Антига - Венеция

Книга падуанского профессора Ренато де Антига, изданная в 2021 году в серии «Новая византийская библиотека» под редакцией Ю. Р. Савельева, принадлежит к тому редкому жанру научной литературы, который одновременно можно назвать каталогом, путеводителем и богословским трактатом. Под одной обложкой издательство «Алетейя» объединило перевод двух итальянских работ автора — собственно «Венеция. Гавань святых» и «Путеводитель по византийской Венеции», — и это редакторское решение оказалось на редкость удачным, поскольку оба текста восполняют друг друга: первый описывает конкретные реликвии восточнохристианских святых, хранящиеся в венецианских храмах, второй же реконструирует тот исторический, литургический и духовный контекст, в котором почитание этих святынь сложилось и сохранялось на протяжении более чем тысячелетия. Главная проблема, которую пытается решить автор, сформулирована предельно ясно уже в предисловии редактора и в авторском предисловии: город, воспринимаемый в общественном сознании как символ латинского католического Запада, на глубинном уровне своей религиозной культуры остается наследником Византии, городом, чья духовность была выткана из восточнохристианских нитей задолго до того, как исторические пути Рима и Константинополя разошлись окончательно. Де Антига ставит перед собой задачу не публицистическую, а строго документальную — установить происхождение, датировку и подлинность конкретных телесных и контактных реликвий, рассеянных по десяткам венецианских церквей, и тем самым доказать тезис о глубинной византийской генеалогии венецианского христианства не отвлеченными рассуждениями, а языком материальных свидетельств: костей, урн, капелл, надписей и хроник. Исторический контекст создания книги важен не менее самого предмета исследования: труд появляется в тот момент, когда тема почитания восточных святынь на латинском Западе, по замечанию редактора издания, «начинает раскрываться только в наши дни», то есть остается практически неразработанной как в итальянской, так и тем более в русскоязычной научной литературе, несмотря на то что сама Венеция на протяжении веков осознавала себя наследницей и духовной преемницей павшего Константинополя — недаром средневековые венецианские хронисты не раз называли свой город новым Римом или новым Константинополем в лагуне.

Метод автора заслуживает отдельного внимания, потому что именно он определяет научный статус книги. Де Антига — фигура, для которой изучение восточнохристианской духовности является делом всей жизни: получив философское образование в Падуанском университете под руководством Дино Формаджо, крупного специалиста по эстетике, и испытав решающее влияние курса византийской филологии профессора Филиппо Марии Понтани, он на протяжении десятилетий переводил на итальянский язык и комментировал ключевые тексты православной мистической традиции — «Триады в защиту священнобезмолвствующих» святителя Григория Паламы, «Видение света» преподобного Симеона Нового Богослова, труды по истории афонского монашества и русского исихазма, во многом опираясь на научное наследие протопресвитера Иоанна Мейендорфа. Эта многолетняя погруженность в богословие паламизма и исихазма делает его прочтение венецианских реликвий не поверхностно-антикварным, а глубоко укорененным в живом понимании восточного богословия святости. Вместе с тем метод книги отнюдь не является чисто кабинетным: в начале 1990-х годов де Антига совместно с известным итальянским антропологом Клето Коррейном, много лет возглавлявшим Институт антропологии Падуанского университета, провел натурное освидетельствование значительной части мощей, о которых идет речь в книге, с разрешения патриарха-кардинала Марко Че. Результаты этой экспертизы, опубликованные в 1995 году, стали эмпирической основой значительной части каталога, и именно это сочетание архивной эрудиции, богословской компетентности и физической, почти криминалистической проверки подлинности предмета придает труду ту особую достоверность, о которой справедливо говорит в предисловии Ю. Р. Савельев.

Композиционно первая часть книги, собственно «Гавань святых», выстроена по строгому хронологическому и типологическому принципу, восходящему, по-видимому, к логике самого христианского синаксария. Открывается она разделом о святынях апостольского периода, где реликвии ветхозаветных праведников — пророков Даниила, Елисея, Ионы, Иеремии, обоих Симеонов, Захарии — рассматриваются как свидетельство совершенно уникальной для латинского Запада традиции: автор специально отмечает, что литургическое почитание ветхозаветных святых сохранилось на латинском Западе фактически только в Венеции и в ирландской традиции, что подтверждается древнейшим венецианским литургическим календарем XI века. Далее следует раздел о реликвиях евангельских святых — праведных Анны, Марфы, Марии Магдалины и Марии Клеоповой, Иоанна Предтечи, — а затем обширный свод преданий о мощах апостолов: Петра и Павла, Матфея, Матфия и Симона, Фомы, Варнавы, обоих Иаковов, Варфоломея, Андрея Первозванного, евангелиста Луки. Особыми главами выделены мощи первомученика Стефана и мощи Аниана, ученика евангелиста Марка, — фигур, чья судьба тесно связана с последующей историей венецианского почитания евангелиста Марка как небесного покровителя города. Второй крупный раздел книги посвящен мученикам первых веков — от Антипы Пергамского и Дионисия Ареопагита до великомученика Георгия Победоносца, святой Екатерины Александрийской, святых Сергия и Вакха, великомученицы Варвары Никомидийской и десятков менее известных широкому читателю имен; для каждого из них автор приводит не только предание о происхождении мощей, но и, где это возможно, документальные свидетельства их появления в Венеции, чаще всего связанные с драматическими событиями 1204 года. Третий раздел, посвященный эпохе первых отцов Церкви, распадается на две подгруппы: реликвии святых монахов и отшельников — преподобных Антония Великого, Павла Фивейского, Онуфрия и Илариона, Саввы Освященного, Иоанна Дамаскина как подвижника — и реликвии святых епископов, среди которых святители Афанасий Александрийский, Василий Кесарийский, Николай Чудотворец, Иоанн Златоуст, Андрей Критский. Логика повествования, таким образом, движется от библейской древности через мученический подвиг ранней Церкви к эпохе святоотеческого синтеза, и в этом движении угадывается не просто антикварный интерес собирателя реликвий, а скрытая экклезиологическая мысль о преемственности венецианской церковной идентичности с общехристианским, а не узко латинским прошлым.

Внутри этого обширного каталога особый интерес представляют сюжеты, в которых проступает не только агиографическая, но и политическая логика венецианского почитания восточных святых. Так, история мощей святых Сергия и Вакха, римских воинов-мучеников времен Диоклетиана, хранящихся в церкви Сан Пьетро ди Кастелло, показательна тем, что культ этих святых, чрезвычайно почитаемых в византийской военной среде, оказался перенесен в город, чья аристократия десятилетиями строила собственную идентичность по образцу константинопольской воинской знати. Не менее любопытен случай святого Никиты Готфского, чьи мощи хранятся в церкви Сан Николо деи Мендиколи: сам факт присутствия в венецианском пантеоне святого готского происхождения свидетельствует о том, что круг почитаемых на берегах лагуны восточных святых был значительно шире собственно греко-византийского мира и включал в себя периферийные традиции всего православного Востока — от готских областей Причерноморья до персидских и коптских мучеников, чьи имена также встречаются в каталоге. Де Антига не проходит мимо и вопроса о статусных различиях внутри самого культа: разбирая, к примеру, историю мощей великомученика Георгия Победоносца в аббатстве Сан Джорджо Маджоре, он показывает, как почитание воина-змееборца было интегрировано в городскую мифологию защиты от врагов наряду с культами святого Николая, святого Феодора и святого Марка, — свидетельство того, что реликвия в венецианском сознании функционировала не только как предмет литургического почитания, но и как элемент коллективной сакральной топографии, обеспечивавшей, по представлениям горожан, самому городу духовную неприступность.

Вторая часть книги, «Путеводитель по византийской Венеции», выполняет функцию исторического и богословского комментария к каталогу первой части. Она открывается очерком византийского присутствия в «Венетии и Истрии», где де Антига реконструирует драматические перипетии италийской кампании императора Юстиниана — переход полководца Велизария и, что особенно важно, стремительный марш евнуха Нарсеса вдоль адриатического побережья в 552 году, когда, как сообщает Прокопий Кесарийский, тот воздвиг в венецианских лагунах храмы в честь святого Феодора Стратилата и святых Менны и Джеминиано, — событие, которое автор считает поворотным для последующей истории города. Далее следует глава о византийских корнях венецианской церкви, глава о почитании восточнохристианских святых в два периода — первоначальный и период Венецианской республики, — глава о почитании Девы Марии, отдельный систематический перечень реликвий восточнохристианских святых с указанием конкретных храмов их хранения и, наконец, глава о восточнохристианской обрядности, сохранившейся в литургической практике собора Сан Марко. Именно в этой части книги авторский тезис о византийском наследии Венеции получает наиболее убедительное подтверждение: де Антига показывает, что каждение собора перед торжественными службами, обычай обмена свечами между дожем и настоятелем собора в знак согласия — практика, восходящая к константинопольскому обмену между императором и патриархом, — крестный ход в Страстную Пятницу, окропление верующих ароматизированной водой в праздник святого Марка (разновидность православного родисмоса) и, наконец, благословение воды в колодцах на праздник Богоявления, прекратившееся лишь после литургической реформы II Ватиканского собора, представляют собой не случайные заимствования, а системный слой восточного литургического наследия, интегрированный в латинское богослужение собора. Отдельного упоминания заслуживает осторожное, но принципиально важное предположение автора о возможном влиянии исихастской традиции на духовность Лоренцо Джустиньяни в XV веке — гипотеза, которую сам де Антига признает недостаточно изученной, но которая логически завершает всю его концепцию духовной проницаемости границы между латинским и греческим христианством в венецианской истории.

Историческая канва, предваряющая эту литургическую реконструкцию, заслуживает отдельного внимания уже потому, что она демонстрирует, насколько тесно церковная история Венеции была вплетена в военно-политическую историю Восточной Римской империи. Де Антига подробно восстанавливает обстоятельства итальянского похода Юстиниана: неудачи византийского военачальника Виталия под Тревизо и Вероной в 541 году, воспользовавшись которыми франки захватили часть венетской территории, и последовавший за этим стремительный марш евнуха Нарсеса, получившего верховное командование императорской армией и, по совету полководца Иоанна, знавшего местность, проведшего войско вдоль адриатического побережья — через Триест, Градо, Каорле, венецианскую лагуну — вместо разрушенных готами сухопутных дорог. Именно этот полководец, как сообщает Прокопий Кесарийский в «Готских войнах», вернул лагунные территории под власть константинопольских императоров и, согласно венецианским хроникам, воздвиг здесь первые храмы в честь византийских военных святых. Для де Антига этот эпизод не проходной исторический факт, а символическая точка отсчета: именно с этого момента, по его логике, начинается непрерывная традиция константинопольского покровительства венецианским землям, которая столетия спустя выразится в дарении дожам патриарших и императорских реликвий, как это произошло, например, с мощами пророка Захарии, переданными императором Львом V Армянином дожу Аньелло Партичиако при условии основания женского монастыря Сан Дзаккария.

Богословский фундамент всей книги де Антига закладывает в собственном предисловии, и именно этот текст, при всей его сравнительной краткости, является концептуальным ядром труда. Отправной точкой служит для автора древнейшее агиографическое свидетельство о почитании мучеников — повествование о кончине святого Поликарпа Смирнского, ученика апостола Иоанна, восходящее к концу II века. Автор напоминает слова этого текста: «Итак по окончании (костра) мы собрали его кости и положили их там, где мы проводили обряды. И собирались в этом месте в веселии и радости каждый раз, когда возможно, с одобрения Господа нашего, чтобы праздновать годовщину его мученичества». Для де Антига это свидетельство важно вдвойне: оно фиксирует не только сам факт почитания мученических останков, но и годичный литургический цикл памяти, из которого впоследствии вырастет вся практика мартирологов — сначала на христианском Востоке, в Сирии, а затем, уже в начале IV века, и на латинском Западе, где ее поддерживали такие авторитеты, как Хроматий Аквилейский, Амвросий Медиоланский, Павлин Ноланский и блаженный Августин. Догматическое обоснование культа реликвий автор находит в святоотеческом учении об обожении — том самом «теозисе», который каппадокийские отцы, и в частности святитель Василий Кесарийский, связывали с телесным подвигом мученика: тело, причастное святости через мученическую смерть, продолжает быть носителем этой святости и после смерти, а нетленность мощей осмысляется как прообраз всеобщего воскресения. К этому же богословскому корпусу автор относит и учение о так называемых контактных реликвиях — одеждах и предметах святого, — отсылая к евангельскому эпизоду исцеления кровоточивой женщины прикосновением к одежде Христа. Итоговую формулу своей позиции де Антига выражает с почти афористической точностью: «Очевидно, что в культе реликвий восприятие святости происходит исключительно в духовном аспекте, потому что теологически остается тайной и чудом; святыня находится здесь, на земле и в то же самое время в божественной славе, где ходатайствует за молящихся». Эта фраза, пожалуй, лучше всего резюмирует богословскую интуицию всей книги: реликвия для автора не магический предмет и не туристический артефакт, а точка пересечения земного и небесного планов бытия, литургически и мистически удостоверяемая Церковью.

Показательно и то, как де Антига обращается с историческим материалом там, где предание не поддается документальной проверке. Он не стесняется признавать сомнительность многих легенд, обстоятельно взвешивая аргументы за и против: так, рассказывая предание о похищении в 1434 году главы и руки пророка Симеона Малого священником Джакомо Клементе, он прямо указывает, что эта история вызывает сомнения, поскольку ни в каких венецианских архивных документах, включая переписку с папой Евгением IV, о ней не упоминается. Подобная методологическая честность проявляется на протяжении всей книги и резко отличает труд де Антига от жанра благочестивого пересказа легенд, к которому нередко скатываются подобные издания. Особенно ярко историческая канва книги раскрывается в описаниях, связанных с разграблением Константинополя крестоносцами в 1204 году, — событием, которое автор совершенно справедливо называет «опустошительным разграблением», а не завоеванием или освобождением, и которое действительно стало главным историческим каналом, по которому восточнохристианские реликвии хлынули в Венецию. Показателен рассказ о мощах пророка Симеона Великого, перенесенных из капеллы близ императорской базилики Святой Софии двумя венецианскими гражданами и в 1317 году торжественно помещенных в раку константинопольского происхождения, — деталь, документированная хроникой дожа Андреа Дандоло и подтвержденная, по свидетельству историка XVIII века Фламинио Корнера, находкой мраморной урны с надписью при ремонте храма в 1733 году. Не менее показателен и рассказ о мощах первомученика Стефана в церкви Сан Джорджо Маджоре, где автор приводит слова венецианского хрониста XVI века Франческо Сансовино: «Покоятся в этом храме мощи св. Стефана первомученика, привезенные в Венецию в 1109 г., некоторые говорят в 1179 г., и встреченные народом с большой радостью. Некоторые имущие создали братство Св. Стефана, увеличили празднество святого, так что церковь стала зваться Сан Джорджо и Сан Стефано». Именно этому же Сансовино принадлежит знаменитая мысль о том, что в отличие от материковых городов, огражденных крепостными стенами, Венеция защищена не камнем, а множеством храмов и монастырей на своих островах — мысль, которую де Антига цитирует как формулу религиозного самосознания венецианцев, видевших в изобилии святынь не украшение города, а его духовный щит.

Отдельного разговора заслуживает глава о почитании Богородичных икон, где де Антига обращается к судьбе двух главных святынь города — Никопеи и Мадонны делла Салюте. Икона Никопеи, оказавшаяся в Венеции также в результате разграбления 1204 года и помещенная в ризницу собора Сан Марко, обрела официальный статус городской святыни лишь в 1617 году благодаря настоятелю собора, впоследствии патриарху, Джованни Тьеполо, автору специального сочинения, характерное название которого де Антига приводит полностью: «Трактат об образе Непорочной Девы Марии, написанном св. апостолом Лукой и хранящимся в течение многих веков в соборе Сан Марко в городе Венеция». История иконы Мадонна делла Салюте, называемой также Месопандитиссой, не менее показательна для того культурного синтеза, о котором пишет автор: критское по происхождению именование иконы он разбирает этимологически, поясняя, что слово составлено из двух греческих корней и означает буквально «нахожу все внутри себя», — деталь, в которой смыкаются лингвистическая эрудиция автора-византиниста и его внимание к живому, народному благочестию, сохранившемуся в венецианском братстве Мадонны делла Салюте вплоть до наших дней. Примечательно, что де Антига не ограничивается историей одной лишь высокой, соборной иконы: он специально отмечает, ссылаясь на исследование Альберто Риции, что из девяноста двух зафиксированных в старинных венецианских храмах икон около четверти посвящены именно Богородице и представляют собой самые разные иконографические изводы — Одигитрию, Никопею, Троеручицу, Милостивую, Знамение, — а сама религиозная жизнь города, по наблюдению автора, продолжает нести на себе следы этой византийской образности в домашних киотах, уличных нишах с лампадами и малых алтарях, украшающих венецианские кампьелло и по сей день.

Что касается адресата этой книги, то следует сразу оговорить: перед нами труд, рассчитанный на весьма подготовленного читателя, хотя круг заинтересованных в нем весьма широк. Наибольшую пользу из него извлекут историки Церкви и византинисты, поскольку книга дает системный, документально выверенный свод сведений о судьбе восточнохристианских реликвий на латинском Западе — материал, рассеянный в итальянской краеведческой и агиографической литературе и практически недоступный русскоязычному читателю в таком объеме до появления этого перевода. Не меньшую ценность труд представляет для студентов и преподавателей богословских школ, изучающих литургику, агиографию и историю почитания святых, поскольку де Антига дает не просто перечень имен, но и своего рода компендиум богословия реликвий, применимый далеко за пределами венецианского материала. Искусствоведы и специалисты по истории архитектуры найдут здесь незаменимый комментарий к сложению иконографической и архитектурной программы венецианских храмов, чьи капеллы, раки и мозаики создавались именно вокруг конкретных святынь. Наконец, книга будет интересна и просвещенному мирянину, паломнику или туристу, желающему увидеть в Венеции не только памятник искусства, но и живую точку соприкосновения с православным Востоком, — для такого читателя вторая часть книги, «Путеводитель», с ее перечнем храмов и указанием хранящихся в них мощей, послужит практическим ориентиром. Пастырям же, особенно занимающимся вопросами почитания святых и экуменического диалога с католической традицией, книга будет полезна как редкий пример уважительного и компетентного католического взгляда на восточнохристианское наследие, свободного от полемического высокомерия.

Полезность издания для русскоязычного читателя усиливается и приложенным в конце книги списком научных трудов Ренато д'Антига, который сам по себе представляет ценный ориентир для дальнейшего чтения: здесь перечислены его переводы и комментарии к Григорию Паламе и Симеону Новому Богослову, монографии о живописи Афона, об исихазме русских подвижников, о почитании Богородицы у Сергея Булгакова, а также работы по истории греческой общины Венеции и происхождению культа святого Марка. Для участника богословского клуба, желающего продвинуться от частного венецианского сюжета к более широкому изучению паламизма, афонского монашества или богословия иконы, этот перечень трудов образует своего рода карту дальнейшего маршрута, а сам факт того, что столь основательный специалист по исихастскому богословию обратился под конец своей научной карьеры к частной, казалось бы, краеведческой теме венецианских мощей, подтверждает, что за конкретными сюжетами книги стоит цельная и глубоко продуманная концепция единства восточнохристианской духовной традиции.

Сильные стороны труда де Антига очевидны и многочисленны. Прежде всего это исключительная документальная добросовестность: практически каждое утверждение подкреплено ссылкой на первоисточник — будь то венецианская хроника Андреа Дандоло, труд Фламинио Корнера XVIII века, работы Флюмия Ньеро или архивные материалы, многие из которых, по свидетельству редактора издания, ранее не публиковались. Второе достоинство — редкое сочетание трех типов компетенции в одном авторе: богословской (глубокое знание восточной патристики и мистического богословия), историко-филологической (владение источниками на латинском, греческом и старовенецианском языках) и естественнонаучной (участие в антропологической экспертизе мощей). Третье достоинство — принципиальная методологическая честность автора, не боящегося указывать на недостаточность документальных подтверждений там, где предание превалирует над историческим свидетельством, что решительно отличает книгу от жанра благочестивого краеведческого мифотворчества. Наконец, нельзя не отметить значение самого предмета исследования: де Антига одним из первых в западной науке систематически показал, что венецианское христианство представляет собой не периферийный вариант латинского католицизма, а самобытный сплав, в котором восточная литургическая, агиографическая и духовная традиция играет структурообразующую роль, — тезис, важный не только для истории Церкви, но и для современного православно-католического диалога.

Вместе с тем при всей высокой оценке труда нельзя не указать и на его слабые стороны, прежде всего связанные с самим избранным автором жанром. Книга по своей структуре ближе к аннотированному каталогу или словарю, чем к цельному историко-богословскому исследованию: после богословски насыщенного предисловия, где сформулирован тезис о теозисе и мистическом статусе реликвии, основной корпус текста превращается в последовательность отдельных статей о конкретных святых, между которыми аналитическая связь чаще подразумевается, чем эксплицитно проговаривается. Читателю, ищущему развернутой концептуальной аргументации, а не свода фактов, придется самому реконструировать богословскую логику, объединяющую сотни отдельных сюжетов, поскольку сам автор возвращается к систематическому богословскому осмыслению материала крайне редко, в основном в кратких вводных абзацах к разделам. Второе, более существенное упущение касается той самой этической и экклезиологической проблематики, которая неизбежно возникает при чтении книги о происхождении реликвий: значительная часть святынь, о которых пишет де Антига, оказалась в Венеции в результате разграбления православной столицы латинскими крестоносцами в 1204 году — события, которое до сих пор остается одной из самых болезненных точек в истории православно-католических отношений и которое сам автор именует «опустошительным разграблением». Однако, честно называя факт насильственного изъятия святынь, де Антига практически не развивает связанную с этим более широкую богословскую и экуменическую рефлексию: вопрос о том, как соотносится почитание украденной или силой перенесенной святыни с самим смыслом культа мучеников как свидетельства о невынужденной, добровольной жертве веры, остается за пределами авторского внимания. Это тем более заметно, что сама серия, в которой выходит книга, редколлегия которой включает и представителей современной православной иерархии, предполагала бы более развернутое обсуждение именно этого узла противоречий. Наконец, к числу спорных решений можно отнести и не вполне последовательное применение исторической критики: там, где речь идет о вопросах, дорогих для венецианской городской идентичности — например, о происхождении культа святого Марка или о подлинности отдельных реликвий, чье почитание освящено многовековой традицией собора Сан Марко, — авторская осторожность в оценке достоверности предания ощутимо смягчается по сравнению с тем скепсисом, который он демонстрирует применительно к менее статусным святыням.

К этому же ряду структурных недостатков следует отнести и отсутствие в книге итогового обобщающего раздела. Оглавление труда показывает, что за перечнем реликвий восточнохристианских святых и главой о литургических заимствованиях следуют сразу список научных трудов автора и указатель имен, — иными словами, книга, начатая тезисом высокого богословского и историософского значения, заканчивается не синтезом, а справочным аппаратом. Для читателя, прошедшего вместе с автором путь от Поликарпа Смирнского и учения об обожении до подробностей о колодезной воде на Богоявление, отсутствие заключительной главы, в которой были бы сведены воедино богословские, исторические и литургические нити повествования, ощущается как некоторая незавершенность архитектуры труда: убедительная в частностях книга не предлагает столь же убедительного итогового слова о том, что означает вся эта совокупность фактов для понимания церковной идентичности Венеции в целом. Отчасти эту функцию берет на себя предисловие Ю. Р. Савельева, но предисловие редактора по определению не может заменить авторского заключения, и читателю остается самому подводить итоги обширному материалу.

При всех этих оговорках книга Ренато де Антига остается заметным и, по сути, не имеющим прямых аналогов на русском языке вкладом в изучение венециано-византийских церковных связей. Ее ценность заключается не столько в окончательности предложенных автором выводов, сколько в самой постановке проблемы и в добросовестности собранного материала: перед нами не итоговый синтез, а прочный фундамент, на котором последующие исследователи — будь то историки Церкви, византинисты или специалисты по богословию иконы и реликвии — смогут строить собственные, более широкие концептуальные построения. Для русскоязычного богословского клуба, интересующегося как историей христианского Востока, так и его непростыми, полными взаимных заимствований отношениями с латинским Западом, эта книга представляет собой находку и приглашение к дальнейшему размышлению. Читая ее сегодня, невозможно отделаться от ощущения, что перед нами не только историческое, но и в известном смысле пророческое свидетельство: город, который на протяжении столетий бережно хранил кости пророков, апостолов и мучеников Востока, сам того не всегда сознавая, свидетельствовал о неразделенности той единой Церкви, из которой Рим и Константинополь вышли и к полноте общения с которой, по слову многих участников современного экуменического диалога, оба призваны вернуться. Именно в этом, пожалуй, и заключается главный, хотя прямо и не сформулированный автором урок его кропотливого научного труда: святыня, однажды принятая городом с верой и благоговением, продолжает свидетельствовать о единстве христианского предания даже тогда, когда богословы и иерархи спорят о разделяющих их формулах.