Античная философия - Энциклопедический словарь

«Античная философия. Энциклопедический словарь», подготовленный коллективом сотрудников Института философии Российской академии наук и опубликованный московским издательством «Прогресс-Традиция» в 2008 году, представляет собой не авторскую монографию в обычном смысле, а масштабный коллективный научный труд, претендующий на систематическое описание более чем тысячелетней истории философской мысли — от ранних греческих натурфилософов VI века до н. э. до последних языческих неоплатоников и христианских мыслителей VI века н. э. Поэтому применительно к этому изданию правильнее говорить не об одной авторской концепции, а о согласованной исследовательской программе редакционной коллегии, возглавленной П. П. Гайденко и объединявшей С. В. Месяц, А. В. Серегина, М. А. Солопову, А. А. Столярова и Ю. А. Шичалина. В предисловии редакторы определяют задачу предельно ясно: «Главный замысел словаря — отразить в компактной форме все аспекты исторического бытия античной философии». Эта формулировка важна тем, что предметом издания объявляются не только философские доктрины как завершенные системы, но и все формы исторического существования философии: школы, образовательные учреждения, тексты, комментаторские практики, понятийный язык, способы передачи наследия, отношения философии с религией, наукой и христианским богословием. Составители подчеркивают, что перед читателем первое русскоязычное специализированное справочное издание такого рода, занимающее промежуточное положение между монументальным французским Dictionnaire des Philosophes Antiques, ориентированным преимущественно на специалистов, и более компактными англо- и немецкоязычными энциклопедиями, предназначенными для широкой образованной аудитории. Уже это самоопределение позволяет понять историко-научный контекст книги: она возникла как попытка представить отечественному читателю современное состояние антиковедения, соединить достижения российской классической филологии и истории философии с международной исследовательской традицией и одновременно создать надежный русскоязычный инструмент для профессиональной работы.

Главная проблема, которую решает редакционный коллектив, состоит в том, как представить чрезвычайно разнородную традицию в качестве целостного исторического явления, не подменив ее ни линейной схемой восхождения от «мифа к логосу», ни набором отвлеченных доктрин, вырванных из школьной, политической и религиозной среды. Составители исходят из того, что античная философия одновременно была теоретическим знанием, образом жизни, образовательной практикой, институциональной преемственностью и формой духовного наставничества. Поэтому основным методом словаря становится сочетание историко-философской реконструкции, классико-филологического анализа и строгой источниковедческой критики. Понятия рассматриваются в развитии их греческого и латинского употребления; сведения о философах проверяются по доксографической, биографической и эпиграфической традиции; сочинения описываются с учетом проблем авторства, датировки и сохранности; школы представлены не только как совокупности идей, но и как сообщества с определенной системой преподавания, преемства и чтения авторитетных текстов. Методологически особенно важно постоянное различение подлинных произведений, позднейших свидетельств, реконструируемых фрагментов и исследовательских гипотез. Авторы не скрывают, что значительная часть знаний о досократиках, ранних стоиках, скептиках и многих перипатетиках зависит от цитат и пересказов их оппонентов или последователей. Благодаря этому словарь не создает иллюзии непосредственного доступа к древней мысли, а показывает сложную историю ее опосредования.

Архитектура издания тщательно продумана. После предисловия помещен обширный перечень сокращений, занимающий страницы с 7-й по 31-ю и включающий периодические издания, основные корпуса текстов, справочники, собрания фрагментов, города, языковые обозначения и стандартизированные названия античных и патристических источников. Для неподготовленного читателя этот аппарат может показаться чрезмерным, однако он выполняет принципиальную научную функцию: словарь не пересказывает античность без опоры на первоисточники, а постоянно вводит читателя в профессиональную культуру цитирования. Далее следуют две большие обзорные статьи — «Античная философия. Введение» на страницах 32–45 и «Античная философия и патристика» на страницах 46–63. Основной алфавитный корпус из 385 статей занимает страницы 64–848. Его дополняют синхронистическая хронологическая таблица, географические карты, указатель имен, указатель статей и сведения об авторах. Таким образом, книгу можно читать на трех уровнях: как краткую историю античной мысли, как энциклопедию отдельных персоналий и понятий и как библиографически-справочный аппарат для дальнейшего исследования.

Первая обзорная статья открывается программным утверждением: «Античная философия была исторически первой формой теоретического знания». Эта формулировка задает масштаб всего издания. Речь идет не просто об одном из периодов истории философии, но о становлении самой европейской рациональности, языка доказательства, понятия сущего, систематического исследования природы, этического рассуждения и политической теории. Введение очерчивает временные границы традиции двумя условными датами: 585 годом до н. э., когда Фалес, согласно преданию, предсказал солнечное затмение, и 529 годом н. э., когда император Юстиниан закрыл Афинскую Академию. Авторы сразу оговаривают условность обеих границ. Фалес жил задолго до терминологического оформления самого слова «философия», а философская работа Дамаския, Симпликия, Олимпиодора и александрийских комментаторов продолжалась и после закрытия афинской школы. Такая осторожность характерна для всего словаря: традиционные рубежи сохраняются как удобные ориентиры, но не превращаются в догматические схемы.

Особенно сильной стороной введения является начальный очерк истории сохранения философских текстов. Авторы рассказывают о папирусных свитках, вощеных табличках, пергаменте и позднеантичных кодексах, связывая судьбу идей с материальными носителями, школьным спросом и деятельностью переписчиков. Разрушение библиотек, изменение образовательных программ, оценка языческих авторов христианскими книжниками и случайные археологические открытия рассматриваются как факторы, непосредственно определившие современный образ античной философии. Составители справедливо предупреждают: «В целом от Античности до нас дошла сравнительно небольшая часть текстов». Следовательно, история философии неизбежно оказывается историей реконструкции. Дервенийский папирус, геркуланумская библиотека Филодема, надпись Диогена из Эноанды, папирусный комментарий к «Теэтету», фрагменты Эмпедокла и переводы на сирийский, арабский, армянский и еврейский языки показывают, насколько разнообразны пути возвращения утраченной мысли. Для богословского читателя этот раздел особенно полезен, поскольку напоминает, что и история христианской доктрины нередко зависит от подобных текстологических случайностей и опосредований.

Разбор ранней греческой философии построен вокруг перехода от космологического исследования к онтологии и антропологии. Милетцы, Пифагор, Ксенофан и Гераклит представлены не как наивные предшественники науки, а как мыслители, впервые поставившие вопрос о едином начале космоса, порядке изменения и возможности рационального объяснения природы. Элейская школа знаменует радикальный поворот: Парменид, Зенон и Мелисс требуют обосновать само понятие бытия и возможность мыслить движение и множество. Введение проводит магистральную линию от Парменида через Платона и Аристотеля к Плотину, но не сводит все раннее мышление к подготовке позднейшей метафизики. Эмпедокл, Анаксагор и атомисты описываются как авторы плюралистических ответов на элеатский вызов. Особое значение придается двум универсальным принципам — невозможности возникновения из ничего и познанию подобного подобным. Первый принцип определяет некреационистский характер античной космологии, включая платоновский «Тимей», где демиург упорядочивает уже наличную материю; второй связывает космологию, антропологию и теорию познания. Именно здесь впервые намечается богословски важное различие между античным пониманием вечности материи и христианским учением о творении ex nihilo.

Переход к софистам и Сократу раскрывается как изменение самого предмета философии. Во второй половине V века до н. э. внимание перемещается от строения космоса к воспитанию гражданина, языку, нормам права, природе добродетели и основаниям политической жизни. Софисты описаны без традиционной морализаторской карикатуры: их объединяют профессиональная педагогика, искусство публичного диспута, риторическая техника и постановка вопроса о соотношении природы и закона. Сократ сближается с ними интересом к воспитанию и этике, но противопоставляется им пониманием философского учительства. Его незнание, вопросительный метод, забота о душе и отказ от платного преподавания создают иной образ мудреца. При этом авторы не принимают безоговорочно платоновскую идеализацию Сократа и подчеркивают сложность восстановления исторической личности за литературными образами Платона, Ксенофонта и сократических школ. Такое критическое дистанцирование особенно ценно: словарь уважает традицию, не смешивая традиционный образ с несомненным историческим фактом.

Центральное место во введении закономерно занимают Платон и Аристотель. Платон представлен как основатель тысячелетней платонической традиции и создатель Академии, Аристотель — как организатор Ликея и основоположник ряда самостоятельных дисциплин. Авторы показывают, что в их творчестве систематически оформляется весь круг философской проблематики: онтология, космология, логика, психология, этика, политика и теория знания. Платоновское различение умопостигаемого и чувственного, учение о бессмертной душе, идея восхождения от изменчивого мира к вечному благу и понимание философии как уподобления Богу получают не только историческое, но и экзистенциальное измерение. Аристотель предстает одновременно продолжателем и критиком Платона: отвергая идеи как отдельные сущности, он сохраняет приоритет умного над чувственным и развивает телеологическое понимание природы, направленной к форме и совершенству. Изложение точно улавливает различие между платоновским трансцендированием чувственного мира и аристотелевским поиском устойчивой формы внутри изменяющихся вещей. Важен и политический аспект: классическая философия мыслит человека прежде всего как гражданина полиса, тогда как эллинистические школы позднее сосредоточатся на внутренней устойчивости отдельной личности.

Эллинистический период описан через изменение политического горизонта и институциональную жизнь школ. После распада державы Александра и ослабления полисной автономии философия все более становится искусством личного спасения от страха, страсти и непостоянства судьбы. Стоики, эпикурейцы и скептики по-разному отвечают на один вопрос: каким образом человек может достичь счастья и свободы от смятения. Введение справедливо избегает грубого уравнивания школ, но показывает их общую эвдемонистическую направленность, подчинение физики и логики этической цели и стремление к апатии или атараксии. Стоицизм выделяется масштабом логической и физической системы, учением о космическом Логосе, промысле и всеобщей причинности; эпикуреизм — атомистической космологией и освобождением человека от страха перед богами и смертью; скептицизм — воздержанием от суждения как путем к невозмутимости. Не менее важен очерк межшкольной полемики о критерии истины, природе движения, душе и провидении. Античная философия предстает здесь не музейным набором систем, а живой дискуссионной культурой.

Отдельный фрагмент введения посвящен философской школе как учреждению. Академия, Ликей, Стоя и Сад рассматриваются одновременно как интеллектуальные направления, места преподавания и сообщества с устойчивым образом жизни. Авторы рассказывают о схолархах, механизмах преемства, внутренних и публичных лекциях, круге постоянных учеников, участии женщин и формах финансирования. Эта институциональная перспектива принципиальна для понимания античной философии: учение не существовало независимо от практики чтения, спора, запоминания, совместного быта и почитания основателя. Здесь же систематизируются жанры философской литературы — диалог, диатриба, трактат, комментарий, апория и ее разрешение, учебное руководство, доксография, протрептик и послание. Благодаря этому читатель начинает понимать, почему античный философский текст часто устроен иначе, чем современная академическая монография, и почему позднеантичный комментарий может быть одновременно толкованием и оригинальным философским сочинением.

Период от середины I века до н. э. до III века н. э. характеризуется как эпоха возвращения к авторитетным основателям. Средний платонизм, возрожденный аристотелизм и неопифагореизм сосредоточиваются на систематизации, преподавании и согласовании классических текстов. Важную роль играют Филон Александрийский, Цицерон, Плутарх, Сенека, Эпиктет, Марк Аврелий, Александр Афродисийский, Гален, Диоген Лаэртий и Секст Эмпирик. Составители показывают, что комментирование не было признаком творческого упадка: именно в комментариях уточнялась терминология, реконструировались утраченные мнения и возникали новые решения старых апорий. Постепенное превращение чтения Платона и Аристотеля в центр философского образования создало интеллектуальную форму, которая позднее будет воспринята византийской, арабской и латинской схоластикой.

Поздняя античность представлена прежде всего через неоплатонизм. Плотиновская иерархия Единого, Ума, Мировой Души, чувственного космоса и материи раскрывается как итог и радикальное переосмысление платонической метафизики. Единое превышает бытие и мышление, а потому постигается не дискурсивно, а в экстатическом единении и описывается апофатически. У Порфирия, Ямвлиха и Прокла эта схема усложняется, соединяясь с толкованием «Халдейских оракулов», теургией и строгой программой школьного чтения. Аристотель становится пропедевтикой, «малыми мистериями», предваряющими «большие мистерии» Платона. Особенно удачно показано различие между интеллектуалистическим кругом Плотина и религиозно-ритуальным неоплатонизмом Ямвлиха, а также зависимость развития языческой философии от растущего присутствия христианства. Закрытие Академии в 529 году предстает не мгновенной смертью античной мысли, а институциональным переломом, после которого ее язык продолжает жить в христианских, сирийских, арабских и латинских традициях.

Завершая введение, составители приводят шесть позднеантичных определений философии, среди которых особенно значимы формулы «философия есть познание сущего, поскольку оно сущее», «знание дел божественных и человеческих», «уподобление Богу» и «приготовление к смерти». Эти определения образуют смысловую арку всего словаря. Античная философия понимается не как чистая теория и не как совокупность мнений, а как соединение онтологического знания, нравственного преобразования и духовного упражнения. Богословский читатель легко обнаружит здесь язык, который будет воспринят христианским аскетизмом и монашеской традицией, но словарь одновременно позволяет увидеть существенное различие между античным восхождением человеческого ума и библейским пониманием спасения как действия Божией благодати.

Вторая обзорная статья, написанная А. В. Серегиным, посвящена взаимодействию античной философии и патристики. Ее первая часть предлагает краткую, но весьма насыщенную историю раннехристианской литературы. Патристика определяется как совокупность произведений и доктрин отцов Церкви, причем проводится различие между узким церковным понятием отцовства, предполагающим православие учения, святость жизни, церковное признание и древность, и широким научным употреблением, включающим Тертуллиана, Оригена и других спорных авторов. Условная периодизация охватывает доникейскую эпоху, время формирования основных догматов на Вселенских соборах и послехалкидонский период до VIII века. Изложение начинается с апостольских мужей, чьи тексты еще сохраняют жанровую и богословскую близость к Новому Завету, и переходит к апологетам II века, у которых впервые возникает систематическое взаимодействие христианского откровения с философской культурой.

Юстин, Татиан, Афинагор, Феофил Антиохийский, Мелитон и другие апологеты описываются в контексте защиты христиан от обвинений в безбожии, аморальности и политической нелояльности. Далее рассматривается полемика с гностицизмом, стимулировавшая формирование ересеологии, церковного учения о творении, воплощении и воскресении плоти. Александрийская школа Климента и Оригена получает особое внимание как среда наиболее глубокого синтеза библейской экзегезы и платонической философии. Латинская традиция представлена Тертуллианом, Киприаном, Арнобием, Лактанцием и Новацианом. Затем автор переходит к тринитарным спорам IV века, Никейскому и Константинопольскому соборам, богословию Афанасия и каппадокийцев, различению сущности и ипостаси, а также к христологическим конфликтам между Александрийской и Антиохийской школами. В сжатом формате прослеживается путь от Нестория и Кирилла Александрийского к Халкидонскому определению двух природ во Христе.

Последующие страницы охватывают монашескую и аскетическую литературу, Псевдо-Дионисия Ареопагита, Максима Исповедника, Иоанна Дамаскина, Боэция, Кассиодора, Григория Великого, Исидора Севильского и Беду Достопочтенного. Упоминается и сирийская традиция, ориентированная преимущественно на поэтическое, мистическое и аскетическое богословие. Особенно значимо включение «Ареопагитик», в которых христианская апофатика и учение о церковной и небесной иерархии соединены с философским языком Прокла. Иоанн Дамаскин представлен как систематизатор предшествующей догматической традиции, а Боэций и Кассиодор — как посредники между античной ученостью и латинским Средневековьем. Несмотря на неизбежную краткость, этот раздел убедительно показывает, что граница между Античностью и Средневековьем не совпадает с простым исчезновением философии: античные методы определения, классификации и толкования продолжают действовать внутри новой христианской интеллектуальной культуры.

Вторая часть патристической статьи посвящена отношению отцов Церкви к философии и справедливо строится вокруг двух противоположных тенденций. Позитивная линия, связанная с Юстином и Климентом Александрийским, объясняла содержащиеся в языческой мысли истины предварительным или естественным откровением, причастностью человеческого разума Логосу либо заимствованием у Моисея. Негативная линия видела в философии источник ересей, тщеславных споров и ложной мудрости. Ее предельным выражением становится знаменитый вопрос Тертуллиана: «Что Афины — Иерусалиму? что Академия — Церкви?» Словарь не сводит патристическое отношение к философии к одной из этих крайностей. Даже наиболее образованные отцы признавали за философией служебную роль и подвергали ее содержание догматическому отбору, тогда как резкая антифилософская риторика нередко сама пользовалась философскими понятиями и приемами аргументации.

Наиболее обстоятельно рассматривается влияние платонизма. Автор утверждает, что «спекулятивно-теологическая концепция Бога как трансцендентного, бесстрастного, бестелесного и совершенного Абсолюта» сформировалась при существенном участии платонической традиции. Это сильное утверждение смягчается важными оговорками: влияние следует устанавливать не на уровне общего сходства, а применительно к конкретным авторам и отдельным элементам их учения. Рассматриваются различение умопостигаемого и чувственного, учение об идеях творения в Логосе, нематериальность души, привативное понимание зла и аскетическое восхождение к Богу. Одновременно показано, что христианство отвергало вечность материи, предсуществование душ, метемпсихоз и отождествление человека исключительно с душой. Тварный космос, тело и материя не признаются злом, поскольку являются произведением благого Творца и предназначены к преображению и воскресению.

Влияние стоицизма обнаруживается прежде всего в этике, учении о естественном законе, страстях, свободе и нравственном долге, однако христианские авторы отвергают стоический пантеизм, детерминизм, космические циклы и материальность Бога. Аристотелизм в ранней патристике действует главным образом через логику и физическую терминологию; его более масштабное значение проявится у Боэция, Иоанна Филопона и в средневековой схоластике. Эпикуреизм и скептицизм чаще становятся объектами критики, хотя отдельные аргументы против суеверия или ложной уверенности могли использоваться и христианами. Научная ценность раздела состоит в том, что он не описывает христианство как пассивный продукт «эллинизации». Философские понятия присваиваются, переопределяются и включаются в иной догматический порядок, центром которого являются творение, воплощение, воскресение и личное провидение.

Третья часть статьи меняет перспективу и рассматривает античных философов как наблюдателей и критиков христианства. Ранние обвинения касались новизны религии, отказа от традиционных культов, тайных собраний, социальной замкнутости, атеизма и предполагаемой аморальности. Лукиан видел в христианах доверчивых простаков, но признавал их взаимопомощь и бесстрашие перед смертью. Гален отмечал их нравственную стойкость, хотя упрекал в недостатке рационального обоснования веры. Эпиктет и Марк Аврелий воспринимали готовность христиан к мученичеству как привычку или необдуманную воинственность. Цельс, Порфирий и император Юлиан разработали уже систематическую философскую критику христианского откровения, библейской экзегезы и учения о воплощении. Вместе с тем фиксируются и положительные реакции: Христос мог восприниматься как мудрец и «божественный муж», Амелий одобрительно сопоставлял пролог Евангелия от Иоанна с учением Гераклита, а Нумению приписывается формула о Платоне как Моисее, говорящем по-аттически. Тем самым конфликт язычества и христианства показан не как абсолютно герметичное противостояние, а как напряженный процесс взаимного прочтения.

Основной алфавитный корпус продолжает и конкретизирует темы двух вводных статей. Его 385 материалов можно условно разделить на статьи о философах и богословах, школах и направлениях, понятиях, отдельных произведениях и документальных источниках. Наряду с Фалесом, Парменидом, Демокритом, Сократом, Платоном, Аристотелем, Эпикуром, Зеноном, Плотином и Проклом здесь представлены десятки менее известных мыслителей, без которых историческая преемственность школ осталась бы непонятной: схолархи Академии, перипатетики, средние платоники, стоические учителя, доксографы и позднеантичные комментаторы. Статьи об Академии, Перипате, Стое, Саде, Александрийской, Афинской, Пергамской и Сирийской школах позволяют восстановить институциональную географию философии. Христианское измерение поддерживается материалами об Августине, Клименте Александрийском, Оригене, Иринее, Ипполите, Евсевии Кесарийском, Немесии Эмесском, Боэции и Иоанне Филопоне.

Понятийные статьи составляют особую ценность словаря. «Бытие», «Благо», «Единое», «Идея», «Ипостась», «Логос», «Нус», «Душа», «Материя», «Природа», «Демиург», «Пневма», «Судьба», «Воля», «Время» и «Движение» представлены не посредством отвлеченного современного определения, а как история последовательных смысловых преобразований. Так, статья о бытии ведет читателя от Парменида к Демокриту, Платону, Аристотелю и неоплатоникам, показывая, как меняется отношение единства и множества, сущности и становления, бытия и познания. Материал о Логосе прослеживает путь от обычных значений слова и гераклитовского космического принципа через стоическую теорию разумного огня к Филону Александрийскому и позднейшей религиозной мысли. Статья о душе сопоставляет платоновский дуализм, аристотелевский гилеморфизм, стоическую пневму, эпикурейский атомизм и неоплатоническую иерархию. Благодаря такому подходу словарь особенно полезен богослову: он позволяет увидеть, какие смысловые пласты уже заключались в термине до его вхождения в христианский догматический язык.

Статьи об отдельных произведениях образуют своего рода путеводитель по античному канону. Помимо платоновских «Государства», «Тимея», «Парменида», «Софиста», «Пира», «Федона», «Федра», «Теэтета», «Горгия», «Протагора», «Менона» и «Законов» подробно представлены аристотелевские «Метафизика», «Физика», «Политика», «Поэтика», «Никомахова этика», «О душе», «Категории», «Аналитики», «Топика» и «Об истолковании». Позднеантичная традиция раскрывается через «Эннеады» Плотина, «Начала теологии» и «Платоновскую теологию» Прокла, «Халдейские оракулы», «Золотые стихи» и «Теологию Аристотеля». Есть статьи о Дервенийском папирусе, анонимном комментарии к «Теэтету», пифагорейских псевдоэпиграфах и доксографии. Это подчеркивает одну из лучших черт издания: философия рассматривается не только через биографии великих мыслителей, но и через конкретную историю текстов, редакций, переводов, комментариев и ложных атрибуций.

Внутренняя структура большинства статей дисциплинирована и профессиональна. Сначала указываются оригинальная форма имени или термина, датировка и краткая идентификация; затем рассматриваются источники, биография или история понятия, основные доктрины, влияние и судьба наследия; в конце приводятся издания и исследовательская литература, после чего стоит подпись автора. Греческая терминология обычно не просто декоративно сопровождает русский текст, а позволяет объяснить этимологические и концептуальные связи. Перекрестные ссылки связывают персоналии, школы, произведения и понятия, превращая алфавитный порядок в сеть. Особенно удачны статьи, в которых филологическая точность соединена с ясным концептуальным изложением: материалы П. П. Гайденко о бытии, времени и Едином, А. Л. Доброхотова о Логосе, Ю. А. Шичалина о неоплатонической традиции, А. А. Столярова о стоицизме и А. В. Лебедева о досократиках обладают самостоятельной исследовательской ценностью.

Справочные разделы в конце тома не являются формальным приложением. Хронологическая таблица синхронизирует историю философии с политическими событиями, литературой, искусством, наукой и религией, позволяя увидеть, например, одновременность философских школ, имперских преобразований и развития христианской Церкви. Ее альбомная компоновка информационно насыщенна, хотя требует внимательного чтения. Карты Древней Греции, эллинистического мира, Римской империи и древней Италии визуализируют необычайно широкую географию философской культуры — от Милета, Эфеса и Афин до Александрии, Рима, Сирии и Северной Африки. Указатель имен помогает находить упоминания фигур, не удостоенных самостоятельной статьи, а указатель статей дает ясное представление о тематических приоритетах издания. Раздел об авторах позволяет увидеть, какие материалы принадлежат конкретным исследователям, и тем самым делает коллективный характер труда прозрачным.

Сильнейшей стороной книги является редкое сочетание широты и источниковедческой ответственности. Словарь одинаково серьезно относится к великим системам и второстепенным посредникам, без которых эти системы не могли бы быть переданы последующим эпохам. Он разрушает упрощенное представление об античной философии как последовательности нескольких «главных имен» и показывает ее как многослойную культуру школ, комментариев, диспутов, учебников, биографий и текстологических традиций. Другим достоинством является принципиальное включение поздней Античности и патристики. Во многих учебных изложениях история греческой философии заканчивается Плотином, а христианская мысль начинается в отдельной дисциплине, словно между ними нет интеллектуального взаимодействия. Здесь же граница превращается в предмет исследования. Благодаря этому словарь особенно ценен для богословского клуба: он дает возможность читать отцов Церкви с осознанием философской генеалогии их терминов, но одновременно показывает, где христианская догматика принципиально преобразует античное наследие.

Книга принесет наибольшую пользу студентам богословия, философии, классической филологии и истории Церкви, которым необходимо быстро установить значение термина, датировку автора, состояние источников и основную библиографию. Для преподавателя она может служить средством подготовки лекций и семинаров, а для исследователя — отправной точкой к первичным изданиям и специальной литературе. Пастырям и образованным мирянам особенно полезны статьи о Логосе, душе, свободе воли, бытии, природе, ипостаси и платонизме, поскольку они помогают избежать анахронического чтения святоотеческих текстов. Вместе с тем это не популярная энциклопедия для совершенно неподготовленного читателя. Полноценная работа со словарем предполагает знакомство хотя бы с основами античной истории, библейской традиции и философской терминологии.

Конструктивная критика должна прежде всего учитывать жанр издания. Алфавитная энциклопедия неизбежно дробит исторический процесс. Две вводные статьи частично компенсируют эту фрагментарность, но читателю все равно приходится самостоятельно выстраивать связи между, например, онтологией Парменида, платоновским учением об идеях, аристотелевской сущностью, неоплатоническим Единым и патристическим учением о Боге. Перекрестные ссылки помогают навигации, однако не заменяют тематических синтетических очерков об этике, политической философии, теории познания, философии языка и философской теологии. Статья «Античная философия. Введение» дает прекрасную общую периодизацию, но ее сравнительно небольшой объем вынуждает порой обозначать сложные дискуссии лишь несколькими формулами.

Коллективный характер порождает и некоторую неравномерность. Одни статьи представляют собой почти монографические исследования, другие ограничиваются краткой просопографической справкой. Различаются стиль, плотность аргументации и степень доступности. Это отчасти оправдано значимостью и сохранностью материала, но иногда читатель ощущает переход от ясного концептуального очерка к чрезвычайно насыщенному перечню свидетельств и библиографических сокращений. Греческий текст, латинские заглавия и сложная система ссылок необходимы специалисту, однако для широкой аудитории могли бы быть дополнены более последовательными пояснениями. Черно-белые карты информативны, но визуально соответствуют скорее традиции академических изданий XX века, чем современным требованиям справочной наглядности.

Библиографический аппарат был исключительно современным для 2008 года, но именно здесь особенно заметна историческая ограниченность любого энциклопедического проекта. Новые издания папирусов, переводы, монографии и цифровые базы данных, появившиеся после выхода книги, в ней, разумеется, отсутствуют, а часть перечисленных интернет-ресурсов и адресов со временем могла утратить актуальность. Это не недостаток первоначальной работы, а причина, по которой словарь сегодня следует использовать как фундаментальный, но не окончательный библиографический ориентир. Кроме того, заявленная попытка представить «последние достижения» исследования неизбежно сильнее реализована в тех областях, которыми непосредственно занимались авторы коллектива, особенно в истории платонизма, неоплатонизма, досократики и стоицизма.

С богословской точки зрения определенного уточнения требует сама модель «влияния» философии на патристику. Формулировки о платоническом участии в создании христианского понятия Бога научно продуктивны, однако при недостаточно внимательном чтении могут создать впечатление, будто догматическое содержание было просто перенесено из философии в Церковь. Автор патристической статьи в целом избегает такого редукционизма и неоднократно показывает преобразование заимствованных понятий, но различие между библейским откровением, церковным исповеданием и философским языком можно было бы провести еще отчетливее. Трансцендентность, бестелесность и неизменность Бога действительно выражались с помощью платонической терминологии, однако тринитарность, воплощение Логоса, творение из ничего, воскресение плоти и личностное понимание промысла не выводятся из платонической метафизики и во многих отношениях вступают с ней в конфликт. Для богословского читателя важно постоянно удерживать это различие между концептуальным инструментарием и содержанием веры.

Несмотря на эти оговорки, «Античная философия. Энциклопедический словарь» остается выдающимся русскоязычным справочным трудом. Его значение заключается не только в количестве собранных сведений, но и в предложенном образе Античности. Перед читателем возникает не мертвая предыстория христианства и не законченный музей философских систем, а живая интеллектуальная цивилизация, в которой философия была одновременно исследованием бытия, воспитанием характера, общественным институтом, толкованием авторитетных книг и поиском уподобления Богу. Христианская мысль предстает не внешним разрушителем этой цивилизации и не ее простым продолжением, а наследником, критиком и преобразователем. Именно поэтому словарь способен служить богословскому клубу не только источником отдельных справок, но и школой исторической осторожности: он учит различать текст и его интерпретацию, доктрину и ее терминологическое выражение, преемственность и полемику, философскую аналогию и догматическое тождество. В этом качестве издание заслуживает высокой оценки как научно строгое, концептуально зрелое и исключительно полезное руководство по миру античной мысли и ее христианской рецепции.