныне далеко не бесспорную гипотезу. Завоевание Ханаана изображается как продолжительный процесс проникновения и борьбы племенных групп, а не как единая молниеносная кампания. В хозяйственной истории автор прослеживает переход от кочевого скотоводства к оседлому земледелию, возникновение частного землевладения, имущественное расслоение, долговую зависимость и рабство. Монархия возникает в его изложении под двойным давлением: внешней военной угрозы, прежде всего филистимской, и внутренней потребности состоятельных слоев в более сильном государственном аппарате.

Истории Саула, Давида и Соломона у Авдиева подчинены этой социальной схеме. Саул выступает военным вождем переходной эпохи, Давид — создателем централизованной державы, а Соломон — организатором разветвленного аппарата управления, торговли, строительства и налогообложения. Храм, дворец, крепости и международные связи показывают достигнутый государством уровень, но одновременно принудительные работы, налоги и царская роскошь создают предпосылки будущего раскола. Разделение царства объясняется не только ошибками Ровоама, но долговременным противоречием между северными племенами и Иудеей. Пророки истолковываются прежде всего как социальные обличители, выступавшие против эксплуатации бедных, земельных захватов и придворной роскоши, хотя их идеал возвращения к патриархальной простоте оценивается как исторически консервативный. Падение Израиля и Иудеи связывается с внутренними конфликтами и экспансией Ассирии и Вавилона. В заключительном разделе религия Израиля описывается как эволюция от племенных культов и почитания природных сил к исключительному почитанию Яхве и позднему монотеизму. Это наиболее богословски проблемная часть очерка: религиозная вера почти полностью редуцируется к отражению хозяйственных и классовых отношений. И все же материал Авдиева полезен, поскольку заставляет увидеть политическую цену монархического величия и социальную направленность пророческой проповеди, которые конфессиональная традиция иногда недостаточно учитывала.

После материалистической реконструкции Авдиева книга резко меняет тональность, переходя к работам С. А. Терновского. Его «Земля Обетованная» принадлежит традиции библейской географии, в которой физический ландшафт читается одновременно исторически и провиденциально. Описывая границы Палестины, горы, равнины, реки, озера, климатические зоны, флору и фауну, Терновский видит в положении страны осуществление особого Божественного замысла. Он пишет: «Такое обособленное положение св. земли весьма много могло содействовать сохранению в ней истинной веры», а ее расположение «в центре древнего мира» позволяло избранному народу передать другим народам «сокровище Божественного учения». География тем самым превращается в богословие пространства. Земля одновременно отделяет Израиль от языческого мира и ставит его на перекрестке древнейших цивилизаций. Терновский постоянно связывает ветхозаветную топографию с евангельскими событиями: Галилея, Иордан, Иерусалим, Елеонская гора и другие места оказываются частями единой истории спасения. Подобный подход способствует цельному прочтению обоих Заветов, хотя некоторые локализации, опирающиеся на предания паломников и науку XIX века, сегодня требуют пересмотра.

В работе «Занятия жителей Палестины» Терновский переходит от пространства к повседневному труду. Он подробно описывает земледельческий год, зависимость урожая от ранних и поздних дождей, пахоту, сев, жатву, молотьбу, хранение зерна, культивирование винограда и маслин. Особое значение имеет объяснение библейской образности. Пшеница и плевелы, гумно и веяние, виноградник и точило, пастух и стадо перестают быть для читателя отвлеченными поэтическими символами и возвращаются в ту хозяйственную среду, из которой они возникли. Затем рассматриваются скотоводство, рыболовство, ремесла и торговля. Автор показывает, что пастушеский образ жизни продолжал определять самосознание Израиля даже после перехода к земледелию и городской культуре. В очерке о пище, жилищах и одежде реконструируются способы приготовления хлеба, употребление вина и масла, порядок трапез, устройство шатров и домов, предметы домашней обстановки, формы одежды, украшения и обычаи омовения. Эта часть книги особенно полезна для проповедников и преподавателей, поскольку позволяет избегать анахроничного перенесения современных бытовых представлений в библейский текст.

Очерк Терновского о семейном быте евреев завершает его движение от земли и хозяйства к дому. Здесь рассматриваются родственные связи, власть главы семьи, обручение, брачный договор, приданое, свадебные обычаи, многоженство, развод, положение детей, слуг и рабов. Автор стремится показать сравнительную гуманность Моисеева законодательства, особенно в защите зависимых членов общества, регулировании рабства и предоставлении субботнего покоя. Это наблюдение не лишено оснований: в сравнении со многими древневосточными системами библейский закон действительно ограничивает произвол и связывает социальную этику с памятью об исходе из Египта. Однако апологетическая установка иногда заставляет Терновского смягчать реальные асимметрии древнего общества. Рабство остается рабством, патриархальная власть — властью, а полигиния и возможность развода преимущественно по инициативе мужчины создают условия, которые нельзя исчерпывающе оценить ссылкой на историческую относительную гуманность. Для богословского чтения здесь необходимо различать непреходящее нравственное направление закона и культурные формы, в которых оно осуществлялось в древнем Израиле.

Центральное место в первой половине сборника занимает обстоятельный труд И. Г. Троицкого «Общественный быт древних евреев». Его достоинство заключается в систематичности. Автор начинает с тезиса, что общественная жизнь складывается из семейных, гражданских и государственных отношений, после чего рассматривает каждый круг в отдельности. В первой главе семья определяется как первоначальная основа общества и религиозного воспитания. Брак выводится из порядка творения, поэтому моногамия понимается как изначальная норма, тогда как многоженство и развод — как исторические отступления, терпимые вследствие нравственной немощи. Троицкий анализирует запреты на близкородственные союзы, процедуру обручения и заключения брака, левират, полигинию, развод, рождение и воспитание детей. Его истолкование явно христианское: ветхозаветные установления рассматриваются не как конечный идеал, а как этап педагогического водительства, получающий свое завершение в новозаветном восстановлении брачного замысла. Вместе с тем автор иногда слишком быстро гармонизирует различающиеся правовые и повествовательные традиции Писания, не всегда признавая внутреннюю историческую динамику самих библейских законов.

Во второй главе Троицкий исследует устройство израильского общества. Принципиальное значение имеет его утверждение: «Десятисловие содержит средоточие норм общественного права древних евреев как народа теократического, а “Книга завета” — применение этих норм к частным сторонам и явлениям общественной жизни». Это наблюдение позволяет увидеть органическую связь между культом и этикой. Заповеди о Боге не отделяются от заповедей о ближнем; личная безопасность, собственность, наследование, сексуальная нравственность и забота о бедных входят в содержание заветной верности. Автор последовательно разбирает положение пришельцев, кровную месть и города убежища, ответственность за телесный ущерб, охрану собственности, правила наследования и первородства, защиту нравственной чистоты, обязанности по отношению к вдовам, сиротам и нуждающимся, санитарные постановления, погребальные обычаи. Важной чертой его анализа является стремление показать, что закон не только карает зло, но и воспитывает народ в милосердии. Однако термин «теократия» у Троицкого порой приобретает слишком стройный и статичный смысл. Реальная история Израиля, представленная в библейских книгах, свидетельствует не о беспрепятственном функционировании идеального священного общества, а о постоянном конфликте между заветной нормой и человеческой практикой.

Третья глава посвящена государственности. Троицкий прослеживает путь от родоплеменного управления и эпохи судей к монархии, а затем к послепленной общине. Царская власть признается исторически необходимой, но никогда не становится абсолютной: царь остается под законом Божьим, а пророк получает право обличать его от имени Господа. В этом отношении древнеизраильская монархия принципиально отличается от сакрализованных деспотий окружающего мира, где воля правителя сама могла считаться источником права. Далее рассматриваются старейшины, судьи, царские должностные лица, послепленное управление, местные суды и синедрион. Большое внимание уделяется процессуальным нормам, свидетельским показаниям, уголовным и неуголовным наказаниям, смертной казни, распятию, повинностям и военной организации. Автор широко использует Иосифа Флавия, Мишну, Талмуд и сравнительный древневосточный материал. Благодаря этому его труд остается ценным справочником, хотя читатель должен учитывать, что поздние раввинистические нормы не всегда могут без оговорок переноситься в эпоху Моисея, судей или ранней монархии.

Следующий раздел, «Соломон внебиблейский» Я. А. Богородского, заметно отличается от предшествующих этнографических и юридических очерков. Перед нами раннее исследование истории восприятия библейского персонажа. Сначала автор очерчивает образ Соломона в Писании: мудрый судья, строитель храма, мирный государь, покровитель торговли и культуры, но одновременно человек, подвергшийся искушению богатством, политическими браками и религиозным синкретизмом. Затем он переходит к еврейским, мусульманским, славянским и западноевропейским легендам, где Соломон становится повелителем духов, знатоком языка животных, обладателем чудесного перстня, строителем, которому подчиняются демоны, и универсальным мудрецом, разгадывающим загадки. Богородский не отбрасывает эти предания как бессмысленные фантазии. Напротив, он заявляет: «Легенда — дух, а надпись — буква; легенда — сама живое слово». При всей чрезмерности такой формулы в ней заключена важная герменевтическая мысль: предание может сообщать не столько точные сведения о событии, сколько свидетельство о том, какое впечатление личность оставила в коллективном сознании.

В результате исследование легенд превращается у Богородского в анализ религиозной психологии. Соломон привлекает народное воображение тем, что в нем соединяются мудрость, могущество, богатство, международная слава и тайное знание. Давид, с его покаянием, псалмами и напряженной духовной жизнью, оказывается нравственно глубже, но менее удобен для фольклорной героизации. Поэтому внебиблейский Соломон постепенно превращается в образ идеального земного властителя и мага. Богородский видит в этом опасность подмены духовного мессианизма политическим и чудесно-материальным ожиданием. Его противопоставление духовного Давида и внешне блистательного Соломона местами слишком схематично, а рассуждения о «толпе» несут на себе печать интеллектуального патернализма XIX века. Тем не менее сама постановка вопроса остается плодотворной: история библейского образа не заканчивается формированием канона, но продолжается в интерпретациях, легендах и культурной памяти.

Самая обширная часть сборника — «Еврейские цари» Богородского — представляет собой религиозно-психологическую историю Саула, Давида и Соломона. Во введении автор раскрывает свое понимание библейской историографии: она сосредоточена вокруг избранных Богом личностей, через которых осуществляется водительство народа. «Она есть не столько история самостоятельного развития народной жизни, сколько история попечения Промысла Божьего об избранном народе», — пишет он. Цель исследования поэтому состоит не только в восстановлении политических событий, но в создании нравственных портретов царей, в выявлении их отношения к Божьему призванию, успеху, страданию, греху и покаянию. Богородский сознательно дистанцируется как от некритической идеализации библейских праведников, так и от рационалистического стремления лишить их религиозного величия. Его метод можно назвать конфессиональной исторической характерологией: повествовательные детали Писания используются для реконструкции темперамента, воли, способа мышления и духовной направленности каждого царя.

Предыстория монархии описывается как период нравственной и политической раздробленности. Просьба народа о царе оценивается двойственно. В ней присутствует недоверие к непосредственному Божьему правлению и желание уподобиться окружающим народам, но сама монархия допускается Промыслом как средство сохранения единства и исполнения мессианического замысла. Эта двойственность становится ключом ко всему дальнейшему изложению. Царь необходим, но опасен; он помазан Богом, но не обладает правом выйти из повиновения закону; его власть священна, но именно поэтому подлежит особенно строгому нравственному суду. Пророчество сохраняет свободу перед престолом и представляет высший авторитет Завета. Богословски это одна из сильнейших линий книги: сакральность власти не оправдывает произвола, а, напротив, увеличивает ответственность правителя.

В образе Саула Богородский соединяет трагическое величие и нравственную несостоятельность. Первый царь обладает физической силой, воинской храбростью, первоначальной скромностью и способностью объединить Израиль перед лицом врагов. Его нельзя свести к роли неудачного предшественника Давида. Он действительно создает военную монархию и защищает народ. Но в его религиозности автор видит преобладание внешней формы над внутренним послушанием. Самовольное жертвоприношение, неполное исполнение повеления об Амалике, попытка оправдать себя перед Самуилом обнаруживают не просто отдельные ошибки, а неспособность отказаться от собственной воли. Постепенно мужество превращается в подозрительность, ревность к Давиду — в навязчивую страсть, а забота о престоле — в преследование невиновного. Богородский подробно разбирает отношения Саула с Ионафаном, убийство священников Номвы, обращение к волшебнице в Аэндоре и гибель на Гелвуе. Иногда его психологические диагнозы выходят за пределы того, что можно уверенно вывести из текста, но итоговый портрет сохраняет трагическую глубину: Саул погибает не потому, что был лишен даров, а потому, что не позволил дарованию быть преобразованным послушанием.

Давид предстает как центральная положительная фигура исследования, но не как безгрешный герой. Богородский прослеживает его путь от пастуха и победителя Голиафа через придворную службу, дружбу с Ионафаном, бегство от Саула и жизнь среди воинов-пришельцев к воцарению в Хевроне, объединению колен и завоеванию Иерусалима. Военные и административные способности Давида соединяются с поэтической восприимчивостью, даром дружбы и живым сознанием зависимости от Бога. Перенесение ковчега и организация богослужения получают у автора не меньшее значение, чем победы и государственное строительство. Особое место занимает завет о доме Давида, благодаря которому история царя приобретает мессианическое измерение. Однако рассказ о Вирсавии и Урии не смягчается: преступление Давида показано как злоупотребление властью, разрушившее нравственный порядок его дома. В то же время реакция на обличение Нафана становится решающим отличием Давида от Саула. Оба согрешают, но Давид принимает суд Божий, не пытаясь сохранить перед пророком видимость правоты. Последующие трагедии — насилие Амнона, месть и восстание Авессалома, конфликт с Иоавом, перепись народа — рассматриваются одновременно как последствия греха и как школа смирения. Автор склонен идеализировать внутреннюю цельность Давида, однако ему удается показать, что библейская святость заключается не в отсутствии падений, а в способности к правдивому покаянию и возвращению к Богу.

Портрет Соломона строится на контрасте с Давидом. Богородский подробно излагает борьбу за престол, роль Вирсавии и Нафана, устранение Адонии и других противников, молитву о мудрости, знаменитый суд, административное разделение страны, международные союзы, торговлю, храмовое и дворцовое строительство, прием царицы Савской и расцвет книжной культуры. Соломон воплощает разум, систематичность и способность управлять сложным государством. Вместе с тем в его мудрости автор видит опасность интеллектуальной автономии. Если Давид живет сердцем перед Богом, то Соломон постепенно начинает рассчитывать, организовывать и наслаждаться так, словно политический успех сам по себе гарантирует благословение. Умножение жен, богатства и коней прямо противопоставляется требованиям Второзакония. Международные браки становятся проводниками чужих культов, а строительство и роскошь требуют тяжелых повинностей. Богородский принимает традиционное авторство Екклесиаста и видит в книге свидетельство позднего покаяния царя. Современная библеистика не может считать эту атрибуцию доказанной, но богословская логика автора ясна: мудрость, оторванная от страха Божия, приходит к переживанию суеты, и только признание конечности земных достижений возвращает человека к истине.

Таким образом, три царя образуют у Богородского своеобразную духовную типологию. Саул олицетворяет силу без устойчивого послушания, Давид — живую веру и сердце, способное каяться, Соломон — блестящий разум, которому угрожает самодостаточность. Подобная схема несколько упрощает исторические личности, но обладает большой педагогической выразительностью. Она помогает понять, почему библейское повествование оценивает царей не по размерам территории, числу построек или дипломатическим успехам, а по верности Завету. Богословский центр монархической истории находится не в государственном величии, а в вопросе, слушает ли помазанник слово Божие. Именно поэтому пророк может быть внешне слабее царя, но обладать более высоким авторитетом, а раскаявшийся грешник может оказаться ближе к идеалу правителя, чем безупречный администратор.

Труд А. Миролюбова «Быт еврейских царей» дополняет биографическое исследование Богородского институциональной и археологической перспективой. Первая часть посвящена вступлению царя на престол. Автор сопоставляет предупреждение Самуила о «правах царя» с требованиями Второзакония и предлагает различать нормативную теократическую модель и фактические обычаи восточной монархии. Царь избирается Богом, должен принадлежать к народу Завета, не умножать коней, жен и серебра, собственноручно переписывать закон и постоянно читать его. Власть исходит не от произвольной воли толпы и не от природной святости династии, а от Божественного призвания, подтверждаемого пророческим помазанием и народным признанием. Миролюбов рассматривает избрание, помазание, заключение завета между царем и народом, возведение на престол, вручение знаков власти, возгласы в честь нового правителя и сопровождавшие церемонию пиршества. Особенно значимо его понимание помазания: оно не превращает царя в безответственного сакрального деспота, но посвящает его на служение воле Божьей.

Во второй части Миролюбов исследует внешнее положение царя и развитие двора. Между Саулом, который еще сохраняет простоту племенного вождя, и Соломоном с его дворцами, охраной, чиновниками и международным церемониалом пролегает огромная дистанция. При Давиде формируется постоянная дружина, появляются военачальники, писцы, советники и распорядители царского имущества. При Соломоне двор приобретает черты развитой восточной монархии, испытывая финикийское и более широкое международное влияние. Автор подробно говорит о телохранителях, скороходах, военных и гражданских должностях, царском суде, порядке доступа к правителю, престолонаследии и борьбе придворных групп. За множеством antiquarian деталей просматривается важная богословская тема: неизбежное институциональное развитие монархии сопровождается ее постепенной «ориентализацией». Чем больше израильский царь становится похож на правителей соседних народов, тем сильнее опасность утраты его служебного, подзаконного характера.

Заключительная часть Миролюбова посвящена домашнему быту царей. Здесь реконструируются дворец Соломона, дом из Ливанского леса, зал суда, внутренние дворы, женские помещения, сады, водные сооружения, царская одежда, трон, скипетр, колесницы, пиры, музыка и погребальные церемонии. Рассматриваются состав гарема, отношения между царскими женами и детьми, положение слуг и придворных, источники доходов, налоги, дань, торговля и царские владения. Этот материал не является простым приложением к политической истории. Архитектура и церемониал выражают богословие власти. Простота Саула соответствует еще неразвитой монархии, двор Давида отражает процесс централизации, а великолепие Соломона демонстрирует как высшую точку державного могущества, так и удаление от ограничений Второзакония. Миролюбов фактически показывает, что отступление начинается не обязательно с открытого отрицания Бога. Оно может происходить через постепенное принятие культурных форм, которые делают царя центром мира, а народ — ресурсом его величия.

Завершает сборник небольшой труд Т. Будкевича о синедрионе и первосвященниках. Автор описывает местные суды и Великий синедрион, его предполагаемое происхождение, состав из священников, старейшин и книжников, участие фарисеев и саддукеев, порядок заседаний и компетенцию. Он справедливо отличает поздний синедрион от совета семидесяти старейшин при Моисее и связывает его непосредственное формирование с послепленной герусией. Обсуждаются гражданские и религиозные полномочия суда, его влияние на палестинских и диаспоральных иудеев, а также ограничение права смертной казни при римском господстве. Затем внимание переносится на первосвященство: происхождение от Аарона, требования телесной и ритуальной чистоты, посвящение, облачения, ефод, наперсник, урим и туммим, головной убор, служение в День очищения и историческая эволюция должности. Будкевич прослеживает путь от наследственного священного служения к политизированной должности, которой распоряжались Хасмонеи, Ирод и римские власти. Анна, Каиафа и Анания выступают как выражение окончательного кризиса института.

Христианская направленность очерка становится явной в заключении, где говорится, что первосвященническое служение «постепенно падало все ниже и ниже», так что автор Послания к Евреям мог «противопоставить иудейским первосвященникам Христа как единого истинного и вечного первосвященника». В этой формуле содержится каноническое завершение всей книги: от земной географии, семейного права и человеческой монархии повествование приходит к Христу как исполнению царственного и священнического служения. Однако исторические и богословские оговорки здесь необходимы. Будкевич следует традиционной атрибуции Послания к Евреям апостолу Павлу, которая сегодня не считается установленной. Его описание позднего иудейского руководства нередко использует резкие моральные обобщения и может создавать впечатление, будто христианство утверждается через простое уничижение иудаизма. Более ответственное христианское прочтение должно различать пророческую критику конкретных руководителей и народа в целом, помнить об иудейской природе самого раннего христианства и не превращать типологическое превосходство священства Христа в этническое или культурное осуждение Израиля.

Наибольшую пользу этот сборник принесет читателю, который способен воспринимать его одновременно как исследование библейского мира и как документ истории библеистики. Пастыри и преподаватели найдут здесь богатый материал для объяснения ветхозаветных повествований, пророческих образов, евангельских реалий и Послания к Евреям. Студентам богословия книга поможет увидеть взаимосвязь между экзегезой, археологией, правом, политической теологией и историей повседневности. Исследователям русской духовной школы особенно интересны труды Троицкого, Богородского, Миролюбова и Будкевича, показывающие уровень дореволюционной православной работы с европейской научной литературой. Мирянам, желающим глубже понимать библейские книги, будут полезны очерки Терновского и описательные разделы Миролюбова. Вместе с тем неподготовленному читателю не следует воспринимать том как современный учебник: многие датировки, археологические выводы и исторические реконструкции устарели, а противоположные методологии авторов не сопровождаются редакторским объяснением.

К несомненным достоинствам издания относится его энциклопедический охват. Последовательность материалов образует содержательную дугу: сначала перед читателем возникает земля с ее рельефом и хозяйством, затем дом и семья, далее общественное право и государство, после чего внимание сосредоточивается на царях, дворе, синедрионе и первосвященстве. Благодаря этому библейская история предстает не набором разрозненных эпизодов, а целостным миром. Особенно ценны литературно-психологические портреты Саула, Давида и Соломона, где канонические персонажи сохраняют нравственную сложность. Заслуживает высокой оценки и исследование соломоновых легенд, фактически предвосхищающее современные работы по рецепции библейских образов. Сильной стороной книги является постоянное сопоставление религиозного идеала с институциональной реальностью. Монархия, храм и первосвященство не идеализируются автоматически: каждое установленное Богом служение может быть искажено человеческим честолюбием, роскошью, формализмом и политической зависимостью.

Особое богословское значение имеет проходящая через весь том тема подзаконности власти. Царь Израиля не является воплощенным божеством и не создает нравственный порядок собственным указом. Он сам должен читать закон, слушать пророка и отвечать за судьбу слабых. Поэтому история Саула, Давида и Соломона становится исследованием не только древней монархии, но духовной природы руководства вообще. Саул показывает трагедию дара без послушания, Давид — возможность восстановления через покаяние, Соломон — опасность мудрости и успеха, утративших внутреннюю простоту перед Богом. Священство обнаруживает аналогичную диалектику: достоинство должности не гарантирует достоинства ее носителя. В этом смысле книга сохраняет пастырскую актуальность. Она предостерегает от отождествления Божественного установления с безусловным одобрением всякого представителя института и напоминает, что чем выше священный статус служения, тем строже нравственная ответственность.

Главный недостаток издания связан с отсутствием серьезной современной редакторской работы. Составитель объединяет тексты, созданные в различных эпохах и исходящие из несовместимых предпосылок, но почти не объясняет читателю природу этих расхождений. Авдиев считает библейскую религию продуктом социально-экономической эволюции, тогда как Богородский принимает канонический текст как безусловную истину; Троицкий видит в законе цельную теократическую систему, а историко-критический подход различает в Пятикнижии несколько традиций и редакционных пластов. Подобное соседство могло бы стать основой плодотворного научного диалога, однако без вступительной статьи, биографических справок и современного комментария оно рискует лишь дезориентировать читателя. Книга также не снабжена обновленной библиографией, которая показала бы, какие положения подтверждены последующими исследованиями, какие отвергнуты, а какие остаются дискуссионными.

Содержательная критика должна учитывать устаревшие гипотезы и ограничения каждой группы текстов. Авдиев чрезмерно сводит религию к хозяйству и классовым интересам, а его идеологические нападки на «буржуазную» науку сегодня сами выглядят примером ненаучной предвзятости. Равенство хабиру и евреев, схема последовательного перехода от первобытного политеизма к позднему монотеизму и некоторые датировки нуждаются в серьезной корректировке. Дореволюционные авторы, напротив, нередко гармонизируют разночтения, приписывают Соломону Екклесиаст и весь традиционный корпус мудрости, используют позднейшие раввинистические сведения для реконструкции ранних эпох и слишком уверенно проникают в психологию исторических лиц. Богородский создает яркие портреты, но порой превращает повествовательные намеки в подробные характеристики темперамента. Миролюбов предлагает множество интересных реконструкций придворной жизни, однако не все они одинаково надежно подтверждаются источниками.

Недостаточно разработаны и нравственные вопросы, особенно острые для современного читателя. Завоевание Ханаана, насилие, рабство, патриархальная структура семьи, полигиния, гарем и социальная цена царского строительства часто описываются преимущественно исторически либо защищаются сравнением с более жестокими обычаями других народов. Такое сравнение полезно, но не заменяет богословского осмысления постепенности откровения, человеческой жестокосердности и различия между описанием исторической практики и утверждением окончательной нравственной нормы. В сборнике почти отсутствует женская перспектива, хотя судьбы Мелхолы, Авигеи, Вирсавии, Фамари, жен Соломона и множества безымянных женщин непосредственно связаны с устройством монархии и семьи. Не хватает также более внимательного анализа того, как экономическое бремя двора затрагивало простое население и как пророческая критика царства соотносится с новозаветным пониманием власти и служения.

Несмотря на эти ограничения, «Еврейские цари и первосвященники» представляет собой ценный и во многом уникальный труд. Его лучше читать не как последнюю инстанцию в вопросах истории Израиля, а как многоголосое собрание интерпретаций, позволяющее одновременно приблизиться к миру Библии и проследить, как этот мир понимали российские ученые разных эпох. На уровне содержания книга показывает драматическое напряжение между Божественным призванием и человеческой институционализацией. Земля может быть обетованной, но население остается подверженным социальному неравенству; монархия может быть помазанной, но царь способен превратиться в деспота; храм может быть знаком присутствия Бога, но его строительство может сопровождаться тяжелыми повинностями; первосвященство может быть священным, но его носители способны сделать его орудием политической борьбы. Именно поэтому конечная ценность книги заключается не в реконструкции внешнего великолепия древнееврейского царства, а в постоянном возвращении к вопросу о верности Завету. Человеческие формы власти, мудрости и культа получают истинное значение лишь тогда, когда остаются прозрачными для Божьей воли; утратив же послушание, они сохраняют внешнее величие, но внутренне начинают разрушаться. В этом соединении исторической конкретности, нравственной трагедии и богословской типологии сборник продолжает заслуживать внимательного, хотя непременно критического чтения.