Ансари - Разрушенная судьба - История мира глазами мусульман

Книга американского писателя афганского происхождения Тамима Ансари «Разрушенная судьба. История мира глазами мусульман» (в оригинале «Destiny Disrupted: A History of the World Through Islamic Eyes», 2009) появилась на волне того интеллектуального замешательства, в которое американское и шире — западное общество погрузилось после событий 11 сентября 2001 года. Это был момент, когда обнаружилась пропасть между тем, как западный человек привык мыслить историю человечества, и тем, что происходило и происходит в мире ислама: пропасть не столько в фактах, сколько в самой рамке, в которую эти факты укладываются. Ансари, выросший в Кабуле в семье, восходящей к «ансарам» — сподвижникам пророка Мухаммеда, принявшим его после хиджры в Медину, — получил западное образование, работал над американскими школьными учебниками истории и на собственном опыте пережил то ощущение, которое стало отправной точкой его книги: ислам в этих учебниках неизменно оказывался локальным сюжетом внутри единой, по умолчанию европоцентричной мировой истории, тогда как для самого автора он с детства был не эпизодом чужого повествования, а самостоятельным, полноводным потоком времени со своим собственным ощущением начала, кульминации и кризиса. Основная проблема, которую пытается решить автор, формулируется именно так: почему история исламских народов регулярно оказывается для западного читателя невидимой или второстепенной, хотя на протяжении добрых семи-восьми веков цивилизационное и технологическое первенство в мире принадлежало вовсе не Европе, а как раз тому обширному сухопутному ареалу от Стамбула до Инда, который Ансари предлагает называть «Срединным миром» — по прямой аналогии со Средиземноморьем как колыбелью европейской идентичности. Метод автора при этом принципиально не академический в узком смысле: он сознательно отказывается от претензии на нейтральную, деполитизированную историографию и вместо этого предлагает пересказ — живой, разговорный, порой нарочито анекдотичный, но при этом внутренне последовательный пересказ «того, как сами мусульмане веками рассказывали себе историю мира». Уже во введении он прямо признаётся, что перед читателем не научная монография, а нечто вроде долгого разговора за чашкой кофе, и этот метод — сочетание сочувственного, изнутри идущего пересказа религиозного нарратива с внешним, историко-критическим комментарием — определяет всю дальнейшую композицию книги.

Центральный образ, вокруг которого выстроено повествование, — это метафора двух параллельных мировых историй, которые начинаются в одной географической точке, в Междуречье, расходятся на тысячу с лишним лет, а затем вновь сталкиваются в Новое время. Сам автор формулирует это без обиняков: «Я начал понимать, что история исламских стран не представляет собой подраздел некоей единой мировой истории, общей для всех. Скорее, это целая альтернативная мировая история — со своей античностью, своим Средневековьем и Новым временем, — с ней соперничающая». Эти два потока, по мысли Ансари, структурно зеркальны: у каждого есть своя универсальная империя раннего периода (Рим для Запада, ранний халифат для ислама), свои завоеватели-кочевники с северных границ (германские племена и тюрки), своя эпоха религиозного и правового единства, распадающегося затем на конкурирующие государства под сенью общей веры. При этом до конца XVII века, настаивает автор, оба мира существовали практически не замечая друг друга — настолько, что современник расцвета трёх могущественных мусульманских империй, Шекспир, не вывел на сцену ни одного узнаваемого мусульманского персонажа, хотя в его время именно исламские державы, а не Европа, задавали тон в мировой политике и экономике. Когда же в Новое время потоки истории пересеклись, западный поток оказался экономически и технологически сильнее и стал по сути дела подтачивать исламский нарратив изнутри — но, согласно ключевой метафоре книги, «побеждённая история не закончилась. Она продолжала течь под поверхностью, словно подземная река — и течёт там по сей день», объясняя таким образом сегодняшние болевые точки, от Кашмира и Палестины до Чечни и Балкан, как границы некогда единого, а ныне распавшегося цивилизационного целого.

Собственно историческое повествование открывается доисламским прошлым Срединного мира — Шумером, Аккадом и завоеваниями Саргона, Вавилоном, Ассирией, персидской державой Ахеменидов с её зороастрийской религией и удивительно современной по духу моделью многонациональной, веротерпимой империи, затем греко-персидскими войнами, походом Александра, парфянским и сасанидским периодами и постепенным ослаблением Рима на фоне усиления Византии. Уже здесь автор вводит объяснительную схему, которой затем будет пользоваться на протяжении всей книги, — так называемую «формулу Ибн Хальдуна»: «Завоевание, консолидация, расширение, вырождение, завоевание — вот эта схема», применимую, по мысли Ансари, практически ко всем последующим династиям и империям Срединного мира. Далее следует, пожалуй, самая проникновенная часть книги — рассказ о жизни Мухаммеда, поданный сознательно как «религиозная драма», реконструированная преимущественно по мусульманской традиции: сиротство будущего пророка, брак с Хадиджей, откровение в пещере Хира, годы проповеди и гонений в Мекке, бегство в Медину в 622 году, формирование первой уммы, битвы при Бадре и Ухуде, трагический эпизод с казнью племени Бану Курайза после осады Медины, взятие Мекки и, наконец, прощальная проповедь и смерть пророка. Именно здесь Ансари формулирует одну из ключевых для всей книги идей — о принципиальном отличии ислама от многих других религиозных традиций в понимании отношений между верой и миром: «Многие религии говорят своим последователям: “Мир испорчен, но вы можете из него бежать”. Ислам же сказал: “Мир испорчен, но вы можете это изменить”». В этой формуле — зерно того, что автор будет неоднократно повторять применительно к самым разным историческим эпохам: ислам с самого начала мыслился не столько как доктрина личного спасения, сколько как программа построения праведной общины здесь и сейчас, а значит, история этой общины — Уммы — не может не быть историей политической, юридической и в конечном счёте имперской. Отсюда же вырастают и понятия Дар-аль-Ислама и Дар-аль-Харба, и само представление о джихаде, которое, как показывает автор, вовсе не было изначально синонимом священной войны, а обозначало широкое усилие ради праведности и лишь постепенно, начиная с завоевательных походов Умара и вплоть до салафитских и джихадистских интерпретаций Нового и Новейшего времени, сужалось и радикализировалось до значения вооружённой борьбы.

Дальнейшие главы прослеживают становление халифата: избрание Абу Бакра и войны с вероотступничеством, правление Умара с его стремительными завоеваниями Сасанидской державы и Иерусалима, зарождение улемов и правовой мысли, а затем — драматический раскол при третьем и четвёртом халифах, Усмане и Али, приведший к убийству обоих и к возникновению шиитского движения. Ансари уделяет особое внимание тому, что раскол между суннитами и шиитами — это не просто династический спор наподобие войн Алой и Белой розы, но глубокое богословское разногласие о самой природе религиозного авторитета: если для суннитов после смерти пророка возможны лишь следование его примеру (сунна) и коллективная мудрость общины и правоведов, то для шиитов необходим живой носитель особой сакральной благодати — имам, ведущий свой род от Али и дочери пророка Фатимы. Мученическая гибель Хусейна, сына Али, в битве при Кербеле в 680 году превращает историческое поражение в сотериологический миф, о сути которого автор говорит так: «Вера в Хусейна не принесёт тебе золота, важной должности, удачи в любви — зато вознесёт на небеса: в этом и чудо». Далее следует подробный разбор империи Омейядов с её механикой перманентного джихада как способа удерживать внутренний мир и наполнять казну, а затем — Аббасидской революции, основания Багдада и золотого века арабской учёности, причём автор настойчиво показывает, что смена династии сама по себе не меняет сущности власти: Аббасиды в конечном счёте воспроизводят те же пороки, за которые некогда критиковали свергнутых Омейядов, только в ещё большем масштабе.

Одна из интеллектуально насыщенных частей книги посвящена трём параллельным линиям мысли классического периода — улемам, философам и суфиям. Ансари реконструирует конфликт между рационалистами-мутазилитами, отстаивавшими тезис о сотворённости Корана, и традиционалистами во главе с Ибн Ханбалом, а также описывает диапазон суфийского опыта от трезвого аскетизма аль-Джунайда до «опьянённых Богом» мистиков вроде Рабии аль-Басри и аль-Халладжа, казнённого за возглас «Я есть Истина». Кульминацией этой линии становится фигура аль-Газали, который сначала виртуозно разбивает построения греческой философии её же логическими средствами, а затем, пережив глубокий духовный кризис, предлагает синтез строгого шариатского благочестия с суфийской мистикой в своём «Возрождении религиозных наук» — синтез, который, по мнению автора, надолго определил интеллектуальный климат исламского мира и совпал по времени с постепенным свёртыванием того исследовательского духа, что прежде приближал мусульманских учёных вплотную к порогу многих открытий, позже приписанных европейской науке Нового времени. Сюда же примыкает отдельный и небезынтересный сюжет о постепенном ухудшении положения женщин начиная примерно с XI века: автор напоминает, что на заре ислама женщины — Хадиджа, Айша, женщина-смотритель рыночной торговли при Умаре — играли заметную общественную роль, и связывает последующее сужение этой роли не с кораническим текстом как таковым, а с более поздней правовой и социальной практикой.

Приход тюркских кочевых династий описан автором как ответ на распад единого халифата, расколовшегося к этому времени на три соперничающих центра — багдадских Аббасидов, кордовский халифат и каирских Фатимидов. Газневиды с их знаменитым правителем Махмудом и придворным поэтом Фирдоуси, автором «Шахнаме», уступают место сельджукам, чей визирь Низам аль-Мульк выстраивает систему медресе и налоговой администрации, определившую облик мусульманской государственности на века вперёд, тогда как поражение византийцев при Манцикерте в 1071 году названо в книге «величайшей ошибкой», открывшей тюркам дорогу в Анатолию. Тут же появляются исмаилиты-низариты, «ассасины» Хасана Саббаха, которых автор довольно смело называет своего рода прото-террористической организацией древности. Крестовые походы Ансари сознательно трактует как для мусульманской стороны второстепенное событие — «франкские войны» на периферии куда более значимой для них константинопольско-багдадской политики, — но не скупится на подробности: здесь и социально-экономические причины, толкнувшие Европу на Восток (тяжёлый плуг и хомут, трёхполье, избыток продукта и безземельное рыцарство, призыв папы Урбана II), и резня при взятии крестоносцами Иерусалима, и эпизод людоедства при осаде Маарры, и разобщённость мусульманских правителей перед лицом общей угрозы, и, наконец, фигура Салах ад-Дина, вернувшего Иерусалим и вступившего в почти рыцарское противостояние с Ричардом Львиное Сердце. Куда более разрушительным событием в оптике книги оказывается монгольское нашествие: разгром Хорезма, кровавое усмирение Хорасана, чьи, по преувеличенным, но психологически показательным средневековым оценкам, миллионные жертвы автор приводит с явной оговоркой об их недостоверности, взятие и уничтожение Багдада Хулагу-ханом в 1258 году и последняя надежда — разгром монголов мамлюками при Айн-Джалуте в 1260-м, — а затем неожиданный поворот: постепенное обращение самих завоевателей в ислам.

Реакцией на монгольскую травму, показывает автор, стали два, на первый взгляд, противоположных, но глубоко родственных религиозных импульса: салафизм Ибн Таймии, призывавший вернуться к чистоте первой общины и расширявший понятие джихада на внутренних «еретиков», и одновременно расцвет суфийских братств и странствующих дервишей, из недр которых в Анатолии — через военно-религиозные ордена гази и институт девширме, поставлявший христианских мальчиков в янычарский корпус, — выросла Османская держава, увенчавшаяся взятием Константинополя Мехметом Завоевателем в 1453 году. Отдельная и одна из самых ярких глав книги посвящена трём великим мусульманским империям Нового времени: османской, сефевидской, превратившей суфийский орден в шиитскую военную теократию во главе с шахом Исмаилом и утвердившей двенадцатеричный шиизм государственной религией Персии, и могольской — с её знаменитой политикой веротерпимости при Акбаре Великом и последующим откатом к ортодоксии при Аурангзебе, — которые около 1600 года образовывали, по выражению цитируемого автором историка Маршалла Ходжсона, единую и с точки зрения стороннего наблюдателя вполне узнаваемую цивилизацию, простиравшуюся от Марокко до Индонезии. Далее книга делает характерный композиционный ход: целая глава посвящена «тем временем в Европе» — параллельному рассказу о том, как крестовые походы разожгли европейский аппетит к восточным товарам, как мореплавание и переводы Аристотеля через андалусские школы породили итальянское Возрождение и университеты, как протестантская Реформация Уиклифа, Гуса и Лютера стала для автора функциональным, хотя и принципиально иным аналогом суфийских и салафитских движений внутри ислама, и как высвобождение разума из-под опеки церкви привело к рождению новоевропейской науки у Коперника, Бэкона, Декарта и Ньютона, — прежде чем два потока истории вновь сходятся в главе о проникновении Запада на Восток. Здесь Ансари настаивает на важном тезисе: это проникновение было по своей форме не военным столкновением цивилизаций, а мирной, коммерческой экспансией — через торговые концессии, капитуляции, ост-индские компании, — которая, однако, исподволь подтачивала экономические и институциональные основы Османской, Персидской и Могольской держав куда эффективнее любого прямого завоевания, будь то нефтяная концессия д’Арси в Персии, банкротство Египта на хлопковых займах и Суэцком канале или превращение британских торговых факторий в Индии в колониальный Радж после восстания сипаев 1857 года.

Ответом на этот структурный кризис стали, согласно книге, три архетипических реформаторских проекта XVIII–XIX веков, которые Ансари использует как объяснительную рамку для всего последующего столетия: пуританский, обращённый в прошлое ваххабизм Мухаммеда ибн Абдельваххаба, заключившего союз с домом Саудов; светский, прозападный рационализм алигархского движения сэра Саида Ахмад-хана в Индии; и панисламский «третий путь» Джамалуддина аль-Афгани, чья позиция сформулирована в книге предельно чётко: «Модернизация не обязательно означает вестернизацию: мусульмане вполне могут заниматься исламской модернизацией, ингредиенты которой содержатся в самом исламе». Показывая, почему собственная промышленная революция так и не сложилась ни в исламском мире, ни в Китае, автор прибегает к заимствованному понятию «ловушки равновесия высокого уровня»: технические изобретения появлялись, но социальный контекст — конкурентное частное производство, избыток дешёвой рабочей силы, которую незачем беречь, — отсутствовал. Далее прослеживается драма конституционалистских движений в Иране (Амир Кабир, Дар-аль-Фунун, табачный бойкот, революция 1905–1911 годов), импортированного из Европы национализма — от Гердера и Фихте до Мадзини, — наложенного на произвольно прочерченные колониальные границы будущих Ирака, Иордании, Афганистана и Пакистана, младотурецкой революции и трагедии армянского геноцида 1915 года, а затем — Первой мировой войны с Арабским восстанием, Лоуренсом Аравийским, тайным соглашением Сайкса — Пико и декларацией Бальфура, которую автор резюмирует горькой формулой: одна и та же территория была обещана трижды разным сторонам. Крушение халифата при Ататюрке в 1924 году, шесть столпов кемализма, реформы Реза-шаха в Иране и Амануллы в Афганистане, институционализация ваххабизма через медресе Деобанда и рождение в 1928 году, в зоне влияния Суэцкого канала, организации «Братья-мусульмане» Хасана аль-Банны — всё это подано как параллельные, а не последовательные ветви одного и того же ответа на колониальную зависимость, довершённого разделом арабских земель на подмандатные территории и открытием ближневосточной нефти, придавшей всему региону новое геополитическое значение.

Заключительные главы книги проводят читателя через Вторую мировую войну и деколонизацию, разделы Индии и Палестины 1947–1948 годов как две параллельные национальные травмы, свержение Мосаддыка в Иране в 1953 году, ставшее для автора символическим началом глубокого недоверия к Соединённым Штатам, насеровский «исламский социализм» и Суэцкий кризис 1956 года, казнь идеолога «Братьев-мусульман» Сайида Кутба в 1966-м и, наконец, Шестидневную войну 1967 года — момент, который Ансари называет подлинным поворотным пунктом, обрушившим престиж светского панарабизма и открывшим дорогу трём новым силам: палестинскому национализму, радикальному баасистскому социализму и, важнее всего, политическому исламизму. Нефтяное эмбарго 1973 года довершает описанный автором социальный раскол на «правящий клуб» технократической элиты, не нуждающейся в согласии собственного народа, поскольку живёт на ренту, и огромное большинство, остающееся в логике традиционной экономики; этот диагноз Ансари формулирует так: «Так “модернизация” резко разделила эти “развивающиеся” общества надвое: с одной стороны — “правящий клуб”, с другой — “все остальные”». Иранская революция 1979 года и хомейнистская доктрина «вилаят-е факих», советско-афганская война, из которой родились движение «Талибан» и «Аль-Каида», ирано-иракская война, «Буря в пустыне» и последующие санкции против Ирака, крушение Советского Союза, немедленно опровергшее фукуямовский тезис о «конце истории», и, наконец, атака 11 сентября 2001 года — вот та цепь событий, которой автор завершает историческое повествование, прежде чем в послесловии подвести прямой философский итог: конфликт Запада и мусульманского мира — это столкновение не тезиса и антитезиса, а «двух тезисов, никак не связанных друг с другом», двух самодостаточных понятийных полей, каждое из которых по-своему логично, но систематически расходится с другим в самих критериях оценки происходящего, что видно уже из того, как автор формулирует взаимные упрёки сторон: «Одна сторона говорит: “Вы испорчены”. Другая отвечает: “Мы свободны”».

Стоит заметить, что книга Ансари появляется не на пустом месте, а внутри давней традиции англоязычного исламоведения, обращённого к широкой публике, — traditии Альберта Хурани с его классической «Историей арабских народов», Бернарда Льюиса с его куда более политизированным взглядом на «столкновение цивилизаций», и в особенности Маршалла Ходжсона, чья трёхтомная «Предприятие ислама» дала автору и само понятие «Срединного мира», и общую идею целостной, самодостаточной исламской цивилизационной ойкумены; сам список источников, приложенный к книге, прямо указывает на этот интеллектуальный генезис. Отличие Ансари от этих предшественников в том, что он сознательно отказывается от их академической дистанции ради позиции рассказчика, говорящего отчасти изнутри традиции, — и именно это решение, рискованное с точки зрения научной строгости, оказывается наиболее продуктивным для широкой аудитории, к которой обращена книга.

Судя по интонации, композиции и постоянным разъяснениям базовых понятий ислама — что такое хиджра, умма, шариат, джихад, имам, — книга адресована прежде всего образованному, но религиоведчески неподготовленному западному читателю, вероятно американскому, воспитанному на школьном курсе всемирной истории, из которого ислам был почти исключён либо сведён к нескольким разрозненным фактам. На это указывают и постоянные параллели с фигурами и событиями, знакомыми именно такому читателю: Умар сравнивается разом с апостолом Павлом, Карлом Марксом и Наполеоном, Кербела уподобляется «персидскому Камелоту», а обсуждение современных социально-экономических потрясений то и дело перемежается отсылками к американским реалиям — от Великой депрессии до контркультуры шестидесятых. Вместе с тем книга будет полезна и куда более широкому кругу читателей: студентам-религиоведам и историкам, которым нужен связный, хотя и популярный, обзор полутора тысячелетий исламской истории как единого целого, а не набора разрозненных региональных сюжетов; мирянам, ищущим интеллектуально честного, но не перегруженного наукообразием ответа на вопрос, откуда берутся сегодняшние конфликты на Ближнем Востоке; и, наконец, участникам богословских дискуссионных клубов, поскольку книга даёт добротный историко-религиозный фон для разговора о природе религиозного авторитета, о соотношении веры и государства, о типологии религиозных реформаций — вопросах, которые интересны и за пределами собственно исламоведческой проблематики, как материал для сравнения с историей христианских расколов и реформаций. В частности, читателям, привыкшим мыслить в категориях христианской эсхатологии и церковной истории, будет небезынтересно проследить, как в исламской традиции функциональные аналоги знакомых им понятий — ортодоксии и ереси, монашеского делания, соборного разума, реформации — выстраиваются вокруг принципиально иной оси, а именно вокруг вопроса не о спасении души в вечности, а о праведном устроении общины во времени; это сопоставление само по себе способно обострить понимание того, что уникально в собственно христианском видении истории спасения, а что представляет собой более общий религиозный паттерн, повторяющийся в разных традициях по-разному.

Сильные стороны книги очевидны и многочисленны. Прежде всего это редкое для популярной литературы сочетание широты охвата — от домусульманской древности Месопотамии до террористической атаки 11 сентября — с внутренней связностью повествования: читатель на всём протяжении книги ощущает не мозаику разрозненных фактов, а единый, хотя и не лишённый спрямлений сюжет. Во-вторых, автору удаётся то, что редко удаётся западным исламоведам, пишущим извне традиции: пересказать религиозный нарратив ислама так, как его переживают сами верующие, не скатываясь при этом ни в апологетику, ни в высокомерное разоблачительство — Ансари прямо называет и резню Бану Курайза, и жестокости эпохи крестовых походов и монгольского нашествия, и преступления современных диктатур, но делает это без злорадства и без стремления выставить ислам как таковой источником этих преступлений. В-третьих, сама центральная метафора двух параллельных, а затем сталкивающихся историй оказывается на редкость плодотворным педагогическим приёмом: она позволяет неподготовленному читателю удерживать в голове огромный массив имён, дат и династий, соотнося их с уже знакомой европейской хронологией, и одновременно подводит к нетривиальному выводу о том, что сегодняшняя политическая турбулентность в мусульманском мире — не проявление некоей вневременной «отсталости» или врождённой агрессивности, а вполне объяснимый исторически результат конкретного столкновения двух неравномерно модернизировавшихся социальных систем. Наконец, отдельного упоминания заслуживает литературный дар автора: живой, ироничный, лишённый академической сухости язык делает книгу по-настоящему увлекательным чтением даже там, где излагаются достаточно сложные богословские и правовые сюжеты, вроде спора мутазилитов и традиционалистов о природе Корана.

При всём этом книга не свободна от заметных слабостей, на которые стоит указать при взвешенной оценке. Прежде всего бросается в глаза заявленная самим автором, но от этого не менее существенная географическая асимметрия: значительная часть современного мусульманского мира — Африка южнее Сахары, Юго-Восточная Азия с её крупнейшими по численности мусульманскими странами планеты — оказывается почти полностью выведена за скобки повествования, хотя заглавие книги обещает читателю «историю мира глазами мусульман» в самом широком смысле. Далее, реконструкция раннего периода ислама — жизни Мухаммеда и правления четырёх «праведных халифов» — опирается практически исключительно на позднейшую мусульманскую традицию, восходящую в основном к ат-Табари, тогда как современная критическая историография раннего ислама, поставившая под сомнение историческую достоверность многих деталей этого канонического рассказа, остаётся за пределами книги; автор честно предупреждает читателя, что пересказывает «то, как верят мусульмане», но неподготовленный читатель рискует принять легендарные подробности — вроде паука, заплетающего паутиной вход в пещеру, где скрывался пророк, — за исторический факт наравне с прочим повествованием. Заметна и определённая методологическая неровность в применении объяснительных схем: цикл Ибн Хальдуна и позднейший тезис о расколе на «правящий клуб» и «традиционную экономику» иногда конкурируют друг с другом как альтернативные, до конца не согласованные объяснения одних и тех же кризисов, а экономический детерминизм в описании европейской торговой экспансии временами преуменьшает активную роль местных элит и посредников, представляя проникновение Запада едва ли не стихийным процессом, происходящим почти без участия самих восточных обществ. Схожим образом упадок Османской империи объясняется автором почти исключительно капитуляциями и европейской торговой хваткой, тогда как внутренние военные и институциональные причины — технологическое отставание армии, окостенение системы девширме независимо от внешнего давления — остаются на втором плане. Наконец, изложение израильско-палестинского конфликта, при всём стремлении автора к балансу, всё же явственно смещено в сторону рамки «Запад трижды пообещал одну и ту же землю», тогда как контраргументы сионистской историографии — в частности, вопрос о непрерывности еврейского присутствия в регионе и о самостоятельной роли погромов в Российской империи как факторе, не сводимом к «европейской колониальной логике», — представлены значительно более бегло. Все эти оговорки, впрочем, не отменяют главного достоинства книги: перед нами не строгая академическая монография, а честно заявленный опыт со-чувственного пересказа большой цивилизационной истории, который выполняет свою задачу — сделать зримой и понятной ту «подземную реку» исламского исторического сознания, что долгое время оставалась невидимой для западного, в том числе и русскоязычного, читателя. Для русскоязычной аудитории, получающей эту книгу спустя более десяти лет после её первого издания и без малого через два десятилетия после событий, её породивших, полезно держать в уме и историческую дистанцию: часть прогнозов и оценок автора, сделанных в конце 2000-х годов, — например, сравнительно осторожный тон в описании джихадистского движения, ещё не знавшего ни «арабской весны», ни «Исламского государства», — сегодня читается уже как исторический документ определённой эпохи, а не как актуальный политический анализ; это, впрочем, не умаляет ценности книги как введения в долгую историческую перспективу, без которой понимание любых последующих событий остаётся поверхностным. Именно эта долгая перспектива, а не сиюминутная политическая аналитика, и составляет главный вклад Ансари: он предлагает читателю не набор объяснений очередного кризиса, а инструмент — метафору двух рек, некогда разделившихся и вновь встретившихся, — которым можно пользоваться и применительно к событиям, случившимся уже после выхода книги.