Английская Реформация

Сборник, вышедший из печати в последний год существования советской исторической науки в её прежнем идеологическом обличье, занимает особое место среди отечественных изданий, посвящённых религиозной истории Европы Нового времени. Составленный под общей редакцией известного специалиста по истории английской политической мысли Юрия Михайловича Сапрыкина, он объединил труд трёх исследователей — Н.А. Смирновой, О.А. Руденко и О.В. Дмитриевой, — каждая из которых подготовила вступительный очерк и подборку источников к одному из трёх разделов книги. Сама структура издания указывает на его основной замысел: показать английскую Реформацию XVI века не как единое и монолитное движение, а как последовательность трёх принципиально различных исторических моделей религиозного обновления — королевской реформации Генриха VIII и Эдуарда VI, католической реставрации Марии Тюдор и, наконец, пуританской оппозиции елизаветинского времени, вызревавшей внутри уже утвердившейся англиканской церкви. Именно в этой трёхчастной композиции, а не в отдельно взятых документах, заключена главная историографическая идея составителей, и понимание книги как единого целого невозможно без учёта того, что каждый её раздел решает свою особую задачу, оставаясь при этом частью общего повествования о трансформации английского христианства на протяжении столетия.

Исторический и научный контекст появления этого сборника необходимо реконструировать, обращаясь к традиции изучения Реформации в отечественной науке, о которой сами составители говорят во вступлении «От составителей». Они указывают на солидную дореволюционную школу — труды А.Н. Савина, М.М. Ковалевского, В.А. Соколова, А.Н. Потехина, — а также на советских историков более позднего времени: В.В. Штокмар, самого Ю.М. Сапрыкина, И.Н. Осиновского, А.В. Исаенко, Ю.Е. Ивонина, В.Н. Ильина. При этом составители честно признают ограниченность прежнего угла зрения: по их словам, в этих работах «получили преимущественное освещение социально-экономические, внешнеполитические аспекты английской реформации», тогда как исследователей пуританизма «более всего привлекала политическая сторона этого движения». Проблема, которую пытается решить книга, формулируется предельно ясно: если социально-экономическая история английской Реформации к 1990 году была изучена достаточно основательно, то её собственно богословское и организационно-церковное содержание — формирование новой доктрины, споры о таинствах, о природе церковной власти, о соотношении светского и духовного авторитета — оставалось на периферии внимания историков, воспитанных в парадигме, где религия рассматривалась прежде всего как идеологическая надстройка над экономическим базисом. Составители прямо заявляют: «На наш взгляд, на современном этапе закономерно и актуально обращение к тому, что составляло самою сущность реформационных преобразований — формирование новой теологической и политической доктрины и новое организационное строение церкви». В этом кроется главный метод книги: не пересказ и не анализ, а публикация самих источников, большинство которых, как подчёркивается в предисловии, переведены на русский язык впервые, — с тем чтобы читатель мог составить представление о богословской аргументации реформаторов из первых рук, а не через призму позднейших интерпретаций. Не менее важно и то, что составители заранее очерчивают хронологические и содержательные границы своего замысла: три раздела книги соответствуют трём этапам английской Реформации XVI века — англиканской реформации 1534–1553 годов, периоду контрреформации 1554–1558 годов и пуританской реформации, понимаемой широко, вплоть до первой половины XVII столетия, хотя фактический материал третьего раздела ограничивается елизаветинским временем.

Первый раздел, подготовленный Н.А. Смирновой и озаглавленный «Становление национальной церкви и формирование доктрины англиканства. 1534–1553 гг.», раскрывает логику королевской реформации при Генрихе VIII и Эдуарде VI. Вступительный очерк последовательно показывает, как отделение английской церкви от Рима было не результатом низовой религиозной борьбы, а следствием абсолютистской политики короны, стремившейся подчинить себе церковные институты и присвоить церковные земли. Смирнова напоминает о давней традиции английского антипапского законодательства — статутах «De Praemunire» и «De Provisoribus» XIV века, — на которые ссылались составители актов «Парламента Реформации», подчёркивая тем самым преемственность новой церкви с национальной традицией, а не революционный разрыв с прошлым. Автор тщательно прослеживает борьбу двух направлений среди тюдоровских теологов-теоретиков — «прокатолического» крыла во главе с епископом Стефеном Гардинером, стремившегося ограничиться антипапскими мерами, не трогая догматики и культа, и подлинно «англиканского» направления, которое возглавил Томас Кранмер, видевший в королевской супрематии не цель, а средство для проведения содержательной церковной реформы. Особое внимание уделено фигуре Томаса Кромвеля, назначенного в 1536 году Генерал-викарием и Вице-Герентом по делам церкви, — человека без теологического образования, чьё возвышение вызывало недовольство и в католическом, и в протестантском лагере, но чья энергия и дружба с Кранмером сделали его одним из главных проводников королевской реформации вплоть до казни в 1540 году. Из документов первого раздела читатель последовательно проходит путь от парламентских статутов начала 1530-х годов («Об ограничении аннатов», «О подчинении духовенства», «Об ограничении апелляций к Риму», Акт о Супрематии 1534 года) через первые вероисповедные документы — «Десять статей» 1536 года и «Наставление доброму христианину» («Епископскую книгу») 1537 года — к репрессивному «Кровавому шестистатейному статуту» 1539 года, а затем к более радикальным преобразованиям эпохи Эдуарда VI: «Книге Гомилий», первому и второму изданиям «Книги Общих Молитв» и, наконец, к 42, а впоследствии 39 статьям англиканского вероисповедания, составленным Кранмером и остающимся, по существу, официальным символом веры англиканской церкви и поныне.

Сам текст Акта о Супрематии 1534 года, помещённый в сборнике почти целиком, звучит как формула, определившая судьбу английской церкви на столетия вперёд: король и его наследники должны быть «принимаемы, признаваемы, почитаемы единственным на свете верховным главой церкви Англии, называемой Ecclesia Anglicana», с полным правом «инспектировать, производить визитации, поддерживать порядок, подавлять, исправлять, реформировать» всё, что подлежит духовной юрисдикции. Особую содержательную нагрузку несут документы личного происхождения — переписка Кранмера с Кромвелем, с немецким реформатором Вольфгангом Калито, с Озиандером, с Кальвином, а также его речь «О власти папы и Вселенского Собора», произнесённая в Палате лордов в 1534 году. Именно в этой речи звучит одна из самых характерных для всего сборника формул кранмеровской экклезиологии: «Нет в Священном Писании ничего, что подтверждало бы исключительные права римского епископа, что возвышало бы его над другими епископами, подчиняющимися Вселенскому собору… Власть папы не есть установление Бога». Показательно и другое рассуждение Кранмера, обращённое непосредственно к королю в ходе редактирования «Наставления доброму христианину»: когда Генрих VIII предложил заменить формулу «правый наследник» царства Божия указанием на заслуги, проистекающие из личного благочестия, архиепископ ответил ему на языке, в котором богословская независимость сочетается с придворной осторожностью: «Истинная христианская вера скромна как в сердце, так и на устах. Пытаться расцветить её какими-то красотами — не угодно Богу и не даёт больших оснований считать себя наследником Божиим». Наконец, в текст «Десяти статей» составители включают развёрнутое изложение учения о таинстве алтаря, где сохраняется почти дословно католическое понимание реального присутствия: «под образом и формой хлеба и вина истинно, существенно, действительно содержится и воплощается само тело и кровь Спасителя», — формула, которая нагляднее любого комментария демонстрирует переходный, компромиссный характер ранней англиканской доктрины, ещё далёкой от континентального протестантизма и вместе с тем уже разорвавшей с римским учительством. Не менее показательно и то, как эта формула эволюционирует от издания к изданию «Книги Общих Молитв»: если в первом издании 1549 года священник произносил при причащении «Тело Господа нашего Иисуса Христа, отданное за тебя, да сохранит тело твое и душу к вечной жизни», то во втором издании 1552 года, отмеченном явным сдвигом к цвинглианскому символизму, формула меняется на «Приими и ешь это в воспоминание, что Христос умер за тебя», сопровождаемую специальной оговоркой против идолопоклонства хлебу и вину, тогда как в третьем издании 1559 года, уже елизаветинском, обе формулы примирительно соединяются в одном предложении. Эта последовательность, представленная составителями в виде параллельных фрагментов, — едва ли не самый изящный источниковедческий приём всей книги, наглядно показывающий, как менялась богословская температура англиканства при смене царствований.

Помимо чисто английского материала, первый раздел раскрывает и общеевропейское измерение кранмеровской деятельности, включая переписку с континентальными реформаторами, из которой видно, насколько остро стоял для англикан вопрос о согласовании собственной доктрины с виттенбергской и цюрихской традициями. Показателен обмен письмами Кранмера с Озиандером по поводу скандального двоежёнства Филиппа Гессенского, в котором архиепископ, обычно сдержанный в личной переписке, разражается почти памфлетной инвективой против снисходительности немецких коллег к вопросам брака, обвиняя их в готовности оправдать полигамию ссылками на ветхозаветных патриархов и античных законодателей; это письмо, приведённое в сборнике почти полностью, показывает Кранмера не только как осторожного придворного богослова, но и как темпераментного полемиста, для которого чистота нравственного учения была неотделима от чистоты вероучения. Не менее интересна включённая в раздел переписка с Мартином Буцером, чьё письмо Эдуарду VI 1550 года, полное почтительных увещеваний о необходимости учреждения богословской академии и достойного содержания духовенства, свидетельствует о желании континентальных реформаторов направлять и укреплять английский эксперимент, а также переписка с Кальвином, чьё письмо Кранмеру 1552 года содержит знаменитый призыв собрать вселенский протестантский собор «образованных и серьёзных людей от разных церквей», дабы выработать общее вероучение и уврачевать «тело церкви», которое, по словам Кальвина, «изранено и кровоточит» из-за разобщённости реформационных движений. Составители включают и более резкое суждение Кальвина, высказанное уже после воцарения Марии Тюдор в письме английскому эмигранту Уайтингему: «В английском богослужении есть много недостатков… Кто упорно удерживает остатки папизма, поступает своенравно, как дитя», — реплика, показывающая, сколь критически континентальный кальвинизм воспринимал умеренность и литургический консерватизм англиканской реформы даже в её эдуардианской, наиболее радикальной фазе. Эта подборка переписки придаёт первому разделу дополнительное измерение: английская реформация предстаёт здесь не изолированным островным явлением, а частью общеевропейского протестантского диалога, в котором Кранмеру приходилось лавировать между лютеранским, цвинглианским и кальвинистским полюсами, отстаивая при этом самостоятельный, национально окрашенный путь английской церкви.

Второй раздел, написанный О.А. Руденко и озаглавленный «Развитие политической доктрины англиканства в период контрреформации. 1554–1558 гг.», совершенно меняет оптику повествования. Вместо документов государственной власти здесь представлены тексты эмигрантов и гонимых — трактаты Джона Понета и Джона Нокса, — рождённые именно из опыта репрессий времён Марии Тюдор и её испанского брака. Вступительный очерк убедительно показывает, как перемена политической конъюнктуры — восстановление папской супрематии, преследования протестантов, сближение с Испанией, закреплённое браком Марии и Филиппа в июле 1554 года, — вынудила англиканских теоретиков впервые сформулировать развёрнутую теорию сопротивления тирании, причём сделать это на языке, обращённом уже не только к богословам, но и к «формирующейся английской нации». Руденко справедливо связывает появление тираноборческих идей Понета и Нокса с интересами молодой английской буржуазии и нового дворянства, которые поддерживали абсолютизм лишь до тех пор, пока он служил их выгоде, ссылаясь при этом на работу самого Сапрыкина «От Чосера до Шекспира», и отмечает, что оба автора апеллировали прежде всего к патриотическим чувствам англичан и шотландцев, уязвлённым подчинением их стран, соответственно, испанским и французским интересам через династические браки королев. Трактат Понета «Краткий трактат о политической власти» (1556) представлен в сборнике особенно подробно — пятью главами, последовательно ставящими вопросы об абсолютной власти правителей, об их подчинении божественному и человеческому закону, о пределах повиновения подданных, о праве государя на имущество подданных и, наконец, о законности низложения и убийства тирана. Логика Понета поражает своей рациональной последовательностью: он уподобляет государство человеческому телу, а короля — лишь одному из его членов, отвергая саму идею, что народ существует для государя, а не государь для народа. Здесь звучит одна из самых сильных формул всего сборника: «Короли, князья и прочие правители не должны иметь и не могут, не нарушая справедливости, требовать для себя абсолютной власти… Много зла и дурных деяний может совершиться там, где установлена абсолютная власть, которая в действительности является властью тирана». Понет прямо перечисляет признаки правителя-тирана — того, кто грабит подданных, убивает без закона, насилует, предаёт страну чужеземцам, — и заключает: «Если он совершает прелюбодеяние, он прелюбодей, и как прелюбодей должен быть наказан… А те, кто исполняет обязанности судей в государстве, должны призвать их к ответу за совершённые преступления и вести дела так, как это делается в отношении других». Джон Нокс, чей памфлет «Первый трубный глас против чудовищного правления женщин» (1558) занимает значительную часть раздела, придаёт этому политическому протесту откровенно мизогинный и одновременно ветхозаветно-профетический характер, обрушиваясь на правление Марии Тюдор и Марии де Гиз в выражениях, которые сегодня читаются с известным сопротивлением, но исторически совершенно точно передают логику кальвинистской критики «противоестественной» женской власти: «Допустить женщину к управлению или к власти над каким-либо королевством, народом или городом противно природе, оскорбительно для Бога, это деяние, наиболее противоречащее его воле и установленному им порядку». Нокс подкрепляет свою аргументацию ссылками на апостола Павла и Иоанна Златоуста, а завершает памфлет пророческой инвективой против «проклятой Иезавели» — так он именует английскую королеву, — предрекая ей божественное возмездие. Составители не смягчают резкость этого текста и не подвергают его ретроспективной цензуре, что следует признать методологически честным решением, хотя оно и требует от читателя определённой герменевтической зрелости.

Третий раздел, подготовленный О.В. Дмитриевой и озаглавленный «Пуритане в парламенте и абсолютизм во второй половине XVI в.», переносит повествование в елизаветинскую эпоху и посвящён процессу, который сами составители справедливо называют важнейшим для дальнейшей судьбы Англии, — постепенному превращению пуританской церковной оппозиции в политическую силу, действующую через парламент. Дмитриева подробно показывает, как отказ Елизаветы I удовлетворить требования кальвинистов о ликвидации епископата и об автономии церкви от государства обернулся тем, что пуритане стали апеллировать не к королеве, а к парламенту как альтернативному носителю суверенитета. Очерк напоминает и о внутренней организационной истории движения: о национальном кальвинистском синоде, собранном в 1582 году проповедником Джоном Филдом, решившим не выказывать открытого неповиновения англиканской церкви, но нелегально совершать таинства и богослужение по кальвинистскому образцу («насаждение пуританства в англиканстве»), и о последовавшей в 1583 году попытке архиепископа Уитгифта разоблачить пуритан среди духовенства через обязательную присягу и подписку под вероучительными ответами. Раздел включает манифест «Предостережение парламенту» 1572 года — анонимный, но приписываемый Джону Филду и Томасу Уилкоксу текст, авторы которого поплатились заключением в Тауэр, — а также протоколы парламентских дебатов 1584–1593 годов, извлечённые составительницей из «Журналов» барона Саймондса Д'Юса, сводящих воедино официальные записи обеих палат и частные дневники депутатов. Именно в «Предостережении» содержится, пожалуй, самая риторически совершенная антитеза всего сборника — сопоставление апостольской и современной («антихристовой») церкви, построенное на последовательном контрасте практик рукоположения, богослужения, церковной дисциплины и материального содержания клира: «Тогда это было тягостно, теперь — доходно. Тогда — бедно и унизительно, теперь — богато и славно». Не менее показателен фрагмент, посвящённый знаменитому выступлению депутата Питера Уэнтуорта 1 марта, в котором впервые в английской парламентской истории с такой отчётливостью формулируется требование свободы слова как условия существования самого парламента: Уэнтуорт вопрошает, «является ли или нет этот совет местом, где любой из его членов… свободно и без контроля со стороны любого человека или угрозы со стороны закона мог бы… выразить любую из печалей этого государства», и завершает свою речь риторическим вопросом: «Существует ли иной Совет, который может вырабатывать, дополнять или изымать что-либо из законов королевства, кроме этого совета парламента?» — вопрос, за который сам Уэнтуорт был немедленно заключён в Тауэр, а вместе с ним и depутаты Коуп, Льюкенор, Хэрлстон и Бэйнбридж, представившие незадолго до того петиции о свободе проповеди. Составительница приводит и характерный ответ Елизаветы, переданный через вице-гофмейстера сэра Кристофера Хэттона: королева «по определённым веским причинам, лучше всего известным ей самой, сочла уместным запретить их без всякого дальнейшего изучения» и не считала нужным «давать какой-либо отчёт в своих действиях». Раздел заканчивается материалами дебатов начала 1590-х годов, зафиксировавших нарастающее и всё более организованное сопротивление короне со стороны религиозно мотивированной парламентской оппозиции, — процесс, чьё историческое значение составительница резонно связывает с последующей английской революцией середины XVII века.

Завершает книгу справочный аппарат, обязательный для университетского учебного издания: перечень источников и исследований по всем трём разделам, а также темы докладов и курсовых работ, которые составители прямо предлагают использовать при подготовке спецсеминаров и просеминаров, — от «Томас Кранмер — идеолог англиканства» и «Парламент Реформации, его роль в английской истории» до «Концепции власти в политической доктрине пуританизма» и «Зарождения парламентской оппозиции в Англии и религиозного вопроса». Эта структура ясно указывает на изначальную функцию сборника как учебного пособия для исторических факультетов, но не исчерпывает круга его потенциальных читателей.

Аудитория, для которой этот сборник представляет наибольшую ценность, шире, чем формально заявленная составителями (преподаватели, аспиранты и студенты исторических факультетов). Прежде всего это студенты и преподаватели богословских дисциплин, для которых знакомство с первоисточниками английской Реформации на русском языке долгое время было практически невозможным без обращения к оригиналам на латыни и раннем английском; сборник снимает этот барьер, предоставляя добросовестные переводы кранмеровской, понетовской и ноксовской прозы, а также протокольных записей парламентских дебатов. Далее это историки Церкви и специалисты по сравнительному изучению протестантизма, которым книга даёт редкую возможность увидеть в одном издании три разные стадии эволюции англиканской доктрины — от компромиссных «Десяти статей» до вполне сложившихся 39 статей — и проследить, как формулировки о таинстве причастия смягчались и уточнялись от издания к изданию «Книги Общих Молитв». Наконец, это миряне и участники богословских клубов, ищущие интеллектуально основательного введения в историю англиканства и пуританизма: для них особую ценность будут иметь именно вступительные очерки трёх авторов, дающие связное историческое повествование, на фоне которого документы перестают быть разрозненными фрагментами и превращаются в звенья единой драмы становления национальной церкви. Пастыри и катехизаторы, которым приходится объяснять пастве логику разделения западного христианства на конфессии, найдут здесь материал, ощутимо более достоверный, чем популярные пересказы, поскольку составители дают слово самим историческим деятелям, не подменяя их голос собственным комментарием. Наконец, специалисты по истории политической мысли обнаружат в разделах о Понете и Нокse, а также в материалах о свободе слова в парламенте, важнейшие звенья той традиции теории сопротивления и конституционного мышления, которая впоследствии приведёт к идеям Мильтона, Локка и вигской историографии XVII века.

При всех очевидных достоинствах сборника — а к их числу, безусловно, относится сама идея представить читателю подлинные тексты вместо их пересказа, тщательность источниковедческого аппарата (многочисленные примечания разъясняют реалии вроде аннатов, диспенсаций, пресуществления, статутов «De Praemunire» и «De Provisoribus», исторических персонажей второго ряда, вплоть до родственных связей Кранмера и Озиандера), а также редкая для советского религиоведческого издания готовность печатать откровенно консервативные и даже шокирующие с точки зрения позднейшей чувствительности тексты вроде трактата Нокса без идеологической ретуши, — книга не свободна от ограничений, отчасти неизбежных для издания её объёма и эпохи. К несомненным достоинствам следует отнести и продуманную координацию между тремя авторами разделов: несмотря на то, что Смирнова, Руденко и Дмитриева работали над разными периодами и разным типом источников, их очерки написаны в едином ключе, используют сходный понятийный аппарат и последовательно подхватывают сюжетные линии друг друга — так, тема женского правления, поднятая Руденко в связи с Ноксом, получает продолжение уже в очерке Дмитриевой применительно к отношениям Елизаветы I с пуританами, а тема соотношения духовной и светской власти, заявленная Смирновой на материале Акта о Супрематии, проходит через все три раздела как сквозной стержень повествования. Именно эта внутренняя связность, редкая для коллективных сборников такого рода, позволяет читать книгу не как собрание разрозненных статей с приложениями, а как цельное, хотя и многоголосое повествование об одном столетии английской церковной истории. Прежде всего это марксистская рамка исторического объяснения, которая проступает во всех трёх вступительных очерках: реформационные идеи неизменно объясняются через категории классовых интересов — «нарождающейся буржуазии», «нового дворянства», «феодальной опоры абсолютизма», — и хотя эта рамка не мешает авторам добросовестно излагать содержание документов, она заметно сужает пространство для чисто богословского истолкования тех же самых текстов: например, вопрос о том, почему учение о предопределении оказалось столь притягательным именно для пуританской психологии призвания и мирского служения, остаётся практически незатронутым, тогда как политико-экономические мотивы движения разбираются подробно. Второе ограничение — фрагментарность подачи источников: подавляющее большинство документов представлено не полностью, а в извлечениях, порой весьма коротких, и это, разумеется, диктуется форматом сборника, но означает, что читатель, желающий проследить, например, полную логику аргументации Понета от первой до последней главы его трактата, вынужден довольствоваться отдельными главами, выбранными составительницей, а не целостным текстом; то же относится и к 39 статьям, приведённым выборочно, без ряда пунктов вероучения. Третье наблюдение касается композиционной асимметрии: первый раздел, посвящённый царствованию Генриха VIII и Эдуарда VI, разработан наиболее полно и включает богатейший корпус документов личной переписки Кранмера, тогда как второй раздел, при всей яркости включённых в него текстов Понета и Нокса, значительно короче, а третий, посвящённый пуританам, состоит по преимуществу из протокольных записей парламентских дебатов, которые, при всей их исторической ценности, дают довольно скупое представление о собственно богословской составляющей пуританизма — о кальвинистском учении о предопределении, о пуританской экклезиологии пресвитерианского образца, о духовной практике «уврачевания совести», столь важной для пуританской психологии. Заметно и то, что голоса католической стороны — как английских реставраторов при Марии Тюдор, так и рекузантов елизаветинской эпохи — в сборнике практически отсутствуют, за исключением редких упоминаний в комментариях составителей от третьего лица; в результате читатель получает довольно одностороннюю картину религиозной борьбы, увиденную преимущественно глазами протестантской и особенно кальвинистской традиции, тогда как аргументация Гардинера и других сторонников умеренного, «прокатолического» англиканства присутствует лишь в пересказе, а не в собственных текстах. Наконец, отдельного упоминания заслуживает то, что сборник, при всей научной добросовестности комментариев, почти не затрагивает опыт рядового мирянина, простого прихожанина, для которого смена литургического языка, исчезновение икон и мощей или введение «Книги Общих Молитв» были не отвлечёнными доктринальными спорами, а глубоким и болезненным переворотом повседневной религиозной жизни; этот антропологический пласт истории Реформации, столь разработанный в позднейшей англоязычной историографии, в сборнике 1990 года отсутствует почти полностью, что, впрочем, вполне объяснимо временем его выхода в свет и состоянием тогдашней советской медиевистики и раннемодернистики.

Тем не менее, оценивая книгу в целом, следует признать, что она с честью выполняет поставленную составителями задачу — вывести на первый план именно доктринальное и институциональное содержание Реформации, а не только её социально-политическую подоплёку, и сделать это на материале подлинных, впервые переведённых на русский язык источников. Сборник интересен и тем, что он появился на пороге смены самой исследовательской парадигмы: составленный ещё в категориях советской историографии, он уже содержит зерно того интереса к собственно религиозному содержанию Реформации, который в полной мере раскроется в отечественной науке лишь десятилетием позже. Для читателя богословского клуба, ищущего не популярного пересказа, а прямого доступа к голосам Кранмера, Понета, Нокса и анонимных авторов «Предостережения парламенту», этот скромный по объёму, но плотный по содержанию сборник остаётся ценным и во многом не устаревшим введением в интеллектуальную драму английской Реформации XVI века — драму, в которой вопрос о природе церковной власти, о её отношении к власти светской и о праве совести сопротивляться несправедливому закону решался не в кабинетах богословов, а на плахах, в изгнании и на трибуне английского парламента.