Анонимные алкоголики

Книга «Анонимные Алкоголики», известная во всём мире под неформальным именем «Большая книга», занимает совершенно особое место среди текстов, которые оказываются в поле зрения богословского клуба, поскольку она не является ни систематическим богословским трактатом, ни памятником церковной письменности в привычном смысле слова, но представляет собой документ религиозного опыта XX века, оформленный в виде практического руководства для людей, страдающих хроническим алкоголизмом. Она была впервые издана в апреле 1939 года в Соединённых Штатах, в разгар Великой депрессии, силами небольшой группы бывших пьяниц, объединившихся вокруг нью-йоркского биржевого маклера Билла Уилсона и акронского врача-хирурга, известного в этом сообществе под именем доктора Боба. Ко времени выхода второго издания в 1955 году тираж книги превысил миллион экземпляров, а к моменту подготовки третьего издания, текст которого положен в основу настоящего перевода, она уже стала признанным духовным и терапевтическим первоисточником для сотен тысяч людей на разных континентах, что само по себе свидетельствует о масштабе того религиозного феномена, который она породила и который давно перерос рамки узкоконфессионального движения. Исторический контекст её появления невозможно понять вне влияния так называемого Оксфордского движения — межконфессионального объединения христиан, проповедовавшего личное нравственное очищение через «четыре абсолюта» честности, чистоты, бескорыстия и любви, публичное признание грехов перед единомышленниками, деятельное возмещение причинённого ущерба и постоянное молитвенное водительство свыше. Именно из практики этого движения Билл Уилсон, сам испытавший внезапное и потрясшее его духовное переживание на больничной койке нью-йоркской клиники Таунса, заимствовал многие структурные элементы будущей программы, впоследствии, впрочем, сознательно отказавшись от институциональных и доктринальных рамок Оксфордской группы ради предельно широкой, надконфессиональной формы духовности, способной вместить в себя католика, протестанта, иудея и убеждённого атеиста в равной мере. На формирование богословского языка книги заметно повлияла и философия религиозного опыта Уильяма Джеймса, чей труд «Многообразие религиозного опыта» Билл Уилсон читал в период собственного становления и чья идея о практической, а не догматической проверке религиозной истины пронизывает всю книгу насквозь. Главный богословский вызов, с которым столкнулись авторы, заключался в том, чтобы предложить путь исцеления людям, для которых обычная религиозная проповедь, взывающая к воле и морали, оказалась совершенно бессильной, и одновременно не оттолкнуть скептиков языком конфессиональной догматики. Метод аргументации, избранный авторами, принципиально не является умозрительным или доказательным: книга почти не прибегает к богословским силлогизмам, а строится на свидетельстве личного опыта, на прагматической проверке истины по её плодам — «подействовало или не подействовало», — и в этом смысле она гораздо ближе к житийной и исповедальной литературе, нежели к катехизису или догматическому руководству.

Экземпляр, попавший в руки нынешнего читателя, примечателен ещё и тем, что представляет собой первое русское издание 1989 года с допечаткой 1993 года, снабжённое отдельным предисловием к русскому переводу, которое само по себе заслуживает богословского внимания как памятник переходной эпохи. Составители этого предисловия сознательно избегают конфессионального языка, обращаясь к читателю, «воспитанному на культуре Пушкина и Достоевского, Толстого и Вернадского», и предлагают понимать духовный язык книги — «Бог», «Высшая Сила» — не как навязывание определённой религии, а как обращение к «общечеловеческим ценностям: любви к людям, стремлению к взаимопомощи, добру, самосовершенствованию», которые, по их словам, «доказали свою практическую значимость, выжили на протяжении тысячелетий и ныне помогают выжить всему человечеству». Эта переводческая стратегия сама по себе есть акт богословской адаптации, попытка перенести протестантский по своему происхождению текст в культурное пространство, где само слово «Бог» после семи десятилетий государственного атеизма нуждалось в новом, безопасном звучании; это предисловие прямо и не без некоторой апологетической тревоги предупреждает читателя, что «программа А.А. никогда не обрела бы такого всемирного признания, если бы вкладывала в эти универсальные понятия конкретное религиозное содержание», и что «понимание духовности в книге гораздо шире», а потому «легко воспринимается католиками, буддистами, атеистами или мусульманами». Для советского читателя конца восьмидесятых, у которого само упоминание Церкви было немыслимо в официальном дискурсе, подобная рамка была, вероятно, единственно возможным способом донести содержание книги, не подвергая её цензурному изъятию, однако для сегодняшнего богословского анализа именно это обстоятельство обнажает всю проблематичность заложенного в тексте религиозного языка, к чему мы обратимся в критической части настоящего обзора.

Открывает основной корпус текста написанное известным нью-йоркским врачом Уильямом Д. Силкуортом «Мнение доктора», которое задаёт всю дальнейшую антропологическую рамку книги. Силкуорт, много лет проработавший главным врачом одной из старейших клиник страны по лечению алкоголизма и наркомании, настаивает на том, что алкоголизм хронического типа нельзя свести ни к слабоволию, ни к дурному нравственному выбору: перед нами не только психическая, но и телесная аномалия, которую он определяет как своего рода аллергию. «Действие алкоголя на этих хронических алкоголиков есть проявление аллергии, — пишет он, — этот феномен необузданной тяги к алкоголю проявляется только среди определённой группы людей и никогда не наблюдается у кого-либо, кто умеренно потребляет алкоголь. Люди, подверженные аллергии, никогда и ни в какой форме не могут без вреда для себя потреблять алкоголь». Он честно признаёт, что медики «давно понимали, что алкоголики очень нуждаются в какой-либо разновидности моральной психологии, но трудности её практического применения представлялись непреодолимыми», и с нескрываемым удивлением врача, воспитанного на «ультрасовременных» научных стандартах, свидетельствует о поразительных плодах бескорыстного труда исцелившихся алкоголиков друг с другом. Эта диагностическая метафора важна не только медицински, но и богословски: она снимает с алкоголика часть морального осуждения, свойственного расхожему церковному и обывательскому взгляду на пьянство как исключительно порочную страсть, и одновременно готовит почву для главного тезиса всей книги — раз естественные, чисто человеческие средства (воля, стыд, страх, любовь близких) оказываются бессильны против этой болезни тела и разума, то исцеление возможно лишь через обращение к силе, превосходящей самого человека.

Первые главы — «Рассказ Билла», «Выход есть» и «Ещё об алкоголизме» — разворачивают эту мысль в форме личного свидетельства и коллективного опыта. Автор описывает собственное падение из преуспевающего биржевого маклера в безнадёжного пьяницу, отчаяние больничной палаты и внезапный, почти ослепляющий духовный переворот, который он сам впоследствии осторожно называл «духовным пробуждением», а затем — судьбоносную командировку в Акрон, сорвавшуюся деловую сделку и рождённый из страха вновь запить импульс искать не собутыльника, а другого страдающего алкоголика, которому можно было бы помочь; так состоялась встреча с местным врачом-хирургом, положившая начало всему сообществу. Эти главы функционально исполняют роль обращённого рассказа, по своей внутренней логике близкого к жанру духовной автобиографии блаженного Августина или пуританских повествований об обращении, хотя и без свойственной им догматической рефлексии и без ясно очерченного образа Того, к Кому происходит обращение. Третья глава подробно останавливается на клинической картине одержимости и потери контроля над собой, приводя примеры людей, для которых разум и воля оказывались бессильны перед первым же глотком, и подготавливает читателя к центральному тезису четвёртой главы — «А как быть агностикам?», — которая представляет собой, пожалуй, наиболее богословски насыщенный и одновременно наиболее уязвимый раздел книги. Именно здесь формулируется знаменитая формула «Бог, как мы Его понимали», призванная снять противоречие между необходимостью подлинного религиозного обращения и нежеланием многих потенциальных читателей принимать конкретное конфессиональное содержание. Авторы признают, что сами когда-то «с глубоким скептицизмом взирали на этот мир воюющих индивидуумов, воюющих религиозных учений и необъяснимых страданий», что «зависимость от Силы, находящейся вне нас, и вера в неё» казались им «проявлением слабости и даже трусости», однако настаивают, что как только человек признаёт возможность существования «Творческого Разума, Духа Вселенной, лежащего в основе всех вещей», у него «появляется новое ощущение силы и цели в жизни». Ключевой практический вопрос сведён к предельному минимуму: «Верю ли я или готов ли я поверить, что существует Сила, более могущественная, чем всё, чем мы обладаем?» — и авторы прямо признаются, что «не нужно оценивать, какова концепция Бога у других», поскольку «наше собственное представление, каким бы несовершенным оно ни было, оказалось вполне достаточным для установления контакта с Ним». Этот минимализм веры, как показывает вся дальнейшая история движения, оказался пастырски исключительно эффективным средством, снимающим сопротивление скептика, хотя богословски он оставляет множество нерешённых вопросов, к которым мы ещё вернёмся в заключительной части обзора.

Пятая глава, «Программа в действии», содержит сердцевину всей книги — знаменитые Двенадцать Шагов, которые задают целостную аскетическую и покаянную структуру, разворачивающуюся почти литургически последовательно: признание собственного бессилия перед алкоголем и потери контроля над собой; обретение веры в Силу, более могущественную, чем сам человек, способную вернуть ему здравомыслие; решение «препоручить нашу волю и нашу жизнь Богу, как мы Его понимали»; бесстрашная и глубокая нравственная самооценка себя и своей жизни; исповедание «истинной природы наших заблуждений» перед Богом, собой и «каким-либо другим человеком»; полная готовность к тому, чтобы Бог избавил кающегося от его недостатков; смиренная просьба об исправлении изъянов; составление списка всех обиженных людей и готовность загладить перед ними вину; практическое возмещение причинённого ущерба «где только возможно, кроме тех случаев, когда это могло повредить им или кому-либо другому»; постоянный самоанализ и немедленное признание новых ошибок; молитва и размышление, «углубляющие соприкосновение с Богом, как мы Его понимали»; и, наконец, духовное пробуждение, достигнутое в результате этих шагов и ведущее к тому, чтобы нести весть другим алкоголикам и применять эти принципы во всех своих делах. Показательна оговорка, сопровождающая последний шаг: «Мы не святые… Главное в том, что мы хотим духовно расти… Мы притязаем лишь на духовный прогресс, а не на духовное совершенство» — формула, которая почти дословно перекликается с классическим аскетическим различением между синергийным трудом человека и совершенством, всецело доступным лишь во Христе, хотя сама книга нигде не апеллирует к христологии как таковой. Предваряет этот перечень фраза, которая по своему риторическому накалу напоминает скорее проповедь духовного пробуждения, чем медицинскую инструкцию: «Помните, что мы имеем дело с алкоголем — хитрым, властным, сбивающим с толку! Без помощи нам с ним не совладать. Но есть Некто всесильный — это Бог. Да обретёте вы Его ныне!» Стоит отметить и характерную для всей главы риторику решительности и бесповоротности: авторы прямо предупреждают, что «полумеры ничем не помогли» им и что необходимо «со всей серьёзностью», «с самого начала бесстрашно» выполнять эти шаги и следовать им неуклонно, — тон, который куда ближе к евангельскому призыву оставить всё и последовать, нежели к языку клинической рекомендации.

Главы шестая и седьмая, посвящённые практическому применению шагов и работе с другими страждущими, переводят богословскую программу в плоскость своеобразной экклезиологии: сообщество мыслится не как церковь с иерархией, священством и таинствами, а как горизонтальное братство равно немощных людей, помогающих друг другу исключительно в силу личного опыта исцеления, по неоднократно повторяемой в книге формуле — только алкоголик способен по-настоящему помочь алкоголику, ибо никто иной не в состоянии внушить страдающему доверие, рождающееся из общности пережитого падения. Эта модель служения, лишённая профессионального духовенства и всякой институциональной власти, структурно близка к раннехристианской практике взаимного назидания и увещания и одновременно во многом предвосхищает позднейшие формы протестантского и харизматического служения мирян, где благодатное действие мыслится совершающимся не через рукоположенного посредника, а непосредственно между уверовавшими. Три следующие главы — «Обращение к жёнам», «Новые отношения в семье» и «Обращение к работодателям» — переносят внимание с индивидуального обращения на восстановление разорванных социальных связей: брака, семьи, трудовых отношений, — и в этом смысле продолжают библейскую тему плодов покаяния, «сотворите же достойный плод покаяния», хотя язык их сугубо прагматичен и психологичен, а не литургичен и не молитвен. Одиннадцатая глава, «Взглянем в ваше будущее», завершает основной текст циклом историй об исцелившихся людях — незадачливом адвокате, испытавшем на себе тщету одних лишь духовных призывов без личного труда покаяния, молодом человеке из глубоко религиозной семьи, чьи родители были потрясены его равнодушием к церкви, и других, — и звучит почти как гомилетическое заключение, призывающее читателя «передать дальше» обретённое благо, ибо, по мысли авторов, тот, кто получил исцеление даром, обязан даром же и делиться им. Основной текст книги завершается отдельно напечатанным рассказом доктора Боба «Кошмар доктора» и двумя приложениями — о Двенадцати Традициях, регулирующих устройство и самоуправление местных групп сообщества, и о природе «духовного опыта», где авторы, ссылаясь на многообразие форм религиозного переживания, специально разъясняют, что духовное пробуждение не обязано быть внезапным озарением наподобие того, что пережил сам Билл Уилсон, но чаще совершается постепенно, «воспитательным» путём в течение месяцев и лет, — оговорка, явно призванная защитить книгу от обвинений в проповеди исключительно экстатического мистицизма и сделать её путь доступным для людей более рассудочного, не склонного к внезапным озарениям душевного склада.

Приложение о Двенадцати Традициях заслуживает отдельного богословского замечания, поскольку в нём имплицитно содержится целая экклезиология, альтернативная церковной. Отсутствие какой-либо централизованной власти, отказ от денежных взносов извне, принцип, согласно которому «единственная власть» в группе — это «любящий Бог, как Он может выражать Себя в групповой совести», отказ от профессионального духовенства и от какой-либо связи с внешними организациями — всё это выстраивает картину сообщества, устроенного по образцу скорее конгрегационалистской, чем иерархической модели церковного устройства, где авторитет рождается снизу, из согласия равных, а не удостоверяется преемством и рукоположением. Показательно и то, что уже само заглавие книги и самое имя сообщества строятся вокруг понятия анонимности, которая здесь выступает не просто практической мерой предосторожности, но сознательно культивируемой аскетической добродетелью: отказ от личной известности, от тщеславия, от искушения обратить собственное исцеление в повод для гордости или публичной славы прямо перекликается с традиционным монашеским деланием смирения и с евангельским предостережением против милостыни, творимой напоказ. В этом смысле принцип анонимности можно рассматривать как единственный, но по-своему глубокий пункт аскетического богословия, получивший в книге систематическую, продуманную формулировку, тогда как остальные её элементы остаются скорее практическими зарисовками, чем богословской системой.

Аудитория, которой этот труд способен принести наибольшую пользу, довольно широка, но неоднородна по типу извлекаемой пользы. Практикующим пастырям и священникам, окормляющим прихожан с зависимостями, книга даёт бесценный материал по практической психологии зависимости и по языку, на котором можно говорить с человеком, давно потерявшим доверие к церковной проповеди и привычным формам увещания, а также конкретные пастырские приёмы работы с сопротивлением, отрицанием и рецидивами, которые нечасто систематически разбираются в традиционных курсах пастырского богословия. Студентам духовных школ и богословских факультетов, изучающим пастырское богословие, аскетику или историю религиозных движений Нового времени, она интересна как первоисточник, позволяющий увидеть, как христианские по своему происхождению покаянные практики могут быть секуляризированы и приспособлены к внеконфессиональной среде, сохранив при этом значительную часть своей действенности, и в этом отношении представляет собой прекрасный материал для сравнительного анализа с классическими текстами аскетической традиции — от «Лествицы» до практических руководств по духовничеству нового времени. Мирянам, самим страдающим зависимостью или имеющим зависимых близких, книга предлагает конкретный, апробированный почти столетним опытом путь, который нередко срабатывает именно там, где не срабатывает прямое морализаторство или волевое усилие, и способна послужить своего рода первой, подготовительной ступенью на пути к более полному церковному воцерковлению. Наконец, историкам Церкви, религиоведам и специалистам по истории американского протестантизма она важна как один из самых влиятельных документов «духовности без религии» XX века, во многом определивший облик современной терапевтической и восстановительной культуры Запада, включая многочисленные родственные программы для людей с иными формами зависимого поведения, а для членов богословского клуба в частности она интересна ещё и тем, что позволяет на конкретном, хорошо документированном примере обсудить общий вопрос о соотношении естественного и благодатного, психологического и духовного, столь актуальный для современной пастырской практики.

Сильные стороны этого труда достаточно очевидны и заслуживают серьёзного признания. Прежде всего поражает пастырский реализм авторов: они нигде не льстят читателю и не преуменьшают тяжести его положения, но говорят о «полумерах», которые «ничем не помогли», языком, свободным от сентиментальности и утешительных иллюзий, свойственных значительной части популярной религиозной литературы. Вторым несомненным достоинством является поразительная психологическая точность в описании механизмов самообмана, отрицания и рационализации — задолго до того, как эти понятия вошли в профессиональный психотерапевтический обиход второй половины века, авторы уже безошибочно улавливали, как алкоголик убеждает себя и окружающих в том, что «на этот раз» сможет пить умеренно. Третье достоинство — глубокое структурное сходство предложенной программы с классической христианской аскетикой: признание немощи собственной воли, необходимость благодати, приходящей извне и не производимой усилием самого человека, подробная исповедь помыслов и поступков перед свидетелем, деятельное покаяние через возмещение ущерба, а не одно лишь словесное сожаление, постоянное трезвение и бдительность над собой, и, наконец, служение ближнему как плод и подтверждение подлинности совершившегося обращения, — всё это заставляет богослова увидеть в Двенадцати Шагах секуляризированную, но вполне узнаваемую версию покаянного пути, знакомого по православной и католической аскетической традиции, от исповеди помыслов у египетских отцов до практики духовничества нового времени. Четвёртым достоинством можно назвать редкую для религиозной литературы интеллектуальную честность в обращении с сомневающимися: глава «А как быть агностикам?» не требует от читателя мгновенного и полного символа веры, но предлагает начать с самого малого, почти детского шага доверия, что психологически снимает многие барьеры, о которые обыкновенно разбивается прямая евангелизация закоренелого скептика, и в этом смысле являет собой достойный внимания пастырский приём миссионерской педагогики, пусть и лишённый догматического содержания. Пятым же достоинством, менее заметным на первый взгляд, но немаловажным именно для читателя, знакомого с историей аскетики, является настойчивое требование конкретности и деятельности там, где обыденная религиозность нередко довольствуется благими чувствами и словесным сокрушением: книга вновь и вновь настаивает, что нравственная самооценка должна быть письменно зафиксирована, список обиженных — действительно составлен, а возмещение ущерба — по-настоящему предпринято, и в этом требовании перевести покаяние из области эмоций в область поступка авторы, сами того не подозревая, воспроизводят самую суть библейского понятия «плодов, достойных покаяния».

Вместе с тем при более пристальном богословском рассмотрении обнаруживаются и весьма существенные слабости. Главная из них — намеренная неопределённость понятия «Бог, как мы Его понимали», которая, будучи пастырски эффективной, догматически остаётся крайне зыбкой: книга принципиально уклоняется от вопроса об истинной природе той Силы, к которой обращается кающийся, сводя религиозную истину к чисто прагматическому критерию действенности — «подействовало, значит, стоит в это верить», — что с точки зрения любой ортодоксальной догматики представляет собой недопустимое смешение гносеологии с терапевтической полезностью и рискует незаметно для самого кающегося подменить живого Бога проекцией собственных психологических потребностей. Из этой же неопределённости вытекает почти полное отсутствие христологии на всём протяжении текста: Христос нигде не упоминается как Искупитель и Посредник, а Крест не осмысляется как источник прощения грехов и примирения человека с Богом, что превращает покаянную структуру Двенадцати Шагов в формально сходную, но содержательно принципиально иную реальность по сравнению с христианским таинством покаяния, которое немыслимо без Голгофы. Схожим образом в книге отсутствует какая-либо экклезиология и сакраментология: сообщество мыслится исключительно горизонтально, без благодатных средств, преподаваемых через рукоположенное священство, и без евхаристического измерения общения со Христом, — то есть предлагаемое духовное исцеление совершается вне литургической жизни Церкви, что для церковного читателя не может не вызывать законного вопроса о достаточности такого пути вне таинств и о том, не рискует ли он остаться на уровне морально-психологического улучшения, не достигая подлинного онтологического преображения человека. Не менее показательно и почти полное отсутствие эсхатологического измерения: книга сосредоточена на исцелении «здесь и сейчас», на восстановлении трудоспособности, семьи и душевного покоя в этой жизни, но нигде не ставит вопроса о конечных судьбах человека, о воскресении и суде, то есть остаётся в границах во многом посюсторонней, терапевтической духовности. Наконец, ряд глав, в первую очередь «Обращение к жёнам», откровенно устарел и несёт на себе явный отпечаток патриархальных представлений американского среднего класса тридцатых годов о роли женщины исключительно как терпеливой и всепрощающей спутницы выздоравливающего мужа, — раздел, который современный читатель, в том числе богословски мыслящий, вправе воспринимать критически и исторически, а не как норму семейных отношений на все времена. Сама антропология книги, совмещающая медицинскую метафору болезни-аллергии с духовным языком греха и покаяния, остаётся не до конца прояснённой: так и остаётся не вполне ясным, в какой мере алкоголизм мыслится авторами как вина, требующая покаяния и нравственной ответственности, а в какой — как немощь, требующая лишь терапии и снисхождения, и этот категориальный зазор так и не получает окончательного богословского разрешения на протяжении всей книги, оставаясь скорее плодотворным напряжением, чем разрешённым противоречием.

Показательно, что именно эта богословская неопределённость на протяжении десятилетий вызывала неоднозначную реакцию церковных кругов, включая православных пастырей, соприкоснувшихся с программой уже на постсоветском пространстве. Одни священнослужители, видя реальные плоды исцеления, благословляли своих духовных чад участвовать в группах сообщества, рассматривая программу как полезное вспомогательное средство, не заменяющее, но подготавливающее человека к полноценной церковной жизни, подобно тому как оглашение некогда предшествовало крещению. Другие, напротив, указывали на опасность того, что расплывчатое понятие «Высшей Силы» способно приучить человека довольствоваться суррогатом религиозного опыта, лишённым правильного, догматически выверенного богопознания, и предостерегали от смешения психотерапевтической методики с подлинной духовной жизнью, предлагая вместо этого церковные общества трезвения, выстроенные вокруг таинств исповеди, причастия и молитвенного правила. Обе позиции по-своему справедливы, и именно поэтому книга остаётся плодотворным предметом именно клубного, соборного обсуждения, а не материалом для одностороннего вердикта: она ставит перед богословски мыслящим читателем настоящий и до сих пор не закрытый вопрос о границах между общечеловеческой, естественной религиозностью и полнотой церковного Богообщения, о том, где именно проходит грань между истинной, хотя бы и зачаточной верой и её психологическим суррогатом, действующим по чисто прагматическим законам.

При всех этих оговорках «Анонимные Алкоголики» остаются документом исключительной пастырской ценности именно в силу своей практической проверенности: миллионы исцелившихся людей по всему миру, включая тех, кого в своё время эта книга застала в русскоязычном пространстве конца советской эпохи, о чём красноречиво свидетельствует уже само предисловие к первому русскому изданию, показывают, что заложенный в ней путь смирения, исповеди и деятельного покаяния способен приносить реальные плоды даже там, где формально отсутствует полнота догматической истины и церковных таинств. Для богословского клуба она интересна не столько как источник вероучительных формул, сколько как редкий и по-своему поучительный пример того, как минимальная, сведённая к самому необходимому духовность способна открыть дверь людям, для которых полнота церковной традиции долгое время оставалась закрытой или отталкивающей, — и в этом смысле книга заслуживает не только трезвого критического анализа её богословских пробелов, но и благодарного, лишённого высокомерия внимания к тому подлинному человеческому опыту исцеления от смертельного недуга, который засвидетельствован в ней с редкой для религиозной литературы откровенностью и без прикрас. Читая её сегодня, спустя более чем восемь десятилетий после первого издания и более трёх десятилетий после появления русского перевода, богословски мыслящий читатель едва ли обязан выбирать между полным приятием и полным отвержением этого текста: гораздо плодотворнее увидеть в нём свидетельство о том, что даже вне полноты церковного учения искреннее взыскание Бога, соединённое с деятельным трудом покаяния и смирения, не остаётся без ответа, — и одновременно не переставать напоминать себе и другим, что предельная цель человеческой жизни не исчерпывается трезвостью и душевным равновесием, но заключается в том полном и личном соединении со Христом, к которому эта книга, при всей своей несомненной пользе, лишь издалека, не называя его по имени, указывает путь.