Андрощук - Преступления против религии по законодательству России

Монография Виктора Викторовича Андрощука «Преступления против религии по законодательству России (конец XIX — начало ХХ в.)», вышедшая в московском издательстве «Юриспруденция» в 2016 году, обращается к теме, которая на первый взгляд кажется сугубо архивной, узкоспециальной, интересной лишь историкам права, но при ближайшем рассмотрении оказывается на удивление злободневной. Автор сам не скрывает этой актуализирующей интенции: вводя читателя в дореволюционную дискуссию о богохульстве, кощунстве, отпадении от православия и миссионерской деятельности иноверцев, он постоянно держит в уме современные российские реалии — поправки в статью 148 Уголовного кодекса об оскорблении религиозных чувств, статью 239 о посягательствах на свободу совести, статью 282 о противодействии экстремизму, наконец, так называемый «закон Яровой», ограничивший миссионерскую деятельность. Как справедливо замечает во вступительном слове А.В. Пчелинцев, заместитель президента Гильдии российских адвокатов и главный редактор журнала «Религия и право», сегодняшнее российское общество, по сути дела, воспроизводит дискуссию столетней давности, но на значительно более низком интеллектуальном уровне, нежели тот, что демонстрировали виднейшие правоведы позднеимперской России — Н.С. Таганцев, С.В. Познышев, В.Д. Спасович, А.М. Бобрищев-Пушкин, А.Ф. Кони, М.Е. Красножён. Именно восстановлению этого утраченного уровня рефлексии и посвящена книга Андрощука, а её главный богословский вызов состоит в том, чтобы показать, каким образом государство, стремящееся сохранить за собой функцию защитника веры, неизбежно превращает грех в преступление, а пастырскую заботу о душе — в предмет уголовного судопроизводства.

Исторический и правовой контекст, в котором разворачивается исследование, обозначен автором предельно ясно: Российская империя конца XIX — начала ХХ века представляла собой многонациональное и поликонфессиональное государство, унаследовавшее от Московской Руси византийскую традицию церковно-государственных отношений, согласно которой подданный империи по умолчанию мыслился православным, а всякое отступление от этой нормы требовало особого юридического регулирования. Автор напоминает, что реципированные после крещения Руси сборники византийского права уже знали наказания за вероотступничество, ересь и раскол, понимая их одновременно и как грех, и как преступление против общественного порядка, — то есть смешение теологической и юридической оптики заложено в самом фундаменте отечественной правовой традиции. Основной метод аргументации, избранный Андрощуком, можно охарактеризовать как последовательное сочетание догматического (постатейного) анализа двух ключевых кодексов — Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1885 года и Уголовного уложения 1903 года — с эмпирическим исследованием правоприменительной практики на основе архивных материалов Государственного архива Российской Федерации, Центрального государственного архива Москвы и Национального исторического архива Беларуси. Именно это соединение теории кодекса и практики суда составляет главное методологическое достижение книги: там, где дореволюционные правоведы ограничивались комментированием буквы закона, а советские и постсоветские историки — общими рассуждениями о репрессивности имперской вероисповедной политики, Андрощук показывает, как норма закона преломлялась в конкретных судебных делах, вынесенных московскими и белорусскими окружными судами.

Открывая содержательный разбор, автор указывает на исследовательскую лакуну, которую он намерен восполнить: несмотря на обширную дореволюционную литературу по теме, ни один автор не предпринял попытки комплексно рассмотреть проблему религиозной преступности «от причин её возникновения и до особенностей реализации уголовного законодательства в правоприменительной практике», и объясняет это обстоятельство, среди прочего, строгостью правительственной цензуры, которая, по его словам, «не позволяла давать объективную оценку деяниям, связанным с посягательством на христианство в целом и Православную церковь в частности». Это наблюдение важно не только как историографическая констатация, но и как методологическая программа: автор заявляет право посмотреть на дореволюционное законодательство о преступлениях против религии не глазами благочестивого апологета и не глазами воинствующего атеиста советской школы, а с позиции современного историка права, свободного от конфессиональной и идеологической предвзятости. Введение содержит также тщательно выстроенную историографическую панораму, где дореволюционные авторы (Таганцев, Познышев, Сергеевский, Ширяев, Тимашев, Красножён, Бердников, Рейснер, Есипов, Левенстим, Ясевич-Бородаевская) сопоставлены с советскими исследователями и современными специалистами — Сафоновым, Романовской, Бендиным, а также с западной историографией государственно-конфессиональных отношений в империи, представленной именами Пола Верта, Грегори Фриза, Джейн Бербанк. Здесь же формулируется понятийный аппарат исследования: даются рабочие определения «преступления против религии», «вероисповедания», «конфессионализма» и «веротерпимости», причём автор опирается как на дореволюционных правоведов (в первую очередь на Рейснера и Познышева), так и на советские и современные энциклопедические словари. Примечательно, что автор с самого начала отказывается от искушения представить дореволюционную юриспруденцию как монолитную охранительную доктрину: уже во введении он показывает, что среди правоведов рубежа веков существовал ощутимый спектр мнений — от апологетов государственно-церковного союза до последовательных сторонников отделения права от конфессионального контроля, — и эта многоголосица, обещанная во введении, действительно последовательно разворачивается в основном тексте книги, что говорит о композиционной продуманности исследования в целом.

Источниковая база исследования также заслуживает отдельного внимания: помимо опубликованных собраний законов и сводов, Андрощук привлекает обширный корпус дореволюционной судебной и церковной периодики — «Вестник права», «Журнал Министерства юстиции», «Журнал гражданского и уголовного права», «Миссионерское обозрение», «Православный собеседник», — а также уголовную статистику, разработанную такими авторитетными исследователями рубежа веков, как Е.Н. Тарновский, Н.А. Рубакин и Е.В. Преображенский. Архивная часть источниковой базы включает материалы Государственного архива Российской Федерации (фонд Департамента полиции Министерства внутренних дел, фонд Милюкова), Центрального государственного архива Москвы (фонды Управления московского генерал-губернатора, Московского окружного суда, Московской духовной консистории, Московской столичной полиции) и Национального исторического архива Беларуси (фонды Минской, Могилёвской и Полоцкой духовных консисторий и соответствующих окружных судов). Именно это сочетание законодательных текстов, периодической печати, статистических разработок и первичных судебно-следственных дел и позволяет автору перейти от простого пересказа кодексов к содержательной реконструкции того, как нормы права преломлялись в конкретных человеческих судьбах.

Первая глава книги, посвящённая российскому законодательству о преступлениях против религии в конце XIX века, открывается теоретическим разделом о политико-правовой сущности религиозных преступлений в русской правовой мысли. Здесь Андрощук реконструирует спор о том, что, собственно, является объектом посягательства в делах о богохульстве и ереси: сама ли Церковь как особая форма общения верующих, как полагал Таганцев, свобода ли вероисповедания отдельной личности, на чём настаивал Ширяев, или же религия как всеобщий общественный интерес, восходящий к немецкой доктрине Вехтера и Митермайера. Опираясь на классификацию церковно-государственных отношений, предложенную ещё в 1888 году И.А. Заозерским (юридическое государство, либеральная модель «свободной церкви в свободном государстве», модель невмешательства, теократия и, наконец, превосходство церкви над государством), автор убедительно показывает, что российская империя де-факто реализовывала первую, наиболее жёсткую модель, при которой государство брало на себя функцию принудительной охраны господствующего вероисповедания. Здесь звучит одна из самых недвусмысленных авторских оценок всей книги: «Очевидно, что тип государственной охраны религии, основанный на методах принуждения, свидетельствовал о полицейском характере государства, не отвечал положению личности в правовом государстве». Эта формула задаёт критическую тональность всего последующего изложения, хотя, что важно подчеркнуть, автор нигде не превращает эту критику в морализаторство, но последовательно подкрепляет её юридическим анализом текста законов и статистикой: по подсчётам Е.Н. Тарновского, религиозные преступления составляли в 1890–1894 годах лишь около одного процента всех уголовных дел империи, что заставляет задуматься о несоразмерности символической тяжести, которую придавало этим деяниям законодательство, и их реального удельного веса в судебной практике.

Важной составляющей этого теоретического раздела является прослеженная автором эволюция самого понимания религиозного преступления — от изначально теологической его трактовки, унаследованной от канонического права и рассматривавшей ересь и богохульство прежде всего как грех перед Богом, к постепенно утверждающейся во второй половине XIX века общественно-правовой, светской трактовке, связываемой автором с влиянием идей Фейербаха и с последовательной юридической разработкой Ширяева и Таганцева. Андрощук показывает, что этот переход не был ни быстрым, ни завершённым: даже в Уложении 1885 года, формально принадлежащем эпохе развитого светского законодательства, сохранялось множество составов, объяснимых исключительно теологической, а не общественно-охранительной логикой, — и именно в этой незавершённости перехода от греха к правонарушению автор усматривает специфику всей российской модели уголовно-правовой охраны религии, отличающую её как от западноевропейских кодексов, давно прошедших через секуляризацию уголовного права, так и от чисто теократических правовых систем.

Второй раздел первой главы восстанавливает институциональную историю иерархии вероисповеданий в империи — от «первенствующей и господствующей» православной Церкви через «признанные терпимые» исповедания (католицизм, лютеранство, ислам, буддизм, иудаизм) до «терпимых непризнанных» религиозных сообществ, к которым относились старообрядчество и сектантство. Андрощук справедливо резюмирует: «Особенностью правового положения религиозных конфессий в Российской империи было их юридически закреплённое неравенство» — формула, которая станет лейтмотивом всей книги и получит развитие во второй главе применительно к реформе 1905–1906 годов. Третий, наиболее объёмный раздел первой главы посвящён постатейной классификации преступлений против религии в Уложении 1885 года — от статей 176–183 о богохульстве и порицании веры, через статьи о нарушении церковного благочиния (210–218) и святотатстве (219–235), с характерной для дореволюционного права трёхчастной градацией похищаемых предметов на священные, освящённые и неосвящённые, до статей о лжеприсяге (236–240) и особого блока о суевериях — лжечудесах, кликушестве, колдовстве и религиозном самозванстве. Именно здесь исследование обретает наибольшую живость: автор насыщает догматический комментарий конкретными архивными делами — о пьяном крестьянине, богохульствовавшем в присутствии свидетелей, о гимназисте Якубовском, обвинённом в кощунстве, о деле Демуховского, отрезавшего руку младенцу «по суеверию», — и эти казусы придают отвлечённой юридической конструкции ощутимую плоть человеческой драмы и бытового суеверия позднеимперской деревни. Особого внимания заслуживает разбор трёхчастной градации предметов святотатства, которую автор реконструирует с почти этнографической тщательностью: закон различал похищение вещей священных (то есть освящённых для непосредственного совершения таинств — сосудов, антиминсов), освящённых (икон, крестов, утвари, находящейся в храме, но не участвующей непосредственно в литургии) и неосвящённых, но находящихся в церковном имуществе, — и от того, к какой из этих трёх категорий относился похищенный предмет, напрямую зависела суровость назначаемого наказания, вплоть до каторжных работ. Эта казуистическая детализация закона, по мысли автора, свидетельствует о том, что дореволюционный законодатель мыслил категориями сакрального пространства едва ли не в большей степени, чем категориями имущественного права, и именно поэтому святотатство, формально помещённое в главу о преступлениях против веры, а не в главу о преступлениях против собственности, обнаруживает наиболее отчётливо теологическую, а не сугубо охранительную природу российского уголовного права рассматриваемой эпохи. Четвёртый раздел первой главы разбирает статьи о совращении из православия (184–197), запрещавшие переход как в нехристианские, так и в иные христианские исповедания, а также особый статус лиц, «упорствующих в латинстве» после насильственного упразднения Холмской униатской епархии в 1875 году, — сюжет, в котором конфессиональная политика империи предстаёт в наиболее откровенно репрессивном виде. Не менее содержателен и разбор института смешанных браков: закон обязывал воспитывать детей от браков между православными и представителями иных христианских исповеданий исключительно в православной вере, а сам факт заключения такого брака ставился под контроль православных консисторий, что, по наблюдению автора, превращало институт семьи в ещё один инструмент утверждения конфессионального верховенства господствующей Церкви. Скопчество как «изуверная секта» рассматривается автором отдельно от прочих форм сектантства именно в силу того, что законодатель, по сути, отказывал скопцам в самом статусе религиозного объединения, приравнивая их вероучительную практику к преступному членовредительству, — и этот пример особенно наглядно показывает, где именно, по логике имперского права, пролегала граница между терпимым, пусть и нежелательным, инославием и абсолютно недопустимым, подлежащим искоренению «изуверством». Здесь же автор формулирует одну из ключевых мыслей главы: «В основе религиозных преступлений… находился принцип покровительства господствующей Православной церкви и предоставления относительной веротерпимости другим признанным вероисповеданиям» — принцип, который, как показывает вторая глава, окажется удивительно устойчивым даже после реформ.

Вторая глава книги прослеживает развитие законодательства о религиозных преступлениях и практику органов государственной власти в начале ХХ века, и именно она составляет исторический и аналитический центр тяжести всего исследования. Первый раздел посвящён вероисповедным реформам эпохи первой русской революции: Указу «Об укреплении начал веротерпимости» от 17 апреля 1905 года, Манифесту «Об усовершенствовании государственного порядка» от 17 октября 1905 года, согласовательному закону 14 марта 1906 года и Указу 17 октября 1906 года о старообрядческих и сектантских общинах. Андрощук приводит статистику вероисповедных переходов за 1905–1915 годы, демонстрируя, что пик отпадений от православия пришёлся на 1905–1908 годы, а с 1909 года начинает преобладать обратное движение — присоединение к православию, что автор интерпретирует как результат постепенного возвращения консервативной вероисповедной политики после спада революционной волны. Особую ценность этому разделу придаёт то, что автор не ограничивается изложением одной лишь официальной точки зрения, но реконструирует критику реформы одновременно и изнутри Церкви — материалами Нижегородского и Всероссийского миссионерских съездов 1907–1908 годов, отчётами обер-прокуроров Победоносцева и Саблера, обеспокоенных ослаблением церковной дисциплины, — и извне, устами критиков вероисповедной политики вроде М.А. Рейснера и С.П. Мельгунова, а также английского издания «Darkest Russia», указывавшего на сохранение дискриминационных практик. Немаловажно и то, что автор помещает саму реформу в демографический контекст, опираясь на данные всеобщей переписи населения 1897 года, показывающие реальный конфессиональный состав империи, — этот статистический фон позволяет читателю оценить, сколь значительная доля подданных империи оказывалась затронутой ограничительным законодательством о вероисповедных переходах ещё до того, как оно было частично смягчено указами 1905–1906 годов. Второй раздел содержит постатейный разбор главы второй Уголовного уложения 1903 года, включавшей двадцать шесть статей (73–99), сгруппированных официальной Редакционной комиссией в восемь категорий; автор при этом не ограничивается официальной классификацией, но приводит в приложениях альтернативные систематизации, предложенные Ширяевым и Тимашевым, — приём, позволяющий читателю увидеть, что даже среди современников не существовало единого понимания внутренней логики нового кодекса. Здесь подробно разбираются составы о богохульстве и кощунстве (73–77), неисполнении погребальных обрядов (78), нарушении уважения к усопшим (79), религиозном принуждении (80–81), совращении (82–87), пропаганде лжеучений (90), изуверных сектах, включая скопчество (85, 96), самовольном присвоении священнического сана (97) и насилии над православным духовенством при исполнении обязанностей (98). Сопоставляя новую редакцию 1903 года с прежним Уложением 1885 года, автор показывает, что законодатель начала века двигался в сторону некоторого сокращения общего числа составов (с шестидесяти пяти до двадцати шести статей) и одновременно — в сторону более чёткого разграничения собственно религиозных посягательств и посягательств на общественный порядок, связанный с отправлением культа, что само по себе автор расценивает как свидетельство постепенной, хотя и далеко не завершённой рационализации законодательной техники. Третий раздел второй главы, посвящённый правоприменительной практике и порядку судопроизводства, представляет собой, пожалуй, наиболее оригинальную часть книги: автор реконструирует сложную систему разграничения компетенции между окружными, мировыми и волостными судами и духовными консисториями, показывает, что от следователей, судей и присяжных заседателей по делам о религиозных преступлениях требовалось обязательное православное вероисповедание (статьи 1009–1010 Устава уголовного судопроизводства), и на основании пятнадцати конкретных дел Московского окружного суда 1907–1914 годов демонстрирует устойчивую тенденцию судов к смягчению приговоров — замене каторги или ссылки арестом со ссылкой на «неразумие, невежество или состояние опьянения» подсудимых. Точно найденная автором цитата академика С.Г. Струмилина — «религиозная прижимка пообмякла, но не исчезла» — служит емким резюме всего этого материала и одновременно демонстрирует стилистическую чуткость автора, умеющего включить в академический текст афористичное чужое слово там, где оно точнее любой собственной формулировки передаёт суть явления. Андрощук приводит и статистический анализ участия присяжных заседателей в подобных делах, прямо заключая, что «участие присяжных заседателей в вынесении окончательного приговора подсудимым не оказывало существенного воздействия ни на увеличение, ни на снижение степени наказания», а сравнение приговоров, вынесенных с участием присяжных и без такового, показывает поразительную устойчивость судейской снисходительности вне зависимости от состава суда. Объясняя природу этой снисходительности, автор формулирует одно из наиболее развёрнутых собственных суждений книги: «Подобная склонность судей к облегчению участи религиозных преступников могла быть обусловлена рядом причин. Во-первых, практически всегда богохульная брань произносилась виновными не из-за наличия прямого умысла, а в силу глубокого невежества…» — и далее автор перечисляет также состояние опьянения подсудимых и общую бытовую укоренённость сквернословия в народной среде как факторы, побуждавшие судей квалифицировать деяние по более мягкой статье о «кощунстве» вместо собственно богохульства, опираясь при этом на известное разъяснение Кассационного департамента Правительствующего Сената 1871 года. Немалую роль в смягчении практики играли и внешние по отношению к судебной системе обстоятельства — всемилостивейший манифест об амнистии 1913 года по случаю трёхсотлетия Дома Романовых и указ 1914 года о льготах для военнослужащих, которые автор также включает в общую картину постепенного «размягчения» религиозно-уголовной репрессии в последнее предвоенное десятилетие существования империи.

В заключении Андрощук формулирует итоговый тезис исследования: на протяжении рассмотренного периода в Российской империи действовал особый тип уголовно-правовой охраны религии, при котором защита закона распространялась в первую очередь на православие, тогда как иные исповедания либо терпелись в ограниченном объёме, либо прямо запрещались; реформа 1905–1906 годов частично либерализовала это законодательство, юридически закрепив право вероисповедных переходов, однако, как настойчиво подчёркивает автор, «приоритетное положение Православной церкви по отношению к другим признанным государством вероисповеданиям и вероучениям было сохранено», а «миссионерская деятельность инославного духовенства продолжала квалифицироваться как уголовно-наказуемое деяние». Судопроизводство по таким делам оставалось конфессионально фильтрованным, а сама религиозная преступность, как показывает итоговая статистика автора, была преимущественно сельским явлением: «Религиозная преступность в Российской империи получила более широкое распространение в сельской местности. Среди религиозных преступников преобладали православные и старообрядцы, зрелого возраста и с низким уровнем образованности». Этот финальный портрет типичного «религиозного преступника» — не воинствующего атеиста и не изощрённого еретика, а пожилого малограмотного крестьянина, чаще всего осуждённого за пьяную брань в адрес святыни, — производит, пожалуй, наиболее сильное впечатление на читателя, поскольку заставляет пересмотреть привычное представление о том, против кого на самом деле было направлено остриё религиозного уголовного права позднеимперской России.

Аудитория, для которой книга Андрощука представляет наибольшую ценность, довольно широка, но неоднородна по характеру извлекаемой пользы. Историкам права и специалистам по церковно-государственным отношениям монография предлагает редкое сочетание строгого догматического комментария кодексов с добротной архивной эмпирикой, а обширный биографический словарь дореволюционных правоведов, помещённый в приложении и охватывающий более семидесяти персоналий, делает книгу полезным справочным инструментом сам по себе. Пастырям и церковным историкам будет интересна реконструкция внутрицерковной полемики вокруг вероисповедной реформы — материалы миссионерских съездов и переписка обер-прокуроров показывают, сколь болезненно церковная иерархия воспринимала утрату государственного принуждения как инструмента поддержания дисциплины паствы, и этот сюжет заставляет задуматься о хрупкости той модели воцерковления, что опиралась на юридический запрет отступничества, а не на внутреннее убеждение верующего. Студентам богословских учебных заведений книга полезна как введение в проблематику соотношения греха и преступления, канонического и светского права, а мирянам, интересующимся историческими корнями нынешних дискуссий об оскорблении религиозных чувств, она даёт наглядный урок того, насколько повторяемы бывают юридические конструкции, призванные защитить веру силой государственного принуждения, и насколько сложно провести грань между защитой чувств верующих и подавлением свободы совести всех прочих. Юристам-практикам и законодателям, вовлечённым в современную дискуссию о статьях 148, 239 и 282 действующего Уголовного кодекса, книга Андрощука способна послужить своего рода историческим предостережением: она показывает, что попытка государства взять на себя роль верховного арбитра в вопросах веры, даже будучи продиктована благими намерениями защиты чувств верующего большинства, на практике почти неизбежно оборачивается либо избирательностью правоприменения в пользу господствующей конфессии, либо систематическим смягчением наказаний, обесценивающим саму строгость закона, — и оба этих исхода одинаково ставят под сомнение состоятельность самой идеи уголовно-правовой защиты веры как таковой.

Среди сильных сторон монографии в первую очередь следует назвать редкое для отечественной историко-правовой литературы сочетание догматической строгости с архивной насыщенностью: автор не довольствуется пересказом текста законов, но систематически подкрепляет свои тезисы конкретными судебными делами, извлечёнными из фондов Московского окружного суда, Московской духовной консистории, а также белорусских архивов — Минской, Могилёвской и Полоцкой духовных консисторий и соответствующих окружных судов. Такой подход позволяет автору убедительно показать зазор между суровостью писаного закона и относительной мягкостью его практического применения — наблюдение, которое само по себе является значимым вкладом в понимание того, как функционировала российская судебная система на переломе эпох, и которое существенно корректирует расхожее представление о позднеимперской юстиции как о безусловно репрессивном инструменте защиты официальной религии. Похвалы заслуживает и стремление автора представить полемику вокруг вероисповедной реформы во всей её многоголосице, не сводя её ни к апологии государственной политики, ни к её огульному обличению, а показывая одновременно и консервативную церковную критику реформы, и радикальную светскую критику её недостаточности. Наконец, отдельного упоминания заслуживает научный аппарат книги: сравнительные таблицы трёх альтернативных классификаций религиозных преступлений (официальной, ширяевской и тимашевской), помещённые в приложениях, дают читателю редкую возможность увидеть саму текстуру дореволюционной юридической мысли в её внутренней полемичности, а обширный биографический словарь дореволюционных цитируемых правоведов, охватывающий более семидесяти персоналий, превращает книгу в удобный справочный инструмент, полезный далеко за пределами узкой темы религиозных преступлений — практически для любого исследователя правовой и политической истории позднеимперской России.

Вместе с тем ряд аспектов исследования оставляет пространство для конструктивной критики. Прежде всего обращает на себя внимание заметная географическая асимметрия эмпирической базы: несмотря на заявленный общеимперский масштаб исследования, подавляющее большинство конкретных судебных дел, приводимых автором, относится либо к Московской губернии, либо к белорусским губерниям, тогда как обширные регионы империи — Поволжье с его сектантским многообразием, Кавказ с его исламским населением, Царство Польское с его специфической католической проблематикой — остаются практически вне поля эмпирического анализа, и сам автор нигде не проблематизирует эту выборочность как методологическое ограничение своих статистических выводов. Далее, заявленные хронологические рамки исследования — конец XIX и начало ХХ века — соблюдаются автором довольно свободно: многочисленные экскурсы в византийское право, Соборное уложение 1649 года и церковные реформы XVIII века, хотя и оправданы задачей генетической реконструкции институтов, местами превращают строго очерченное исследование в более широкий, хотя и менее систематичный обзор всей истории религиозного законодательства России, что несколько размывает первоначально заявленный исследовательский фокус. Наконец, при всей тщательности юридического и статистического анализа книге недостаёт более глубокой богословской рефлексии над самим фактом смешения категорий греха и преступления, которое автор фиксирует уже во введении, но которое заслуживало бы отдельного, более развёрнутого концептуального рассмотрения: вопрос о том, почему секуляризирующееся государство так долго не могло расстаться с функцией защитника ортодоксии, и какую цену — не только юридическую, но и духовную — платила за это сама православная Церковь, оказавшаяся в положении, когда её пастырский авторитет постоянно подпирался полицейским принуждением, остаётся в книге скорее подразумеваемым, чем по-настоящему раскрытым. Тем не менее эти замечания нисколько не умаляют главного достоинства труда Андрощука — его способности сочетать строгость юридического анализа с живым чувством исторической конкретности, что делает эту монографию заметным и полезным вкладом в изучение сложной и по сей день не до конца изжитой проблемы взаимоотношений государства, права и религиозной совести.