Андреев - История Иерусалима

Перед читателем находится не цельная авторская монография Александра Андреева в современном смысле слова, а составное историко-литературное издание, объединяющее четыре разнородных памятника: энциклопедический очерк Л. Вейнберга «Иерусалим», книгу А. Н. Муравьева «История Святого Града Иерусалимского», паломническо-географический труд Н. Тимаева «Иерусалим и Палестина» и подготовленное А. Пападопуло-Керамевсом издание средневекового греческого «Краткого рассказа о святых местах Иерусалимских и о страстях Господа нашего Иисуса Христа, написанного в 1254 году». Уже это обстоятельство существенно меняет характер рецензии: оценивать книгу необходимо не как последовательную концепцию одного историка, а как антологию четырех способов видеть Иерусалим — энциклопедического, провиденциально-церковно-исторического, паломническо-топографического и источниковедческого. Издание 2004 года почти не предлагает читателю самостоятельного редакционного исследования, которое объясняло бы принципы отбора текстов, сопоставляло их с современной историографией или комментировало устаревшие сведения. Поэтому его подлинная ценность заключается прежде всего в возвращении дореволюционных русскоязычных сочинений об Иерусалиме и одного средневекового итинерария, а не в создании современной научной истории города.

Исторический контекст собранных здесь произведений связан с исключительным подъемом русского интереса к Святой земле в XIX столетии. Паломничество становилось массовым явлением, учреждались русские подворья, школы и больницы, действовала Русская духовная миссия, а Императорское православное палестинское общество соединяло церковное попечение, научное исследование, издательскую деятельность и культурное присутствие России на христианском Востоке. Одновременно Иерусалим оставался частью Османской империи и был пространством напряженного соперничества православных, католиков, армян, протестантов и европейских держав. Археология Палестины только формировалась как дисциплина, библейская география интенсивно развивалась, однако критическая граница между историческим свидетельством, местным преданием, конфессиональной традицией и благочестивой легендой проводилась еще далеко не всегда последовательно. Именно в такой среде возникали тексты Муравьева и Тимаева, а также энциклопедические описания, подобные очерку Вейнберга. Издание Пападопуло-Керамевса принадлежит уже к другой, хотя и родственной линии: к развитию византиноведения, греческой палеографии и научной публикации источников, осуществлявшейся в тесной связи с православными учреждениями и исследованием христианского Востока.

Главный богословский вопрос, объединяющий разнородные части книги, можно сформулировать как вопрос о значении священного пространства после пришествия Христа. Если Новый Завет возвещает универсальность поклонения Богу «в духе и истине», то почему Иерусалим, Голгофа, Гроб Господень, Гефсимания, Сион и Елеон продолжают занимать столь исключительное место в христианском сознании? Как соотносятся ветхозаветная избранность города, его суд и разрушение, воплощение Сына Божия, рождение Церкви, крестные походы, многовековое мусульманское владычество и продолжающееся паломничество? Авторы отвечают на этот вопрос по-разному, но сходятся в том, что святость Иерусалима не является магическим свойством территории. Она связана с памятью о действиях Бога в истории, а следовательно, с реальностью воплощения, страдания, смерти и воскресения Христа. Наиболее ясно эту мысль выражает Тимаев: Таинство искупления «совершилось не только в идее, не умозрительно или исключительно в духовном мире, напротив, оно совершилось видимо, в определенном Лице, в известном времени и месте, при известных обстоятельствах». В этой фразе заключена лучшая богословская интуиция всего сборника: христианство универсально, но его универсальность вырастает не из отвлеченной религиозной идеи, а из конкретной истории воплощенного Господа.

Открывающий книгу очерк Л. Вейнберга выполняет функцию краткого энциклопедического введения. Автор начинает с названий города в различных языках, описывает его положение между Сионом, Морией, Акрой и окружающими долинами, городские стены, ворота, улицы и четыре традиционных квартала. Затем внимание переносится на состав населения, церковные юрисдикции, европейские консульства, православные, католические, армянские и протестантские учреждения, русское подворье, школы и больницы. Значительное место занимает подробное описание храма Гроба Господня, Кувуклии, Голгофы, Камня помазания, приделов различных исповеданий, Via Dolorosa, Храмовой горы, так называемой мечети Омара, Эль-Аксы, водоемов, стен и древних гробниц. После топографической части Вейнберг дает сжатый исторический очерк от древнего Иевуса, Давида и Соломона до римского разрушения, арабского завоевания, крестовых походов, Саладина, мамлюков и османов. Его метод позитивистски-компилятивен: сообщаются даты, размеры, статистические данные, архитектурные детали и краткие исторические справки, но почти не обсуждается надежность источников. Особенно характерна фраза: «Под турецким владычеством исчезли последние остатки средневекового блеска Иерусалима. Некоторое возрождение города замечается в текущем столетии». Она сразу обнаруживает историческую точку наблюдения: перед нами не отвлеченное описание вечного города, а снимок позднеосманского Иерусалима, увиденного европейским автором конца XIX века. Очерк полезен как экспозиция, однако его сведения следует воспринимать как документ эпохи, а не как актуальную географическую или демографическую справку.

Центральное место в сборнике занимает «История Святого Града Иерусалимского» А. Н. Муравьева, впервые изданная в 1844 году. Муравьев строит повествование не как нейтральную политическую хронику, а как историю священного города в перспективе исполнения пророчеств, суда Божия и сохранения Церкви. Его вступительная панорама, открывающаяся видом на город с Елеонской горы, задает всей книге романтически-паломнический тон. Автор признается, что перед ним «в одном великом зрелище предстали… оба завета: все пророчества Ветхого и их событие в Новом», а затем завершает вступление вопросом: «что, кроме слез, может облегчить сердце на том месте, где плакал Бог!» Это не просто литературное украшение. Для Муравьева созерцание Иерусалима представляет собой богословскую герменевтику истории: ландшафт превращается в видимое соединение пророчества и исполнения, благословения и проклятия, славы и запустения, человеческого насилия и Божественного домостроительства.

Первый большой раздел Муравьева посвящен разорению Иерусалима римлянами и ранней Иерусалимской церкви во главе с Иаковом, братом Господним. Автор связывает гибель города с отвержением Мессии и завершением ветхозаветной храмовой эпохи. Он рассказывает о положении Иудеи при Иродиадах и римских прокураторах, о мученичестве Иакова, нарастании восстания, внутренних раздорах осажденных, действиях Веспасиана и Тита и разрушении храма. Исторический материал, во многом восходящий к Иосифу Флавию и церковной традиции, включен в жесткую провиденциальную схему: ветхий храм утрачивает богословскую функцию после совершения единственной искупительной жертвы Христа, а разрушение становится внешней печатью уже состоявшегося перехода от локального к вселенскому Завету. После этого Муравьев описывает превращение Иерусалима в Элию Капитолину, языческую перестройку города при Адриане, восстание Бар-Кохбы и окончательное удаление иудеев. С историко-богословской точки зрения этот раздел силен ясным пониманием центральности Христа и окончательности Его жертвы, однако его язык нередко сближает библейскую полемику с коллективным обвинением последующих поколений еврейского народа, что требует серьезной критической оговорки.

Следующий раздел, посвященный Иерусалимской церкви в первые три века и епископам Наркиссу и Александру, показывает, что разрушение политического и храмового центра не означает прекращения христианской жизни города. Муравьев прослеживает преемство епископов, гонения, мученичество, развитие церковных учреждений и постепенное восстановление христианского присутствия. Особое значение имеют личности Наркисса и Александра, с которыми связываются духовное возрождение кафедры, создание библиотеки и отношения с Оригеном. История города теперь рассматривается через историю его епископов: подлинный Иерусалим для христианского автора уже не сводится к стенам и государственной власти, но существует в евхаристическом собрании, епископской преемственности и памяти о смерти и воскресении Господа. За этим следует раздел о сооружении храма Гроба Господня и других святынь при Константине и Елене, а также о епископах Макарии и Максиме. Здесь подробно рассказывается об обнаружении почитаемых мест, разрушении языческих построек, возведении комплекса Воскресения, обретении Креста, развитии паломничества и превращении города в великий центр христианского мира. Автор включает в повествование Никейский собор, арианский кризис, деятельность Кирилла Иерусалимского, попытку императора Юлиана восстановить иудейский храм, монашеское движение и присутствие выдающихся подвижников. История архитектуры становится историей догмата: строительство храма Воскресения знаменует публичное исповедание победы распятого и воскресшего Христа после эпохи гонений.

Раздел о разорении Иерусалима персами в 614 году образует трагический центр раннесредневековой части книги. Муравьев рассказывает о захвате города войсками Хосрова, массовых убийствах, разрушении церквей, пленении патриарха Захарии и увозе Животворящего Креста. Особое внимание уделено мученичеству иноков, страданиям лавры Саввы Освященного и восстановительной деятельности Модеста. Возвращение императором Ираклием Креста и пленников описано как литургически окрашенная победа христианского мира, хотя автор не скрывает кратковременности этого торжества. В повествование включены также христологические споры VII века, монофелитство и деятельность Софрония Иерусалимского. Тем самым падение города объясняется не только внешней военной катастрофой, но и внутренним догматическим кризисом империи. Эта связь между ортодоксией и исторической судьбой государства характерна для Муравьева, хотя современный историк закономерно усомнится в столь прямом сведении сложных политических процессов к состоянию церковного вероучения.

В разделе о завоевании Иерусалима арабами центральной фигурой становится патриарх Софроний. Муравьев описывает осаду города, переговоры с халифом Омаром, условия капитуляции и устройство мусульманского управления. Далее прослеживаются перемены при Омейядах, Аббасидах и Фатимидах, строительство мусульманских святынь на Храмовой горе, положение христианских общин, периоды относительной терпимости и гонений, особенно разрушение храма Гроба Господня при халифе аль-Хакиме. Автор показывает, как святые места постепенно становятся предметом международных отношений, денежных поборов и соперничества конфессий. Паломничество Запада, рассказы о притеснениях христиан и проповедь освобождения Гроба Господня подводят повествование к крестовым походам. В этой части особенно заметна конфессиональная ограниченность книги: исламский Иерусалим рассматривается почти исключительно как эпоха чужого владычества над христианской святыней, а собственное богословие и культура мусульманского города остаются за пределами авторского интереса.

Завоевание Иерусалима крестоносцами в 1099 году описано Муравьевым с большой эпической силой. Он последовательно рассказывает о движении Первого крестового похода, лишениях армии, осаде, штурме и учреждении Иерусалимского королевства. При этом повествование не вполне превращается в апологию крестоносцев: религиозное воодушевление, молитва и почитание святыни соседствуют с жестокостью победителей. Однако нравственная оценка массового убийства населения остается недостаточно последовательной; автор скорее воспринимает насилие как трагическую, но почти неизбежную сторону священной войны, чем подвергает саму идею такого освобождения евангельской критике. Затем рассматриваются правление Готфрида Бульонского и Балдуинов, формирование латинской церковной структуры, отношения с восточными христианами, войны с мусульманскими государствами и внутреннее устройство королевства. Муравьев особенно внимателен к судьбе храмов, епископских кафедр и монастырей: политическая история постоянно возвращается к вопросу о том, кому принадлежит право служить у Гроба Господня.

Раздел «Упадок королевства» прослеживает ослабление латинского государства, династические конфликты, нравственный кризис знати и возвышение Нур ад-Дина и Саладина. В этот материал неожиданно, но выразительно включено повествование о святой Евфросинии Полоцкой, прибывшей на поклонение в Иерусалим и скончавшейся в Святой земле. Ее история создает русскую духовную перспективу внутри преимущественно западно-восточного конфликта и показывает, что Иерусалим принадлежит не только царям и армиям, но и безоружным паломникам. Далее следует обстоятельное описание битвы при Тивериаде, то есть при Хаттине, потери Животворящего Креста, пленения короля и падения города перед Саладином в 1187 году. Муравьев сопоставляет жестокость прежнего захвата с более сдержанным поведением Саладина, рассказывает о выкупе жителей, исходе латинян, изменении принадлежности храмов и восстановлении мусульманского богослужения на Храмовой горе. За этим следуют Третий крестовый поход, гибель Фридриха Барбароссы, действия Ричарда Львиное Сердце и договоры, обеспечивавшие паломникам доступ к святыням. Авторская мысль становится здесь более трагической: военная сила способна временно овладеть городом, но не способна обеспечить его духовное обладание.

В разделе, названном «Восьмой поход. Нашествие орд ховарезмийцев», рассматриваются дипломатическое возвращение Иерусалима императором Фридрихом II, новые договоры с мусульманскими правителями, непрочность христианской власти и катастрофа 1244 года, когда хорезмийские отряды разорили город, после чего последовало поражение христианско-мусульманской коалиции при Газе. Следующий раздел соединяет нашествие монголов, поздние крестовые предприятия и окончательное падение Птолемаиды, то есть Акры. Муравьев рассказывает о походах Людовика IX, борьбе монголов и мамлюков, возвышении Бейбарса и Калауна, постепенном уничтожении прибрежных христианских владений и падении Акры в 1291 году. Общий вывод автора суров: крестовые походы, начинавшиеся с религиозного воодушевления, были разрушены раздорами, политическими расчетами, нравственным разложением и неспособностью христианских государей к единству. Именно здесь его провиденциальная история приобретает пророчески-нравственный характер: поражение объясняется не только превосходством противника, но и внутренней неверностью самих защитников святыни.

Далее Муравьев описывает владычество мамлюкских султанов, существование титулярных иерусалимских королей на Кипре и деятельность патриарха Лазаря. Иерусалим утрачивает политическое значение, но сохраняет значение паломническое и церковное; вокруг доступа к святыням продолжаются переговоры между восточными патриархами, францисканцами, армянами, грузинами и европейскими дворами. Раздел о нашествии Тамерлана, покорении Иерусалима Селимом и падении Кипрского королевства доводит рассказ до османского завоевания Сирии и Палестины и уничтожения последних заметных остатков латинской политической системы Восточного Средиземноморья. Наконец, раздел о владычестве османских султанов и патриархах Досифее, Германе и Софронии посвящен раннему Новому времени. Здесь на первый план выходят уже не великие армии, а документы, фирманы, денежные сборы, восстановление храмов, споры за приделы, отношения с Портой и вмешательство европейских держав. Муравьев подробно показывает, как сложился крайне хрупкий конфессиональный порядок владения святынями, при котором каждый ремонт, пожар, богослужебное право или ключ от двери становился предметом дипломатической борьбы. Повествование завершается близкой автору эпохой и тем самым превращает историю древнего города в предысторию современного ему православного присутствия.

Труд Н. Тимаева «Иерусалим и Палестина» имеет совершенно иной характер. Это не повествование о смене империй, а систематический путеводитель для благочестивого и образованного паломника. В издательском предисловии прямо сказано, что «главная цель при составлении настоящего труда состояла в том, чтобы собрать и представить читателю по возможности полное описание священных памятников Палестины». Первая глава обосновывает само паломничество. Тимаев начинает с Ин. 4:21–24 и признает, что поклонение Богу не связано с одним географическим центром, но затем утверждает ценность материальной памяти о воплощении. Это позволяет ему избежать простого сакрального географизма: место не заменяет веру, однако свидетельствует о реальности событий спасения. Здесь же он рассуждает о нравственной пользе путешествия, о необходимости благоговения, молитвы и духовной подготовки, предостерегая от превращения паломничества в любопытство или развлечение.

Вторая глава ведет читателя от Яффы до Иерусалима. Автор описывает прибытие морем, высадку, город, монастыри и странноприимные дома, дает практические сведения о найме проводников и животных, рассказывает о дороге через Рамлу, Латрун и горные селения. Пейзаж постоянно прочитывается через Священное Писание и предание: каждый источник, холм, развалина или деревня вызывает воспоминание о событии библейской истории. Одновременно это ценный бытовой документ о паломничестве конца XIX века, когда дорога была уже достаточно освоена европейскими учреждениями, но еще сохраняла трудности традиционного восточного путешествия. Третья глава предлагает краткую историю Иерусалима и описание его тогдашнего состояния. В сжатом виде повторяется путь от древнего Салима и Давидова царства через Вавилон, Рим, арабов, крестоносцев, мамлюков и османов; затем рассматриваются стены, кварталы, население, водоснабжение, рынки, ремесла, монастыри, миссии и русские учреждения. Если Муравьев видит город прежде всего как сцену священной драмы, то Тимаев стремится научить читателя ориентироваться в его реальном пространстве.

Четвертая глава, посвященная храму Гроба Господня и Воскресения, является наиболее обстоятельной частью путеводителя. Автор сначала излагает историю комплекса от Константина до пожаров и позднейших перестроек, затем последовательно проводит читателя через вход, Камень помазания, Голгофу, часовню Адама, ротонду, придел Ангела, Гроб Господень, кафоликон, подземную церковь святой Елены, место обретения Креста и многочисленные приделы. Особое внимание уделяется распределению пространства между православными, латинянами, армянами, коптами и сирийцами, порядку богослужений, лампадам, процессиям и церемонии Святого огня. Тимаев соединяет архитектурную точность, литургическое наблюдение и пересказ преданий. При этом он проявляет некоторую критическую осторожность. По его словам, «некоторые из этих преданий согласны с истиною, другие же, составившись в продолжение веков, могут возбудить сомнение»; даже неточные предания, однако, ценны для него как выражение веры и благочестия. Такое признание особенно важно, поскольку показывает: автор понимает различие между библейским свидетельством и поздней локализацией, хотя не располагает достаточно строгим методом для их последовательного разграничения.

Пятая глава воспроизводит Страстной путь от района претории к Голгофе. Тимаев описывает традиционные остановки, места осуждения, бичевания, возложения креста, встреч Христа с Матерью и женщинами Иерусалима, падений под тяжестью креста и помощь Симона Киринеянина. Повествование насыщено евангельскими цитатами, молитвенными размышлениями и местными преданиями. Шестая глава охватывает прочие достопримечательности города: цитадель и так называемую башню Давида, Сион, место Тайной вечери, предания об Успении Богородицы и отречении Петра, армянский собор святого Иакова, протестантские учреждения, Храмовую гору, Купол Скалы, Эль-Аксу, Стену плача, водоемы, ворота и монастыри. Этот материал особенно ценен тем, что рядом оказываются христианский, еврейский и мусульманский Иерусалим, хотя автор описывает их не с равной внутренней заинтересованностью: христианская священная топография остается нормой, тогда как другие традиции преимущественно регистрируются извне.

Седьмая глава посвящена Гефсиманскому вертепу и Елеонской горе. Маршрут включает гробницу Богородицы, сад Гефсимании, места молитвы и взятия Христа, Елеон, место Вознесения, церковь «Отче наш», Вифанию, гроб Лазаря и связанные с евангельскими событиями окрестности. Восьмая глава расширяет круг до Иосафатовой долины, Кедрона и долины Гинном, рассказывая о древних гробницах, Силоамском источнике, Акелдаме, монастырях и селениях. Девятая глава ведет на юг — через гробницу Рахили к Вифлеему, храму Рождества, Вифлеемским пещерам, Полю пастухов, Соломоновым прудам, Хеврону, пещере Махпела и Мамврийскому дубу. Здесь особенно заметно стремление автора охватить всю библейскую историю: новозаветные места Рождества помещаются в пространстве памяти об Аврааме, Исааке, Иакове, Рахили, Давиде и пророках.

Десятая глава описывает путь из Иерусалима к Вифании, Иерихону, горе Искушения, Иордану, Мертвому морю и монастырю Саввы Освященного. Автор сочетает евангельскую топографию крещения и искушения Христа с ветхозаветными воспоминаниями о вступлении Израиля в землю и с подробностями монашеской истории Иудейской пустыни. Одиннадцатая глава ведет от Иерусалима к Назарету через Самарию и одновременно дает общий очерк Палестины: ее границ, рельефа, климата, вод, растительности, животных, хозяйства, этнического и религиозного состава. Заключительный раздел, ошибочно или по старой нумерации вновь обозначенный как одиннадцатый, продолжает маршрут от Назарета к Кане, Тивериадскому морю, Фавору, Хайфе, Кармилу и Яффе. Книга завершается возвращением паломника к морю и размышлением о будущем страны. Тимаев надеется на ее возрождение, размышляет о возвращении евреев и завершает труд выражением экуменической надежды, что в Палестине «прекратится рознь христианских вероисповеданий и после соединения церквей в мире настанет блаженное время единого стада и единого Пастыря». Эта надежда богословски привлекательна, хотя предложенная им модель будущего еврейского народа остается явно патерналистской и предполагает его преобразование «в духе христианства», не вступая в серьезный экзегетический разговор о Рим. 9–11.

Завершающая часть сборника представляет совершенно иной тип текста. А. Пападопуло-Керамевс публикует русский перевод анонимного греческого описания святых мест, сохранившегося в единственной известной ему неаполитанской рукописи начала XVI века, но составленного, по внутренней хронологии, в 1254 году. Его предисловие является наиболее строго научным фрагментом книги. Издатель сопоставляет три копии рукописи, устанавливает их относительную надежность, отмечает ошибки писца, разночтения и предполагаемые лакуны. Он объясняет, что вынужден был «принять в основание список, сделанный Соглиано, как… наиболее тщательно списанный, и затем в выносках отметить встречаемые главнейшие разночтения». Затем анализируется утраченное начало памятника и хронологическая запись, на основании которой предлагается датировка. В отличие от Муравьева и Тимаева, Пападопуло-Керамевс не ведет паломника и не проповедует историю; он реконструирует поврежденный текст.

Сам «Краткий рассказ» состоит из тридцати одного небольшого раздела и представляет маршрутную цепь святынь, начинающуюся в районе Антиохии и Дамаска, проходящую через Тивериадское море, Фавор, Назарет и Самарию, затем сосредоточивающуюся на Иерусалиме, Вифании, Вифлееме, Хевроне, Иерихоне, Иордане и Мертвом море и завершающуюся Синаем, Египтом и всемирной хронологией. География здесь организована повторяющимся словом «там»: пространство воспринимается как последовательность мест поклонения, каждое из которых связано с библейским событием, чудом, мощами, отпечатком, камнем, деревом, пещерой или монастырем. Исторические эпохи наслаиваются одна на другую без современного критического разделения. Евангельские события соседствуют с апокрифами, местными легендами, монашескими преданиями и фактическими ошибками. Именно поэтому памятник чрезвычайно интересен: он показывает не географию Палестины как таковую, а ментальную карту восточнохристианского паломника XIII века, для которого материя святого места сохраняет след события и делает прошлое литургически присутствующим.

Сильнейшей стороной всего издания является многослойность. Вейнберг дает синхронный срез позднеосманского города; Муравьев создает масштабную церковно-историческую драму; Тимаев предлагает подробнейшую практическую и духовную карту паломничества; средневековый рассказ открывает доступ к дорефлективному миру священной топографии. Вместе эти тексты позволяют увидеть, как менялось русское и восточнохристианское восприятие Иерусалима. Город оказывается одновременно историческим поселением, знаком Божественного суда, местом воплощения, центром литургической памяти, предметом конфессионального соперничества и объектом научного исследования. Особенно ценны описания дореволюционного русского присутствия, устройства паломнических домов, межконфессионального распределения храма Гроба Господня, маршрутов, обрядов и состояния памятников. Муравьев обладает несомненным литературным даром и умеет соединить хронику с богословской символикой; Тимаев впечатляет полнотой и последовательностью; Пападопуло-Керамевс демонстрирует филологическую добросовестность.

Книга принесет наибольшую пользу исследователям русской церковной культуры XIX века, истории православного паломничества, рецепции библейской географии и формирования образа Святой земли в дореволюционной литературе. Историки Церкви найдут в ней богатый материал о смене юрисдикций, патриархах, монастырях и конфессиональной борьбе. Студенты богословия смогут проследить, как доктрины воплощения, искупления, Церкви и Промысла проецируются на истолкование пространства и политической истории. Пастыри и преподаватели получат множество ярких повествований, но должны предварять их критическим комментарием. Для мирянина, готовящегося к паломничеству, книга может стать духовным и историческим дополнением, однако не современным путеводителем: топонимика, маршруты, государственные границы, археологические атрибуции и состояние памятников существенно изменились. Специалист по библеистике будет читать ее прежде всего как историю интерпретации, а не как надежное руководство по исторической топографии библейских событий.

Главный недостаток издания — отсутствие полноценной современной редакционной рамки. Книга вышла в 2004 году, но практически оставляет тексты XIX века один на один с читателем. Нет обстоятельного введения об авторах и источниках, библиографических комментариев, карт, хронологической таблицы, указателей, сопоставления старых и современных названий, пояснений к устаревшим мерам длины и критического разбора спорных локализаций. Не объяснено даже достаточно отчетливо, почему на обложке стоит имя Андреева, тогда как основное содержание принадлежит другим авторам. Название «История Иерусалима» также шире реального содержания: политическая, социальная и культурная история города подчинена истории христианских святынь, а XX век полностью отсутствует. Поэтому издание нельзя считать историей Иерусалима в том значении, которое это название имеет в современной академической литературе.

Не менее существенна методологическая проблема смешения уровней достоверности. Библейский текст, раннее церковное свидетельство, средневековое предание, народная легенда и поздняя паломническая локализация часто располагаются в одном повествовательном ряду. Тимаев временами прямо признает сомнительность отдельных традиций, но не вырабатывает критериев их оценки. Муравьев еще свободнее истолковывает политическую историю как непосредственное осуществление пророчеств и наказание за догматические или нравственные преступления. Такой подход создает цельную и выразительную картину, но рискует превращать Промысл в легко читаемую схему, словно историку доступно точное знание того, почему Бог допустил каждую осаду, победу или династическую катастрофу. Богословски более осторожное изложение различало бы исповедание Божьего господства над историей и человеческие попытки расшифровать каждое событие как однозначный приговор.

Особой критики требует конфессиональный и этнокультурный язык текстов. Иудаизм нередко рассматривается почти исключительно через призму отвержения Христа и разрушения храма, ислам — как чужая власть над христианскими святынями, западное христианство — через историю крестовых захватов и соперничества за святые места. В книге встречаются стереотипные суждения о евреях, мусульманах и восточных народах, характерные для части литературы XIX века, но неприемлемые как безоговорочное описание целых общин. Современная богословская рецензия обязана отделить христологическое исповедание авторов от коллективных обвинений, ориенталистских обобщений и политического патернализма. Недостаточно представлены собственные голоса еврейской и исламской традиций, почти не показан Иерусалим как реальный дом живых сообществ, а не только как предмет христианской памяти и европейской дипломатии. Даже внутри христианства православная точка зрения зачастую занимает положение не одной из исторических перспектив, а заранее заданной нормы, относительно которой оцениваются остальные конфессии.

Наконец, книга обнаруживает внутреннее богословское напряжение между памятью о воплощении и почти физическим умножением святынь. В лучшем случае почитание места свидетельствует, что Слово действительно стало плотью и вошло в человеческую историю. В худшем случае бесконечные камни, отпечатки, колонны, пещеры и локализации начинают заслонять само евангельское событие, а благодать будто привязывается к объекту независимо от веры, истины и нравственного преображения человека. Тимаев верно начинает с поклонения «в духе и истине», но дальнейшее обилие преданий не всегда удерживается в рамках этого принципа. Поэтому современному читателю полезно воспринимать священную топографию как язык церковной памяти, а не как альтернативу экзегезе, археологии и христоцентрическому богословию.

При всех оговорках сборник заслуживает внимательного прочтения. Его ценность не в том, что он дает окончательную и безошибочную историю Иерусалима, а в том, что позволяет увидеть саму историю христианского взгляда на Иерусалим. Перед нами город, многократно разрушавшийся и вновь населявшийся, переходивший от одной власти к другой, становившийся ареной войн, переговоров и религиозного соперничества, но не исчезавший из церковной памяти. Лучшие страницы книги напоминают, что значение Иерусалима определяется не романтической экзотикой Востока и не обладанием территорией, а тем, что здесь христианское исповедание связано с конкретностью истории Иисуса Христа. Одновременно самые проблематичные страницы показывают, насколько легко память о святыне может быть присвоена национальной, конфессиональной или политической идеологией. Поэтому труд Андреева как составителя следует рекомендовать не как современный учебник и не как последнее слово исторической науки, а как богатую антологию источников, требующую зрелого, благодарного и критического чтения. Именно при таком подходе книга способна принести двойную пользу: углубить понимание многовековой церковной памяти об Иерусалиме и научить различать неизменное евангельское основание этой памяти от исторически обусловленных представлений, легенд и предубеждений тех, кто на протяжении веков пытался описать Святой град.