Антология литературы православных арабов - Том 1 - История

В 2020 году Православный Свято-Тихоновский гуманитарный университет выпустил первый том масштабного издательского проекта, призванного закрыть одну из самых ощутимых лакун отечественной христианской ориенталистики, — «Антологию литературы православных арабов». Составитель книги, известный историк арабо-христианского мира и Ближнего Востока османской эпохи профессор К. А. Панченко, собрал вокруг себя коллектив переводчиков и исследователей — Т. К. Кораева, С. А. Моисееву, Ю. И. Петрову, Р. И. Касумова, священника А. Трейгера и других специалистов, каждый из которых отвечает за перевод, вступительную статью и комментарий к отдельным памятникам. Сам факт появления такого труда примечателен: несмотря на почтенную традицию русской арабистики, восходящую к В. Р. Розену, А. А. Васильеву и И. Ю. Крачковскому, корпус арабо-христианских, или, как их называли в Средние века, мелькитских, то есть «царских» (от сирийского malkā), текстов до сих пор оставался практически недоступен русскому читателю в переводе, тогда как во французской, немецкой и особенно арабской науке накоплен огромный материал, важнейшим обобщением которого остаётся многотомная монография Жозефа Насраллы. Непосредственным же импульсом к работе над Антологией стало появление в 2014 году английского сборника «The Orthodox Church in the Arab World, 700–1700», подготовленного С. Ноблем и А. Трейгером, — своего рода вызов, побудивший отечественных ориенталистов создать издание не менее, а по замыслу составителей даже более широкое по охвату материала и организованное не только по хронологическому, но и по содержательному принципу.

Замысел всего проекта — двухтомный: первый том, о котором пойдёт речь, посвящён истории и историографии православных арабов, второй, ещё готовящийся, должен представить их богословское наследие. Такое разделение не случайно и отражает существо главной научной проблемы, которую решает Панченко во вступительных статьях. Речь идёт о самом статусе арабо-мелькитской культуры: следует ли видеть в ней лишь позднее, периферийное и во многом вторичное продолжение византийской традиции на новом языке, или же перед нами самостоятельный культурно-религиозный феномен, сложившийся на пересечении византийского наследия и мусульманского культурного контекста и выработавший собственную логику развития? Составитель последовательно отстаивает вторую точку зрения, показывая, что арабоязычные христиане Востока, оказавшиеся с VII века в халифате, а затем в его преемниках, не просто механически переводили греческое наследие, но создавали оригинальные тексты, отвечавшие на вызовы, которых не знала византийская метрополия, — прежде всего на необходимость постоянно защищать христианскую веру перед лицом ислама и определять собственную идентичность в мире, где принадлежность к «ромейской» вере уже не совпадала ни с языком, ни с этничностью. Методологически книга строится как сочетание переводов первоисточников — хроник, житий, посланий, актов соборов, путевых записок, стихотворных описаний — с обширными вводными статьями и построчными комментариями, превращающими Антологию одновременно и в хрестоматию для широкого читателя, и в научное издание с полным справочным аппаратом.

Открывается книга предисловием составителей и двумя большими очерками К. А. Панченко, которые задают всю концептуальную рамку издания. Первый, «Православные арабы: краткий исторический очерк», прослеживает судьбу общины от арамейских корней доисламской Сирии и Месопотамии через века сосуществования с эллинистической и византийской культурой, конфессиональные расколы эпохи Вселенских Соборов, разделивших сирийский христианский мир на несториан, яковитов, маронитов и православных-мелькитов, — вплоть до арабского завоевания VII века, постепенной арабизации и исламизации населения, «мелькитского проторенессанса» и «ренессанса» раннего Нового времени, контактов с Московским царством, церковного раскола 1724 года на православную и униатскую ветви, пробуждения арабского национализма на рубеже XIX–XX веков и, наконец, катастрофического положения ближневосточного христианства в наши дни. Автор не скрывает, что именно современный кризис — массовая эмиграция, падение удельного веса христиан в населении региона с четверти накануне Первой мировой войны до нескольких процентов сегодня — придаёт всему изданию особую, почти неотложную актуальность: сохранение памяти о литературном наследии общины, чьё будущее существование стоит под вопросом, становится не только научной, но и культурно-охранительной задачей.

Второй очерк, «Историческая литература мелькитов», представляет собой по существу самостоятельное историографическое исследование, прослеживающее становление арабо-христианского летописания от сироязычных хроник VII–VIII веков (не дошедшая до нас хроника Феофила Эдесского, анонимные компиляции 728 и 780 годов, повлиявшие, как показывает Панченко, даже на «Хронографию» Феофана Исповедника, чьё возрождение после полуторавекового «молчания» византийской историографии автор напрямую связывает с ближневосточным влиянием) через фигуру энциклопедиста Кусты ибн Луки, чья не дошедшая до нас «Книга рая» реконструируется по цитатам у позднейших несторианских и мелькитских хронистов, к двум вершинам средневекового мелькитского летописания — «египетской» линии в лице патриарха Евтихия Александрийского (Са‘ида ибн Батрика) с его всемирной историей «Ожерелье драгоценностей» и «сирийской» линии, увенчавшейся хроникой Агапия Манбиджского и продолжателя Евтихия Яхьи Антиохийского. Панченко убедительно показывает принципиальное родство и одновременно различие двух этих ветвей: обе тяготеют к универсалистскому взгляду на историю, вбирающему в себя одновременно судьбы Византии и халифата, но Евтихий следует линейной хронографической схеме Юлия Африкана, тогда как Агапий воспринял скорее сказочно-мифологизирующую манеру Иоанна Малалы. Далее автор описывает долгий период культурного «анабиоза» XIII–XVI веков, вызванного крушением государств крестоносцев, монгольским нашествием и религиозными гонениями мамлюкской эпохи, когда даже сама конфессиональная принадлежность позднесредневековых арабо-христианских авторов, писавших уже почти исключительно для мусульманской аудитории, порой устанавливается лишь предположительно, и подробно реконструирует механизм последующего возрождения — сначала скромного «проторенессанса» в кругу триполийских книжников конца XVI века, а затем полнокровного «мелькитского ренессанса» середины и второй половины XVII столетия, связанного с именами патриарха Макария III аз-За‘има и его сына архидиакона Павла Алеппского, и наконец полемической историографии эпохи униатского раскола XVIII века, когда, по меткому определению составителя, летописание превращается в настоящую «битву за прошлое» между православными и католическими интерпретаторами общей церковной истории. Эта двухчастная вводная конструкция — от общего исторического очерка к специальному историографическому — организует всё дальнейшее чтение: три основных раздела Антологии («Средневековое летописание», «Мелькитский проторенессанс», «Мелькитский ренессанс и XVIII век») буквально воспроизводят периодизацию, изложенную во втором очерке, так что читатель, прошедший через оба вступления, оказывается прекрасно подготовлен к встрече с самими текстами.

Первый раздел, посвящённый средневековому летописанию, открывается «Известием о разрушении церкви Март-Марйам» — недавно введённым в научный оборот и сохранившимся благодаря архидиакону Павлу Алеппскому анонимным рассказом о погроме дамасского кафедрального собора, предположительно в 924 году. Небольшой, полный отчаяния текст («И кто не восплачет и не возрыдает от того, что обрушилось на нас и постигло нас?! Ибо бедствия наши превысили всякую меру, и печаль наша превыше всех печалей!») интересен не только как ранний памятник арабо-христианской словесности, но и как образец пограничного жанра между историческим известием и плачем, роднящий летописание с агиографией. За ним следует фрагмент хроники Евтихия Александрийского — рассказ о византийско-иранской войне 602–628 годов, поданный в откровенно легендарно-фольклорной манере и представляющий, как убедительно показывает предисловие, независимый от константинопольской историографической традиции взгляд на «мировую войну» VII века, сложившийся в изоляции от современной ему Византии. Далее помещены фрагменты хроник Агапия Манбиджского и Яхьи Антиохийского, показывающие два разных типа мелькитского историописания — фольклорно-мифологизирующий, восходящий к модели Иоанна Малалы, и трезво-фактографический, отличающийся точностью дат и широтой кругозора, которым В. Р. Розен в своё время отдавал предпочтение перед многими византийскими и мусульманскими современниками автора. Особую эмоциональную силу разделу придаёт «Предисловие к Житию Иоанна Дамаскина» иеромонаха Михаила — уникальное свидетельство очевидца взятия Антиохии сельджуками в 1084 году, написанное человеком, который сам был в тот день среди толпы бегущих горожан и, по его собственным словам, «всякий раз, как вспоминаю это столь скорбное событие, проливаю обильные потоки слёз, ибо это было страшное и крайне ужасное бедствие». Раздел завершается фрагментами из биографического словаря христианского чиновника мамлюкской эпохи Ибн ас-Сука‘и — живыми, порой почти анекдотическими зарисовками из жизни зимми, придворных врачей и щедрого коптского подвижника Булуса аль-Хабиса, откупавшего единоверцев от контрибуции, наложенной на христиан султаном Бейбарсом. Показательна в этом отношении новелла о наместнике Каира, приказавшем в отместку коптскому патриарху повесить труп казнённого мусульманина на дверях патриаршей резиденции, — рассказ, в котором соседствуют бытовая жестокость мамлюкской администрации и почти плутовская изворотливость последнего, откупившегося от беды тремястами динарами; подобные сюжеты показывают, что для составителя «Продолжения книги о кончинах знаменитых мужей», кем бы он ни был по вероисповеданию — коптом или мелькитом, — граница между конфессиями в делах администрации значила куда меньше, чем принадлежность к общему кругу образованной бюрократической элиты Каира и Дамаска.

Второй раздел, «Мелькитский проторенессанс», переносит читателя в конец XVI века — эпоху, когда, по мысли Панченко, зарождается ещё до общепризнанного «ренессанса» XVII столетия процесс культурного самоосознания православных арабов. Здесь помещены четыре небольших, но показательных текста. «Трактат о самоназвании мелькитов» — легендарное объяснение происхождения этнонима «мелькиты» через историю патриарха Софрония, которому во сне явился ангел со словами «Восстань и не печалься! Послушай, что возгласит диакон, и назови так себя самого и христиан... Назови себя именем Бога, Царя Небесного!» — интересен не своей исторической достоверностью (составители честно оговаривают её отсутствие), а тем, как община конструирует позитивную самоидентификацию перед лицом соперничающих исповеданий. «Сказание о чуде Александрийского патриарха Иоакима» соединяет предание об испытании ядом с коптской легендой о сдвинувшейся горе, показывая, как устные предания странствовали между конфессиями и языками, попадая в итоге даже в греческую литературу и на страницы московских посольских записей XVI века. «Касыда о Московии» митрополита Хамы ‘Исы — по-своему уникальный памятник: стихотворный, хотя и не притязающий на высокие поэтические достоинства, отчёт спутника патриарха Иоакима V Дау о путешествии 1586 года в Москву, полный почти детского восторга перед золотыми куполами, колокольным звоном и убранством кремлёвских соборов («Сколько тысяч колоколов в Москве — без счёта, десятки десятков, в верхней части куполов подвешены!»). Наконец, «Ответ папе Римскому» митрополита Анастасия ибн Муджаллы — первый развёрнутый памятник арабской антилатинской полемики, в котором мелькитский иерарх конца XVI века, отвечая на предложение унии, формулирует принципиальный тезис: «Всё, что в руках наших, — и обряды наши, и исповедание наше... получили мы от Петра, главы апостолов, а потом от 318 отцов-богословов [Никейского Собора]... И стоим на этом... со времён их до наших дней». Этот текст, обращённый, как справедливо замечает Панченко, не столько к Риму, сколько к собственной пастве, документирует рождение мелькитского самосознания именно в противостоянии католической экспансии эпохи Контрреформации. Показательно, что полемика Анастасия строится не столько на рациональных аргументах — хотя автор подробно разбирает и вопрос григорианской календарной реформы, и учение о Filioque, и практику опресноков, — сколько на апелляции к авторитету предания и незамутнённой апостольской преемственности, восходящей, по мысли митрополита, к двадцатилетней проповеди апостола Петра в Антиохии и Дамаске ещё до его прихода в Рим; подобный ход мысли, замечает составитель, выдаёт скорее иррациональный, глубоко традиционалистский склад ума полемиста, чем недостаток образования, — и именно в этом иррационализме автор находит источник силы всего мелькитского самосознания раннего Нового времени.

Третий, самый обширный раздел охватывает эпоху «мелькитского ренессанса» XVII века и последующего XVIII столетия. Открывают его «Акты Собора в Рас-Баальбеке 1628 года» — уникальный источник по «бытовому православию» сирийских христиан, принятый архиереями Антиохийской Церкви на фоне кровавой смуты вокруг патриаршего престола (соперник, патриарх Кирилл Даббас, был, по позднейшим свидетельствам, обезглавлен, а тело его брошено в колодец). Помимо канонов о выборах патриарха по жребию — благое пожелание, как честно указывает комментарий, ни разу не осуществлённое на практике, — акты обличают симонию, близкородственные браки, разгульные поминальные обычаи и предписывают духовенству «степенность», требуя, например: «И это — грех перед Богом, и это — как хула на Духа Святого, больше, чем лобзание Христа Иудой... И кто возьмёт деньги за хиротонию — да будет отлучён всем синодом». Далее следует скромное по объёму, но обаятельное «Хождение к горе Божьей Синай 1635–1636 годов» — путевой дневник дамасского паломника, лишённый какой-либо аналитичности и сосредоточенный исключительно на духовных впечатлениях, в отличие от типичных для эпохи описаний иностранных богомольцев с их жалобами на османские поборы. Показательно, что автор, чья личность до конца не установлена и осторожно реконструируется составителями по колофонам синайских рукописей и косвенным упоминаниям в бумагах патриарха Макария, вовсе не упоминает ни бедуинского окружения монастыря, ни разорения окрестных обителей, ни присутствия мечетей на самой горе Синай — тех самых горьких реалий, которые неизменно поражали европейских паломников того времени; для православного араба, подданного той же Османской империи, эти обстоятельства не составляли предмета удивления, и потому всё его внимание сосредоточено исключительно на литургическом и молитвенном измерении путешествия, прежде всего на поклонении мощам великомученицы Екатерины. Центральное место в разделе занимают тексты, связанные с патриархом Макарием III аз-За‘имом и его сыном Павлом Алеппским — подлинными творцами возрождённой мелькитской историографии. «История Антиохийских патриархов» самого Макария — не сухой перечень имён, а живое повествование, в которое сам патриарх вложил личный азарт исследователя-любителя: «Я отправил послания в Дамаск и округу его... с просьбой искать известия о святых, имевшихся в их землях, и сообщить мне об этом... И объехал я все епархии наши и не пропустил ни одного монастыря, ни церкви, ни деревни, без того, чтобы не просмотреть их книги». Продолжает эту линию фрагмент грандиозного «Путешествия Макария» Павла Алеппского — сочинения, которое сохранилось в нескольких неполных списках (парижском, лондонском и петербургском, преподнесённом, как и рукопись «Известия», императору Николаю II в 1913 году) и до сих пор не имеет единого критического издания, над которым сейчас работает международный коллектив румынских, российских и украинских учёных. Выбранный для Антологии фрагмент — подробнейшее, почти документальное описание последних лет патриаршего наместничества автора в Дамаске (1659–1661), где перемежаются рассказы о злоупотреблениях «нечестивого» алеппского митрополита Митрофана, спаивавшего и разорявшего свою паству, о переписи податного христианского населения, о неурожаях и хлопотах вакилей, о печальном обычае дамасских женщин с воплями обходить дома родни при известии о смерти — обычае, который автору с трудом, лишь угрозой отказа в отпевании, удалось искоренить. Особый интерес представляет «Описание Грузии» того же Павла Алеппского — текст, составленный по заказу московского Посольского приказа в 1667 году в связи со второй поездкой патриарха Макария в Россию для участия в суде над патриархом Никоном, и сохранившийся лишь в русском переводе XVII века, поскольку греческий оригинал (сирийский диакон, видимо, надиктовывал его по-гречески через секретаря патриарха, хиосского грека Иоанна Сакулиса) утрачен. Текст жёстко структурирован по разделам — вероятно, в ответ на прямой вопросник московских приказных дьяков, — и последовательно описывает пять грузинских государств, их реки, епархии, монастыри и святыни, природные ресурсы, а также горские народы Кавказа; помимо этнографических и географических сведений о картвельских землях здесь звучит прямой политический призыв от лица картлийского царя Вахтанга V и его сына Арчила к российскому правительству вступиться за христиан Кавказа и расчистить путь от Грузии до Терека, а рассказ о шамхальстве лезгинов, «пьющих кровь» пленных христиан и торгующих русскими полонянниками в Шемахе, соседствует с описанием мифических золотых копей, явно призванным подогреть интерес московского двора. В конце автор приводит бытовавшее на Православном Востоке пророчество, «что говорил ложный пророк Мегмет, яко же турки восточные будут взяти царство Греческое, потом приидет время, и будут рускии роды с калмыки и возьмут царство от рук их», — редкий пример прямого проникновения ближневосточной эсхатологической риторики в дипломатическую переписку, лишний раз показывающий, сколь свободно Павел Алеппский совмещал в одном тексте амплуа географа, дипломата и духовного писателя. Завершают раздел и весь том два текста дамасского священника-хрониста Михаила Брейка XVIII века — «Полная истина об истории патриархов Антиохийской Церкви», доводящая летопись Макария и Павла до 1767 года и подробно освещающая драматичный раскол 1724 года на православную и униатскую общины, борьбу претендентов-«антипатриархов», подкуп османских чиновников и переход Халебской митрополии в руки католиков, и «История Дамаска» — светская городская хроника, фиксирующая войны, эпидемии, цены на хлеб и повседневную жизнь сирийской столицы вплоть до 1781 года, вплоть до курьёзных и трагических мелочей вроде избиения христианского наместника янычарами или наводнения, после которого «люди поздравляли друг друга с тем, что остались целы». Именно в летописях Брейка, замечает Панченко, историческое повествование мелькитов окончательно освобождается от чисто церковных рамок и превращается в развёрнутую социально-политическую хронику региона, предвосхищающую секулярную историографию арабского национального возрождения XIX века.

Характеризуя потенциальную аудиторию издания, стоит признать, что она значительно шире узкого круга специалистов по христианскому Востоку. Прежде всего книга адресована студентам и преподавателям богословских школ и историкам Церкви, которым она даёт возможность увидеть православную традицию не только в её греческом, славянском или латинском изводах, но и в её арабском воплощении — традиции, догматически тождественной, но исторически прошедшей через опыт многовекового меньшинства в исламском окружении. Не меньшую пользу извлекут из неё арабисты, византинисты и историки Османской империи, поскольку многие тексты (акты Собора, дневник Павла Алеппского, хроники Брейка) представляют собой первоклассный источник по социальной истории, демографии и повседневности христианских общин Леванта, до сих пор недооценённый именно из-за языкового барьера. Отдельную ценность книга представляет для историков русско-восточных церковных связей: касыда о Московии, путешествия Макария и Павла, «Описание Грузии» дают редкую возможность увидеть Россию XVI–XVII веков глазами ближневосточных православных гостей. Не останутся равнодушными к книге и специалисты по истории повседневности и гендерной истории: акты Собора в Рас-Баальбеке с их перечнем «гибельных обычаев» — от взяток за разрешение близкородственных браков до пиршеств на крестинах — представляют собой редкую возможность увидеть не парадную, а бытовую сторону жизни христианской общины раннего Нового времени глазами самого духовенства, стремившегося её реформировать. Наконец, книга обращена и к широкому кругу образованных читателей, интересующихся судьбой христианства на современном Ближнем Востоке, — тем, для кого нынешняя трагедия сирийских и иракских христиан обретает историческую глубину и человеческое измерение через знакомство с многовековой культурой их предков; для такого читателя, возможно, не обязательного специалиста, но неравнодушного к судьбам восточного христианства, Антология способна стать первым и во многом откровением: она показывает, что за нынешними скупыми сводками об исчезающих общинах Сирии и Ирака стоит традиция, которая на протяжении тринадцати столетий умела не просто выживать, но и рефлексировать над собственной судьбой, создавать литературу и вести диалог с другими православными народами, включая Русь и Россию.

Обращаясь к оценке издания в целом, необходимо прежде всего подчеркнуть, что перед нами не сборник отдельных, механически подобранных переводов, а цельное историко-литературное повествование, в котором каждый текст занимает своё продуманное место в общей драматургии судьбы православных арабов — от раннесредневекового расцвета через века забвения к культурному возрождению и новому кризису. Именно эта повествовательная цельность, помноженная на строгость научного аппарата, отличает Антологию от простого «сборника источников» и делает её пригодной для сплошного, а не только выборочного чтения. Достоинства Антологии значительны и во многом бесспорны. Прежде всего это масштаб и слаженность коллективного труда: за короткий по научным меркам срок группе исследователей удалось перевести с арабского, а частично и с греческого языка тексты пятнадцати веков — от VII до XVIII столетия, — снабдив каждый профессиональным введением и построчным комментарием, учитывающим новейшую западную и арабскую библиографию. Именно аппарат составляет едва ли не главную научную ценность издания: комментарии не просто поясняют реалии, но зачастую содержат самостоятельные историографические наблюдения — будь то реконструкция утраченных источников Феофана Исповедника, датировка «Трактата о самоназвании мелькитов» или анализ противоречий между разными версиями рассказа о низложении патриарха Кирилла Даббаса. Вторым несомненным достоинством является продуманная композиция: сочетание общего исторического очерка, специальной историографической статьи и трёх содержательных разделов создаёт эффект постепенного погружения, при котором читатель движется не хаотично, а вместе с самой традицией — от раннесредневекового летописания через века культурного упадка к возрождению XVI–XVII веков. В-третьих, подбор текстов на редкость разнообразен по жанрам: здесь соседствуют всемирная хроника и городская летопись, житие и плач, полемический трактат и стихотворное путевое описание, соборные постановления и почти документальный дневник, — и это разнообразие само по себе доказывает главный тезис составителя о самобытности и жизнеспособности арабо-православной культуры. Наконец, нельзя не отметить умение переводчиков находить живой русский язык для передачи порой весьма архаичного и стилистически неровного арабского оригинала (особенно показателен пример касыды ‘Исы, где составитель сознательно сохраняет некоторую «неправильность» среднеарабского языка), а также щедрое использование редких рукописных источников — автографов патриарха Макария и Павла Алеппского, хранящихся в собрании Института восточных рукописей РАН.

Вместе с тем издание не свободно и от известных ограничений, о которых стоит сказать со всей взвешенностью. Прежде всего бросается в глаза, что многие ключевые памятники — хроники Евтихия, Агапия и Яхьи, «История Антиохийских патриархов» Макария, «Путешествие Макария» Павла Алеппского — представлены лишь фрагментами. Решение понятное и вынужденное — полные переводы этих текстов составили бы отдельные тома, — но для читателя, не знакомого с предысторией вопроса, оно может создавать иллюзию большей полноты книги, чем есть на самом деле: перед нами скорее представительная выборка, чем корпус переводов в строгом смысле слова, и было бы полезно более отчётливо, может быть даже в отдельной таблице, показать, какая доля каждого памятника всё же переведена и где искать остальное. Во-вторых, обилие и качество научного аппарата, будучи безусловным достоинством для специалиста, оборачивается известным затруднением для той части аудитории — мирян, ищущих интеллектуальных ответов, или начинающих студентов, — на которую издание тоже рассчитано: постраничные комментарии по объёму нередко превосходят сам переводимый текст, а обсуждение источниковедческих тонкостей (датировка колофонов, атрибуция анонимных хроник, споры о хронологии низложения патриархов) требует от читателя подготовки, которой обладает далеко не каждый участник богословского клуба. Есть в издании и более частные шероховатости источниковедческого свойства, которые честно признают сами авторы комментариев, но которые всё же стоит отметить отдельно: датировки ряда ключевых событий — время низложения патриарха Кирилла Даббаса, обстоятельства смерти патриарха Михаила аль-Хамави, авторство отдельных фрагментов Бейрутской летописи — остаются предметом расхождений между источниками, и хотя составители честно излагают все версии, читателю, не погружённому в специальную литературу, порой трудно вынести из обсуждения однозначный вывод; это неизбежная плата за научную добросовестность, но она требует от читателя определённой выносливости. Третье замечание касается фигуры самого составителя: К. А. Панченко выступает автором или соавтором предисловия и комментария практически ко всем текстам тома, что при всей несомненной компетентности исследователя невольно придаёт изданию черты монографии одного автора, дополненной переводами, а не в полной мере коллективного и многоголосого научного диалога, каким могла бы быть подобная антология. Наконец, географически книга остаётся сосредоточенной почти исключительно на сиро-палестинском и, в меньшей степени, египетском ареале с единственным «выходом» на периферию в тексте о Грузии; более широкий кавказский, балканский или диаспорный контекст мелькитской культуры, а также богословское измерение традиции, которое читатель получит лишь во втором, ещё не вышедшем томе, оставляют ощущение, что перед нами хотя и фундаментальная, но всё же только первая, историческая часть гораздо большего замысла, окончательная оценка которого станет возможна лишь после выхода тома о богословии.

При всех этих оговорках «Антология литературы православных арабов» остаётся событием без преувеличения знаковым для отечественной христианской ориенталистики. Она возвращает русскоязычному читателю голоса людей, на протяжении почти тринадцати столетий хранивших православную веру в мусульманском окружении, — голоса испуганного очевидца падения Антиохии, скорбящего дамасского клирика, восторженного паломника на Синае, дотошного патриарха-историка и его наблюдательного сына, — и делает это с научной добросовестностью, которая позволяет книге служить одновременно и введением для новичка, и рабочим инструментом для исследователя. В условиях, когда само физическое существование арабо-православной общины на её исторической родине поставлено под вопрос, подобное издание приобретает значение не только академическое, но и, в самом прямом смысле слова, памятозаступническое.