Андрес - Ам Тракт - Меннониты при советской власти

Прежде чем перейти к содержанию самой книги, стоит остановиться на том историческом фоне, на котором составитель разворачивает своё повествование, поскольку сам он придаёт этому фону немалое значение. 1922 год был для советской власти годом одновременно триумфа и надлома: в Генуе и Рапалло большевистское правительство добивалось дипломатического признания, Ленин по болезни отходил от активного руководства страной, укреплялся Сталин, создавался Главлит с его тотальной цензурой печати, возникала пионерская организация как инструмент воспитания нового человека, а параллельно этому — при формальном ослаблении прямого террора по сравнению с периодом Гражданской войны — начиналось методичное изъятие имущества Русской православной церкви и высылка несогласной интеллигенции на «философском пароходе». На этом фоне меннонитские колонии Ам Тракта, ещё не подвергавшиеся прямому религиозному преследованию, поскольку основной идеологический удар власти в эти годы приходился именно на православие, переживали последствия голода, унёсшего, по официальным кинохроникальным данным, более пяти миллионов жизней по стране, и лишь благодаря Американской меннонитской помощи и Американской администрации помощи избежали ещё большей демографической катастрофы. Составитель не упускает случая напомнить, что часть населения колонии к переписи января 1922 года была уже расстреляна годом ранее в ходе красного террора — по делу Франца Тиссена и ещё шестидесяти двух человек, документированному в предыдущем томе серии, — так что даже сухая поимённая перепись, открывающая книгу, читается как перекличка выживших.

Сборник Андрея Андреса «Ам Тракт. Меннониты при советской власти» продолжает начатый им прежде труд «Ам Тракт. Материалы по колонии меннонитов» и посвящён истории десяти меннонитских селений Малышинской волости Новоузенского уезда Самарской губернии — Кёппенталя, Гансау, Линденау, Фрезенгейма, Гогендорфа, Лизандергея, Орлова, Остенфельда, Медемталя и Валуевки — в узком, но исключительно насыщенном историческом промежутке между январём 1922 года и началом коллективизации 1928 года. Составитель, потомок меннонитской семьи Андрес, сознательно проводит границу именно по 1922 году, называя период 1917–1922 годов «вторым смутным временем» в истории России, когда революция и Гражданская война ещё не оформились в устойчивую советскую государственность, а голод, красный террор и хозяйственная разруха делали само выживание колонии первоочередной задачей. Такая периодизация не случайна: она позволяет автору показать короткий, обманчиво спокойный отрезок новой экономической политики, когда меннонитские хозяйства, уже пережившие раскулачивание в мягкой ещё форме утраты избирательных прав, но не встретившие пока полномасштабного террора тридцатых годов, оказались зажаты между воспоминанием о разорении и предчувствием депортации 1941 года, к которой, по признанию самого Андреса, будет посвящён отдельный, следующий сборник «Ам Тракт. Исход меннонитов из Заволжья». Так рецензируемая книга занимает срединное, переходное место в задуманном им многотомном своде документов, и это обстоятельство необходимо иметь в виду, чтобы верно оценить её жанровую природу: перед нами не монография с цельной авторской концепцией, а тщательно подобранная антология первоисточников, снабжённая комментариями составителя-генеалога, историка-любителя в самом высоком смысле этого слова, для которого труд над архивом является формой памяти о собственных предках — прапрадеде Корнелиусе Андресе и его потомках, чьи документы, включая свидетельство о раскулачивании и вид на жительство иностранца 1923 года, органично вплетены в ткань повествования наравне с академическими и публицистическими текстами эпохи.

Основную и наиболее методологически ценную часть сборника составляет полностью воспроизведённая работа Василия Ефимовича Зюрюкина «Меннониты Кёппентальского района Области Немцев Поволжья», изданная в Саратове в 1923 году по итогам обследования, порученного автору ещё в 1920 году Советом Саратовского института народного хозяйства и завершённого лишь после того, как утихли Гражданская война и голод. Именно эта работа задаёт книге её теологический и историко-религиозный горизонт, поскольку Зюрюкин открывает своё исследование главой «Вместо введения», где прослеживает происхождение меннонитства от континентального анабаптизма 1520-х годов. Автор последовательно проводит различение между «мятежным» анабаптизмом Томаса Мюнцера, Мельхиора Гофмана, Яна Маттиссена и Иоганна Лейденского, приведшим к Мюнстерской катастрофе 1534–1535 годов, когда захваченный анабаптистами город был превращён в подобие теократической коммуны и затем разгромлен епископскими войсками, и последующим мирным течением, у истоков которого стоял бывший католический священник Менно Симонс. Зюрюкин точно фиксирует богословский нерв разделения: если Мюнцер и его последователи стремились «основать на земле царство равенства, справедливости и братства… не за гробом, не в будущей жизни, а теперь и на этой грешной германской земле», используя для этого вооружённую силу, то Менно Симонс, пережив внутренний перелом после разгрома анабаптистов, укрывшихся в монастыре близ Доккума, настаивал на том, что «обязанность верных претерпевать гонения, не прибегая к мечу». Это принципиальное разграничение между хилиастическим активизмом и пацифистской экклезиологией страждущей общины святых образует смысловой стержень всей главы и, в сущности, объясняет весь последующий социально-экономический материал книги: меннонитская хозяйственная культура, которую с таким тщанием опишет Зюрюкин в последующих пятнадцати главах, вырастает, по его мысли, именно из этой теологии терпеливого, деятельного, но принципиально аполитичного пребывания в мире. Меннониты, как показывает автор, признают государственную власть как временное установление, которому следует подчиняться, не нарушая заповеди «не убий» отказом от военной службы и присяги, а спасение мыслят не одной верой, в противоположность лютеранской доктрине, но верой, засвидетельствованной делами и подражанием жизни первых христиан, вплоть до общности имущества в наиболее ригористичных общинах. Отсюда и практика повторного крещения сознательно верующих взрослых, давшая секте её прозвание «перекрещенцев», и отрицание пресуществления даров в таинстве причастия, признаваемых лишь символами страданий Христовых, и суровая дисциплина церковного отлучения, которое Зюрюкин справедливо называет краеугольным камнем меннонитской экклезиологии, отождествляющей церковь, общество святых и приходскую общину в одном нерасторжимом единстве.

Проследив далее историю расселения меннонитов из Голландии в Мариенвердерскую низменность под Данцигом, где будущие поволжские колонисты в течение двух с половиной столетий осушали болота и отвоёвывали землю у Вислы и моря, приобретя тем самым, по выражению автора, ту «планомерность, аккуратность, точность и упорство», которые составят впоследствии основу их хозяйственных успехов в России, Зюрюкин переходит к собственно колонизационной истории Кёппентальского района. Здесь он подробно восстанавливает условия переселения 1851–1853 годов, изложенные первыми поверенными меннонитской общины Николаем Эппом и Иоганном Валлем, выторговавшими у русского правительства права на свободное отправление религии, освобождение от воинской повинности на двадцать лет и надел в шестьдесят пять десятин на семью — в обмен на обязательство «служить образцом для других земледельческих сословий», формулу, которая проходит через всю книгу лейтмотивом и к которой автор вернётся в заключительной главе, чтобы вынести окончательный, положительно сформулированный вердикт. Главы о естественных условиях района — засушливой, безводной, продуваемой юго-восточными ветрами приволжской степи с тёмно-каштановыми почвами и годовой амплитудой температур, доходившей в отдельные годы до семидесяти шести градусов, — подготавливают читателя к пониманию того подвига агрономической дисциплины, который составляет содержание глав о движении населения, землевладении, полеводстве, животноводстве и организациях взаимопомощи. Зюрюкин с почти статистической страстью документирует пятипольный севооборот с чёрным паром и травосеянием житняком, введённый меннонитами задолго до того, как аналогичные приёмы стали внедряться у соседей, обеспеченность хозяйств усовершенствованным инвентарём — плугами системы «Будущность», рядовыми и разбросными сеялками, паровыми молотилками, — и, наконец, выведение особой породы молочного скота, получившей у местного населения название «меннонитской голландки» и дававшей до трёхсот пудов молока в год при повышенной жирности. Он приводит выразительное сопоставление: в 1882 и 1892 годах сгоревшие постройки меннонитского хозяйства среднего достатка оценивались в тысячи рублей, тогда как аналогичные строения у соседних русских крестьян села Воскресенки — в считаные десятки и сотни рублей, и заключает словами современника, агронома В. П. Блажского: «Кто видал меннонитские дома, тот согласится с нами, что самый лучший дом русского крестьянина в Новоузенском уезде много хуже дома среднего меннонита». Не обходит автор стороной и внутренние трещины в религиозной жизни колонии: раскол 1880 года, когда шестьдесят три семьи откололись в общину «братьев меннонитов» и переселились в Среднюю Азию, оставив от прежней Гансауской общины лишь одну семью, и позднейший, куда более камерный раскол 1912 года, когда несколько десятков членов Кёппентальско-Орловской церкви отвергли церковные обряды — храмовое богослужение, отпевание, венчание, окропление при крещении, — что заставляет самого Зюрюкина с редкой для статистика проницательностью заметить: подобные трещины суть «общая участь каждой религии», в которой живая душа веры со временем уступает место внешней форме, и что старейшинам общины следовало бы искать новые пути сохранения братского единства, а не полагаться на уже испытанные и, судя по всему, недостаточные средства. Обстоятельно разобраны также институты взаимопомощи — волостная касса, общества взаимного страхования от огня, от воровства лошадей, от падежа скота, от несчастных случаев, — которые Зюрюкин выводит непосредственно из выработанной гонениями солидарности гонимого меньшинства, и заключительная, шестнадцатая глава, где на вопрос, выполнили ли меннониты перед российским правительством цель своего призвания «служить образцом для других земледельческих сословий», автор отвечает решительным «да, выполнили», тогда как на вопрос, воспользовалось ли этим примером окружающее население и власти, отвечает столь же решительным «нет, не использовали», возлагая долю вины на местную земскую агрономию, которая, толком не изучив меннонитскую голландку, вела против неё пропагандистскую кампанию.

Вокруг этого стержневого исследования Андрес выстраивает документальный контур эпохи. Открывает сборник поимённая перепись меннонитского населения Кёппентальского района на январь 1922 года — те самые 1524 души, которые, по расчёту составителя, следует принимать за отправную точку демографии колонии на весь советский период вплоть до депортации. Далее следует глава из брошюры саратовского публициста Ф. С. Серебрякова «Немецкая коммуна на Волге и возрождение юго-востока России», изданной в разгар голода 1922 года стотысячным по меркам эпохи тиражом, средства от продажи которой предназначались голодающим; Андрес не только приводит текст, но и подвергает его основательной источниковедческой критике, указывая, что автор, работавший в условиях тотальной цензуры Главлита, возлагает ответственность за упадок земледелия на дореволюционный закон о землевладении иностранных подданных 1915 года и на продразвёрстку, обходя молчанием роль Американской меннонитской помощи и Американской администрации помощи, спасавших от голодной смерти сотни тысяч детей Поволжья, — притом что сам же Серебряков невольно проговаривается о «спасительных моментах», когда хлеб коммуны шёл в голодающие Петроград и Москву за счёт голодавшего же местного крестьянства, что заставляет составителя саркастически напомнить о марксовом лозунге «освобождение рабочих должно быть делом самих рабочих», обращённом в данном случае против самих рабочих и крестьян. Заключают книгу более поздние и всё более откровенно идеологизированные тексты: отрывок из очерка Петра Ивановича Зиннера «Немцы Нижнего Поволжья» 1925 года, автора, впоследствии арестованного ОГПУ и погибшего в заключении; поимённый список членов Малышинского сельскохозяйственного товарищества на 1925 год; и, наконец, обширные фрагменты брошюры агронома Леопольда Штрандта «Как ведут своё хозяйство немцы Поволжья», изданной в 1926 году полусоткой тысяч экземпляров под редакцией Давида Шмидта, впоследствии расстрелянного на Бутовском полигоне, — текст, в котором меннониты последовательно именуются лишь «немцами» или «немцами-меннонитами», без единого упоминания их вероисповедной особости, что Андрес справедливо трактует как зримый знак начинавшегося растворения религиозной идентичности колонистов в более удобной для советской пропаганды национально-этнической рамке. Отдельного внимания заслуживает включённая в приложения статистика демографа Н. А. Белкина по итогам переписи 1926 года, зафиксировавшая заметный прирост меннонитского населения — с 1524 душ в 1922 году до 2192 в 1926-м — на фоне общей убыли населения Республики немцев Поволжья по сравнению с довоенным и дореволюционным уровнем, — факт, который составитель убедительно объясняет тремя причинами: развитой сетью взаимопомощи внутри меннонитских колоний СССР, продолжавшейся поддержкой зарубежных единоверцев и оседанием среди меннонитов немецкого и русского населения, при том что рождаемость на одну женщину в меннонитских семьях, по тем же данным, оставалась ниже, чем у соседних немцев-колонистов и русских крестьян. Упоминается в книге и работа ассистента Саратовского института сельского хозяйства Д. В. Елпатьевского «Менно-голландский скот» 1927 года, изданная самим Малышинским меннонитским товариществом и с профессиональной обстоятельностью подытожившая полувековой опыт селекции той самой молочной породы, о которой писал ещё Зюрюкин, — примечательно, что и этот автор, как Зиннер и Шмидт, впоследствии оказался репрессирован, будучи в 1935 году приговорён к трём годам исправительно-трудовых лагерей, и эта биографическая деталь, из главы в главу повторяющаяся применительно к разным специалистам, писавшим о меннонитском хозяйстве в двадцатые годы, сама по себе складывается в красноречивую и трагическую статистику советской эпохи, которую составитель, не педалируя, тем не менее заботливо документирует.

Не менее показательны и последующие главы труда Зюрюкина, посвящённые собственно демографии и хозяйственному быту колонии, которые составитель включает без сокращений и которые заслуживают отдельного упоминания, поскольку именно в них раскрывается механика того самого «образцового хозяйства», о котором так настойчиво говорится в заключении. Глава о движении населения фиксирует характерный перелом: если с 1854 по 1916 год численность колонии неуклонно росла, прерываясь лишь однажды, в пятилетие 1880–1885 годов, когда до сорока девяти семей выселились в Среднюю Азию по религиозным мотивам, то война и последовавшая революция обернулись резким ростом диспропорции полов — избыток женщин, прежде почти незаметный, стал бросаться в глаза уже к 1916 году, а голодный 1921 год выкосил прежде всего стариков и детей. Автор приводит и любопытную статистику размеров меннонитской семьи, возраставшей с 4,01 человека в 1865 году до 7,9 в 1920-м и резко упавшей до 4,92 к переписи 1922 года, — цифра, за которой стоит не только демографическая, но и человеческая трагедия голодных лет. Главы о землевладении и землепользовании раскрывают своеобразие меннонитской системы наследования, при которой двор-хозяйство переходит неделимым к одному из сыновей, обычно младшему, оставшемуся при родителях, тогда как прочие наследники получают денежную компенсацию, а не долю земли, — обычай, не позволявший хозяйству дробиться на невыгодные для обработки полосы, в отличие от практики окружающих русских и украинских селений. Зюрюкин приводит здесь примечательное коллективное свидетельство молочанских меннонитов, поданное некогда властям в защиту этого обычая: «Правила эти самым тесным образом связаны с нашими религиозными воззрениями и порядками, и даже основываются на них… всякое уклонение от наших наследственных порядков… лишило бы наше общество нравственной, братской связи и положительно расстроило бы материальное и нравственное благосостояние, а с ним и бытие наше», — цитата, прямо свидетельствующая о том, что в сознании самих меннонитов хозяйственный порядок и вероучительная дисциплина составляли одно неразрывное целое, а вовсе не два случайно соседствующих явления, как это можно было бы заключить из сухого статистического изложения. Главы о технике полеводства, урожаях хлебов и сеяных трав, огородничестве и бахчеводстве, садоводстве и лесоводстве, сельскохозяйственных рабочих и живом и мёртвом инвентаре складываются в подробнейшую картину агрономической культуры, в которой даже такие частности, как выбор плуга системы «Будущность» вместо эккертовского или сроки зяблевой вспашки, подаются автором как проявления той же дисциплинированной, продуманной и неторопливой добросовестности, которую он возводит к опыту многовекового отвоёвывания земли у моря на прежней родине колонистов. Разделы о скотоводстве — коневодстве с разведением тяжёлого орловского рысака, крупном рогатом скоте меннонитской голландской породы, овцеводстве остфрисландской породы «фагас», свиноводстве йоркширской породы, козоводстве и птицеводстве — читаются как своего рода зоотехнический эпос, в котором за каждой породой стоит полвека или больше целенаправленной селекционной работы, зафиксированной в племенных книгах, приложенных в конце издания вместе с планами скотных дворов и фотографиями конкретных усадеб — Тиссенов, Фрезе, Винсов, Изааков, — обращающих сухую статистику в живой семейный портрет колонии.

Стоит отдельно отметить и главу о платежах и повинностях, где приводится примечательный факт: несмотря на все успехи своего хозяйства, меннониты Кёппентальского района несли заметно большее налоговое бремя, чем окружающее крестьянство, а среди статей их расходов фигурировала и отдельная строка на содержание церкви — деталь, красноречиво свидетельствующая о том, что даже в сугубо фискальном документе конфессиональная жизнь колонии продолжала оставаться неотъемлемой частью её хозяйственного устройства. Не менее интересна глава об организациях взаимопомощи, где Зюрюкин прослеживает происхождение волостной кассы взаимопомощи, обществ взаимного страхования от огня, от воровства лошадей, от падежа скота и от несчастных случаев, возводя саму идею разложения риска между хозяйствами к «развившейся у них, как гонимой группы населения, солидарности, пропитывавшей собою их обычаи», — формулировка, вновь и вновь напоминающая читателю, что перед ним не просто удачливые фермеры, а община, чья хозяйственная организация есть прямое продолжение теологии страждущего, но взаимно ответственного друг за друга «общества святых».

Показательно и то, как воспринимали меннонитов посторонние наблюдатели: приводимая Зюрюкиным характеристика английского путешественника Маккензи Уоллеса — «простые, степенные люди, с несколько неподвижным умом и равнодушные ко всему, что лежит за узкими пределами их собственного маленького мирка, но довольно осторожные в делах, которые они считают достойными своего внимания… они необщительны, осторожны, недоверчивы и не особенно любят вступать в сношения с людьми, не принадлежащими к их секте», — вводит в книгу редкий внешний, нецерковный и несоветский взгляд на замкнутый мир Ам Тракта, взгляд, полезный именно потому, что он не совпадает ни с апологетическим тоном Зюрюкина, ни с пропагандистским тоном позднейших советских авторов, позволяя читателю увидеть колонию ещё и такой, какой её видели равнодушные к её вероучению соседи.

Такой труд, разумеется, обращён не к одной какой-то аудитории, а сразу к нескольким весьма различным читательским кругам, и в этом смысле его практическая польза видится неравномерной. Прежде всего он бесценен для потомков меннонитских колонистов и для тех, кто занимается генеалогическими разысканиями по фамилиям Тиссен, Эпп, Дик, Валль, Фрезе, Винс, Нейфельд и десяткам других, повторяющихся в поимённых списках, владенных записях и племенных книгах: именно эта аудитория получит от книги наибольшую непосредственную пользу, поскольку найдёт в ней документально подтверждённые сведения о конкретных дворах, состояниях, родственных связях и утратах. Далее книга представляет несомненную ценность для историков немецкой колонизации Поволжья и аграрной истории юго-востока России в переходный период нэпа, поскольку статистический материал Зюрюкина по севооборотам, урожайности, поголовью скота и структуре землепользования обладает самостоятельной источниковедческой ценностью, независимой от религиозной проблематики. Не меньшую пользу извлекут из книги историки советской национальной и религиозной политики двадцатых годов, наблюдающие здесь на конкретном локальном материале, как постепенно, ещё до открытого гонения тридцатых годов, менялся статус зажиточных меннонитских хозяйств — от «образцовых» в устах агрономов НЭПа до «кулацких» на пороге коллективизации, — и как язык официальных публикаций последовательно вытеснял конфессиональную идентичность колонистов этнической. Что же касается более узкой аудитории богословского клуба, интересующейся историей анабаптизма и меннонитской экклезиологии как таковой, то ей стоит быть готовой к тому, что собственно теологическое содержание сосредоточено почти целиком в первой главе труда Зюрюкина и в разрозненных замечаниях о церковных расколах, тогда как основной объём книги — это агрономическая статистика, таблицы урожайности и поголовья, описания конюшен и племенных книг рогатого скота. Студентам богословия и пастырям, ищущим материал для размышления о соотношении веры и хозяйственной этики, о протестантской, точнее анабаптистской версии связи благочестия и мирского успеха, книга даст богатый эмпирический материал, но потребует от них самостоятельной теологической работы по его осмыслению, поскольку сам составитель, при всей тщательности архивной работы, теологом не является и не ставит перед собой задачи выстроить систематическую интерпретацию увиденного.

Сильные стороны рецензируемого сборника очевидны и заслуживают быть названными в первую очередь. Андрес проделал огромную архивную и источниковедческую работу, разыскав и заново опубликовав тексты, давно исчезнувшие из научного оборота и рассеянные по редким изданиям 1920-х годов; он не просто воспроизводит источники, но снабжает их аккуратным критическим аппаратом, указывающим на цензурные ограничения, идеологическую конъюнктуру и личные судьбы авторов — судьбы, часто трагические и по-своему красноречиво иллюстрирующие саму логику советской эпохи: расстрелянный редактор Шмидт, погибший в лагере краевед Зиннер, репрессированный зоотехник Елпатьевский. Именно эта готовность честно маркировать пропагандистскую природу советских источников, не отказываясь при этом от их использования как ценного статистического материала, представляет собой образец добросовестной источниковедческой культуры. Заслуживает признания и сама композиционная логика сборника: расположив материалы в хронологическом порядке — от переписи 1922 года через брошюру Серебрякова и капитальный труд Зюрюкина к всё более идеологизированным текстам Зиннера, Штрандта и Белкина, — Андрес фактически даёт читателю возможность проследить, как менялся сам язык описания меннонитской колонии на протяжении шести лет: от относительно свободного научного тона начала двадцатых годов, ещё позволявшего себе сочувственное изложение анабаптистского вероучения, к сухой этнографической номенклатуре «немцев-меннонитов» середины десятилетия, из которой конфессиональная специфика колонистов постепенно вымывается в пользу более удобной для советской пропаганды национальной рамки. Это наблюдение, прямо им не сформулированное как тезис, тем не менее считывается любым внимательным читателем и представляет собой, пожалуй, наиболее ценный историко-религиозный вывод, который можно извлечь из всего сборника в целом. Немаловажно и то, что составитель включил в сборник труд Зюрюкина целиком, а не в извлечениях, сохранив тем самым для читателя редкую возможность увидеть, как советский исследователь начала двадцатых годов, ещё не связанный жёсткими идеологическими рамками более позднего времени, мог позволить себе объективное, местами почти сочувственное изложение анабаптистского вероучения и историю его гонений — то, что уже через несколько лет стало бы немыслимым в открытой печати. Наконец, личная, генеалогическая интонация книги, посвящённой памяти конкретных прадедов автора, придаёт всему изданию нравственную серьёзность, не позволяющую забыть за колонками цифр о живых людях, чьи имена стоят за каждым хозяйством из племенной книги.

Вместе с тем к этому труду можно предъявить и ряд обоснованных критических замечаний. Прежде всего, сама жанровая природа книги как антологии документов оборачивается неизбежным дефицитом аналитического синтеза: составитель крайне скупо развивает собственную интерпретацию богатейшего материала, ограничиваясь по большей части фактографическими и биографическими комментариями, тогда как куда более интересный и с богословской, и с историко-социологической точки зрения вопрос — как именно анабаптистская экклезиология терпеливого неучастия в мире, описанная Зюрюкиным в первой главе, конкретно формировала хозяйственную этику, дисциплину труда и институты взаимопомощи меннонитов, — остаётся у Андреса лишь подразумеваемым, но не проработанным тезисом. Заметна и внутренняя диспропорция: собственно религиозная жизнь колонии — литургическая практика, катехизация, статус проповедников и духовных старшин, судьба общинного богослужения после 1917 года, отношение верующих к нарастающему атеистическому давлению — освещена значительно скупее, чем сельскохозяйственная статистика, занимающая добрых две трети объёма книги; читатель, ожидающий увидеть, как именно советская власть между 1922 и 1928 годами воздействовала на церковную жизнь меннонитов, а не только на их имущественный статус, будет отчасти разочарован, поскольку основной корпус текстов посвящён урожаям, поголовью скота и системам севооборота. Требует критического осмысления и то, с какой пространностью и минимумом комментария воспроизведён откровенно пропагандистский текст Штрандта, писавшего под цензурным присмотром впоследствии расстрелянного функционера: хотя составитель верно фиксирует факт идеологической ангажированности этого источника, он мог бы пойти дальше в разборе конкретных искажений и умолчаний этого текста, а не ограничиваться констатацией самого факта цензуры. Наконец, обилие статистических таблиц, диаграмм и перечней имён, необходимое для генеалогов и специалистов, заметно утяжеляет книгу для широкого читателя, интересующегося прежде всего историко-религиозным сюжетом меннонитской колонизации, и можно было бы пожелать составителю будущих томов серии сопроводить подобные разделы более развёрнутым аналитическим введением, связывающим частные цифры с общей логикой судьбы религиозного меньшинства на переломе российской истории. Стоит отметить и определённую композиционную неровность: переход от лаконичных, почти телеграфных комментариев составителя к пространным, наукообразным пассажам самого Зюрюкина, а затем вновь к откровенно пропагандистской риторике Штрандта создаёт для читателя, не знакомого заранее с историей публикуемых источников, известные трудности навигации, поскольку три эти пласта текста написаны в совершенно разных регистрах и требуют разной меры доверия, которую сам Андрес хотя и оговаривает во вступлении, но не всякий раз последовательно напоминает читателю по ходу изложения. Можно указать и на то, что заявленная составителем генеалогическая рамка — память о прапрадеде Корнелиусе Андресе и его семье — реализована не вполне равномерно: личные документы этой конкретной семьи, такие как свидетельство о раскулаченном хозяйстве или вид на жительство иностранца 1923 года, введены в книгу как самостоятельные, обособленные главы, слабо связанные с основным статистическим массивом труда Зюрюкина, так что сквозной биографический сюжет, который мог бы придать всему сборнику дополнительную повествовательную цельность, вместо этого распадается на отдельные, разрозненные вкрапления, интересные сами по себе, но не складывающиеся в последовательную семейную хронику.

В конечном счёте книга Андрея Андреса представляет собой ценный, добросовестно собранный и заботливо прокомментированный корпус первоисточников по истории одной из поволжских меннонитских колоний в короткий, но решающий период между голодом начала двадцатых годов и порогом коллективизации, работу, которая куда более полезна как документальная база для дальнейших исследований, нежели как завершённое историко-богословское осмысление увиденного материала, но именно в этом качестве архивной опоры для будущих трудов — будь то по истории анабаптизма в России, аграрной истории Поволжья или судьбе религиозных меньшинств при советской власти — она заслуживает благодарного внимания и церковного историка, и рядового участника богословского клуба, готового самостоятельно продумать вопрос о том, как вера, исповедуемая общиной гонимых, может обернуться зримым и почти осязаемым хозяйственным порядком, описанным здесь с такой скрупулёзной, почти любовной статистической точностью.