Антоненко - Мормоны в России

Книга Сергея Антоненко «Мормоны в России: путь длиной в столетие. Опыт историко-культурного исследования», вышедшая в Москве в 2007 году, принадлежит к редкому для отечественной религиоведческой литературы жанру: это одновременно история Церкви Иисуса Христа Святых последних дней, исследование восприятия мормонизма русской культурой и публицистическое размышление о состоянии религиозной свободы в постсоветском обществе. Автор сразу оговаривает, что высказанные в книге оценки являются его личной позицией и не выражают официальной точки зрения самой Церкви. Однако дистанция между исследователем и изучаемой традицией здесь сознательно сокращена: Антоненко стремится понять мормонов через сопоставление их собственного свидетельства о себе с мнениями внешних наблюдателей, а не через привычный для полемической литературы набор обвинительных схем. Поэтому книгу следует читать не как конфессиональное опровержение или защиту мормонизма, а как попытку восстановить историю встречи двух духовных миров — американского реставрационизма и русской религиозно-культурной традиции. В центре внимания оказывается не только вопрос о том, кем являются мормоны, но и вопрос о том, что реакция на них говорит о самом российском обществе, о его страхах, исторической памяти и способности признавать религиозного другого.

Исторический контекст появления книги чрезвычайно важен для понимания ее замысла. Антоненко пишет спустя полтора десятилетия после официальной регистрации общин Церкви Иисуса Христа Святых последних дней в России, когда первое восторженное ожидание религиозного возрождения уже сменилось ожесточенными спорами о «традиционных» и «нетрадиционных» конфессиях. Советская система государственного атеизма разрушила религиозную грамотность значительной части общества, но не уничтожила присущей ему подозрительности к интенсивной духовной жизни. Напротив, старые антирелигиозные стереотипы нередко получили новую конфессиональную окраску: то, что прежде объявлялось религиозным мракобесием вообще, теперь стало приписываться прежде всего «сектам». На этом фоне иностранное происхождение общины, активная миссия, закрытый характер храмовых обрядов, наличие дополнительных священных текстов и представление о продолжающемся откровении превращали мормонов в удобный объект мифотворчества. Антоненко связывает эту ситуацию с более широкой проблемой неукорененности веротерпимости как положительной общественной ценности. Показательно, что отправной исторической датой для его размышлений становится указ 1905 года «Об укреплении начал веротерпимости», столетие которого прошло в России почти незамеченным. Тем самым история мормонов вводится в контекст не экзотической американистики, а незавершенного российского спора о свободе совести.

Главная проблема книги формулируется как необходимость отделить фактически существующую религиозную общину от ее фантастического образа, созданного журналистикой, художественной литературой и идеологической полемикой. Автор перечисляет популярные подозрения: продолжают ли мормоны практиковать многоженство, совершают ли тайные жертвоприношения, насильственно ли «перекрещивают» умерших, подвергают ли новообращенных психологическому контролю, являются ли инструментом американского политического влияния. Важнейший тезис Антоненко состоит в том, что значительная часть подобных обвинений восходит к западной антимормонской литературе XIX века и советской антирелигиозной пропаганде. Однако он не ограничивается разоблачением отдельных мифов. Его метод можно определить как историко-культурную герменевтику: учение рассматривается через его внутреннюю логику, исторические события — через свидетельства участников и современников, а русское восприятие мормонизма — через тексты писателей, философов, публицистов и религиоведов. В результате перед читателем возникает двойная история: развитие самой Церкви и постепенная трансформация ее образа в российском сознании. Авторское кредо выражено в признании, что книга не решает вопроса о теологической истинности мормонизма, но исходит из убеждения, что заинтересованное и доброжелательное внимание является наиболее конструктивным способом взаимодействия общества с законно действующей религиозной организацией.

Предваряющая основные главы часть раскрывает несколько причин, по которым мормонизм, по мнению автора, заслуживает серьезного изучения. Это редкий пример религиозного движения, возникшего в исторически обозримую эпоху и за полтора столетия прошедшего путь от преследуемой американской общины до всемирной Церкви. В нем соединяются ветхозаветная пророческая модель, раннехристианская идея общины святых, протестантская этика труда, элементы религиозной утопии и положения, резко расходящиеся с классическим христианским богословием. Особенно привлекает Антоненко осуществленный мормонами проект сакрализации повседневности: семья, образование, профессиональный труд, общественная дисциплина и взаимопомощь получают у них непосредственное религиозное значение. В российском контексте эта сторона мормонизма оказывается не менее существенной, чем его экзотические догматы. Автор видит в общине пример того, как интенсивная вера способна сочетаться с социальной адаптацией, законопослушанием и участием в современной культуре. Символом русской укорененности обращенных становится высказывание одного из руководителей российской Церкви, отвечавшего на вопрос, почему он не переезжает в Америку: «Но я просто хочу жить и работать здесь». Эта фраза задает книге важнейший мотив: российский мормон изображается не как человек, отказавшийся от национальной идентичности, а как гражданин России, совершивший самостоятельный религиозный выбор.

Первая глава посвящена основам мормонского самопонимания и начинается с анализа названия Церкви. Антоненко объясняет, что слово «мормоны», возникшее от названия Книги Мормона, является внешним и не вполне точным обозначением. Официальное имя — Церковь Иисуса Христа Святых последних дней — должно свидетельствовать о христоцентричности общины и о ее притязании на преемство с первоначальной апостольской Церковью. Термин «святые» понимается не как утверждение безгрешности, а в новозаветном смысле принадлежности Богу и призвания к освященной жизни. Антоненко подробно сопоставляет это словоупотребление с текстами Деяний и апостольских Посланий, где святыми называются обычные члены христианских общин. Он даже предлагает понимать выражение latter-day saints скорее как «святые нынешних дней», поскольку русская формула «последних дней» чрезмерно подчеркивает апокалиптический оттенок. За этим лингвистическим наблюдением раскрывается центральная мормонская историософская идея: первоначальное христианство после гибели апостолов утратило полноту истины и священнической власти, а в XIX веке было восстановлено через пророческое служение Джозефа Смита. Церковь осознает себя не новой деноминацией, а возвращением утраченной апостольской организации.

Особое место занимает рассмотрение пророчества. Антоненко последовательно освобождает это понятие от сведения к предсказанию будущего и возвращает ему библейский смысл: пророк является человеком, призванным возвещать волю Бога, обличать, наставлять и руководить народом. Через образы Моисея, Исайи, Иеремии, Ионы и пророков раннехристианской общины автор создает фон, на котором мормонская вера в продолжающееся откровение перестает выглядеть совершенно беспрецедентной. «Мормонизм можно с полным правом назвать пророческой верой наших дней», — пишет он, подчеркивая, что существование живого пророка воспринимается членами Церкви как преимущество их религиозной традиции. Священная история для них не завершена, Божье обращение к человечеству не ограничивается древними текстами, а церковное управление продолжает осуществляться посредством откровения. Именно здесь обнаруживается одна из глубочайших границ между мормонским и традиционным христианским сознанием. Для православия, католицизма и исторического протестантизма апостольское откровение имеет нормативную завершенность, тогда как мормонизм утверждает открытый канон и возможность появления новых авторитетных наставлений. Антоненко показывает внутреннюю привлекательность этой идеи для человека, ищущего непосредственного присутствия Бога в современности, но пока воздерживается от ее догматической оценки.

Рассказ о Джозефе Смите строится на пересечении церковной агиографии и исторической биографии. Автор описывает его происхождение из небогатой фермерской семьи Новой Англии, ограниченное образование, напряженную религиозную атмосферу эпохи пробуждений и подростковый кризис, вызванный взаимными противоречиями протестантских проповедников. Первое видение 1820 года, в котором Смит, согласно собственному свидетельству, увидел Отца и Сына и услышал, что не должен присоединяться ни к одной существующей церкви, становится исходной точкой реставрационного проекта. Затем следует явление ангела Морония, рассказ о золотых пластинах, перевод Книги Мормона, свидетельства людей, утверждавших, что видели пластины, и официальное учреждение Церкви в 1830 году. Антоненко не пытается доказать сверхъестественную достоверность этих событий, но решительно возражает против объяснения всей биографии Смита сознательным мошенничеством. Его интересует субъективная реальность пророческого опыта, сила убежденности и способность Смита создать общину, пережившую гибель основателя. Портрет получается многомерным: мистик и организатор, семейный человек и религиозный новатор, созерцатель и политический деятель, мученик в глазах последователей и опасный теократ в глазах противников.

Дальнейшая история ранней Церкви представлена как череда дерзновенных проектов и преследований. Последователи Смита создают общины в Киртланде, Миссури и Иллинойсе, предпринимают попытки построения нового Сиона, организуют экономические предприятия, миссионерские путешествия и собственные структуры управления. Вместе с ростом общины усиливается конфликт с окружающим населением. Смит подвергается унизительному насилию, верующие изгоняются из Миссури, губернатор штата фактически санкционирует их уничтожение или выселение. В Наву пророк становится одновременно духовным лидером, мэром, командиром милиции, редактором и предпринимателем. Эта концентрация полномочий позволяет Антоненко показать амбивалентность раннего мормонского опыта: стремление к религиозной свободе соединяется с теократическим устройством, а преследуемая община сама приобретает черты замкнутого политического сообщества. Введение многоженства, конфликт вокруг газеты «Nauvoo Expositor», уничтожение ее типографии и последующий арест Смита создают непосредственный фон его гибели. В июне 1844 года Джозеф и его брат Хайрум были убиты ворвавшейся в тюрьму толпой. Для общины эта смерть стала печатью пророческого мученичества, однако автор не скрывает, что политические решения Смита и тайная практика полигамии способствовали нарастанию кризиса.

Разбирая письменное наследие мормонизма, Антоненко вводит читателя в систему открытого канона. Наряду с Библией Церковь принимает Книгу Мормона, «Учение и Заветы» и «Драгоценную жемчужину». Книга Мормона рассматривается как история древних народов Америки, потомков переселенцев из библейского мира, кульминацией которой становится явление воскресшего Христа на американском континенте. Автор подробно пересказывает повествование о нефийцах и ламанийцах, пророках и войнах, нравственном упадке и гибели цивилизации, а также обсуждает свидетельства о золотых пластинах и попытки сопоставить текст с археологическими данными. Он справедливо отмечает, что для верующих вопрос об историчности священного повествования никогда не исчерпывается эмпирической проверкой. Вместе с тем позиция Антоненко здесь явно сочувственная: научные трудности локализации событий он сопоставляет с нерешенными вопросами библейской археологии, хотя методологически такое сопоставление не устраняет проблем происхождения мормонского текста. Смысл дополнительных писаний он выражает особенно точно: «Для мормонов дополнительные книги Священных Писаний — утешительное свидетельство того, что Бог не оставил человека в одиночестве». Эта формула раскрывает духовную психологию открытого канона лучше, чем простое перечисление догматов.

Изложение вероучения выстроено вокруг тринадцати «Символов веры», составленных Смитом, а затем расширяется до анализа мормонской антропологии и сотериологии. Мормоны исповедуют веру в Отца, Сына и Святого Духа, но понимают Божество иначе, чем никейская традиция: Отец и Сын обладают прославленными телами, а единство трех Лиц имеет преимущественно целевое и волевое значение. Человеческие духи существуют до земного рождения как дети Небесного Отца, земная жизнь является этапом вечного развития, а искупление Христа открывает путь к различным степеням небесной славы. Грехопадение Адама рассматривается не только как катастрофа, но и как необходимое условие свободы, размножения и нравственного роста. Особую роль играют священство, крещение погружением, возложение рук, храмовое облечение, запечатывание семей и заместительное крещение за умерших. Высшая цель человеческого существования определяется как возвышение, или участие в божественной жизни. Антоненко сближает эту доктрину с восточнохристианским учением об обожении и раннехристианской верой в преображение человека, хотя уже здесь становится заметным риск слишком быстрого отождествления терминологически сходных, но метафизически различных учений.

Вторая глава переносит внимание от пророка к созданному им народу. После гибели Смита руководство основной частью общины принимает Бригам Янг, организовавший великий исход на Запад. Переселение из Наву через равнины и горы к Большому Соленому озеру изображается Антоненко как сознательное воспроизведение библейского Исхода. Мормоны осмысляют себя Новым Израилем, оставляющим землю преследования ради построения Сиона в пустыне. Знаменитые слова Янга «Вот это место» приобретают значение пророческого утверждения избранной земли. Автор с восхищением описывает дисциплину переселенцев, их способность сохранять музыку, богослужение и взаимную поддержку среди лишений, а затем превращать суровую долину в сеть орошаемых поселений. Религиозная утопия получает материальное воплощение в городском планировании, совместном труде, хозяйственной кооперации и стремлении освятить обыденную деятельность. Новый Иерусалим у Соленого озера оказывается не бегством из истории, а альтернативным способом ее строительства. В этой части особенно ясно проявляется интерес автора к мормонской этике практического действия, которую он считает понятной русскому сознанию, веками мечтавшему о граде правды, но редко находившему устойчивые организационные формы для его воплощения.

Историю освоения Юты Антоненко дополняет свидетельствами иностранных путешественников. Француз Жюль Реми и англичанин Уильям Диксон помогают ему воссоздать неоднозначный облик территории Дезерет, где братская солидарность, веротерпимость и высокий статус труда соседствовали с жестким религиозным руководством. Особое место занимает очерк Чарльза Диккенса о мормонских эмигрантах на корабле «Амазонка». Писатель поднялся на борт, ожидая увидеть жалких фанатиков или жертв обмана, но обнаружил организованное сообщество, отличавшееся чистотой, достоинством и взаимной заботой. Его признание — «Я покинул “Амазонку”, уверенный, что неким удивительным силам удается добиваться удивительных результатов» — становится для Антоненко образцовым примером честного изменения первоначально предвзятого мнения. Вместе с тем история Юты не романтизируется полностью. Автор рассматривает конфликты с федеральным правительством, существование собственной милиции, теократические притязания, борьбу вокруг многоженства и постепенное включение мормонов в американскую государственность. Манифест 1890 года, прекративший официальную практику полигамии, и получение Ютой статуса штата знаменуют превращение оппозиционного религиозного народа в одну из наиболее законопослушных и патриотичных групп американского общества.

Третья глава является наиболее оригинальной частью исследования, поскольку именно здесь мормонизм рассматривается как явление русской интеллектуальной истории. Антоненко показывает, что российская публика познакомилась со «святыми последних дней» задолго до появления их организованных общин в стране. Уже в середине XIX века журналы пересказывали сообщения западных путешественников, обычно окрашенные сенсационностью, но русские публицисты довольно рано начали выходить за пределы прямого заимствования. Даже сохраняя отрицательное отношение к учению, они задавались вопросом, почему мормонизм оказался способен объединить людей, вдохновить их на тяжелый труд и создать устойчивую социальную систему. Автор прослеживает, как в русской печати постепенно размывается упрощенный образ Смита как хладнокровного мошенника. Интерес переносится с разоблачения личности основателя на исследование общественных условий, религиозной психологии и культурной привлекательности созданного им движения. Тем самым образ мормонов превращается в зеркало, в котором российские мыслители рассматривают собственные проблемы: соотношение личности и общины, веры и социального порядка, свободы и теократии, цивилизации и духовной пустоты.

Большое внимание уделяется Артуру Бенни — ныне почти забытому публицисту и путешественнику, чья сложная биография была связана с Николаем Лесковым. Бенни интересовался мормонами не как богослов, а как наблюдатель новых общественных движений. Его тексты позволили русскому читателю увидеть за экзотикой полигамии серьезный эксперимент коллективной организации. Обширный биографический экскурс Антоненко восстанавливает атмосферу шестидесятых годов XIX века, когда русская интеллигенция искала модели преобразования общества и была особенно восприимчива к рассказам о необычных общинах Запада. Затем автор обращается к Достоевскому, для которого «мормонство» становится символом болезненной реакции человека на обезличивающий индустриальный мир. В «Зимних заметках о летних впечатлениях» оно появляется рядом с другими формами духовного бегства от западного «Ваала». Достоевский не видит в нем истины, но самим упоминанием признает силу религиозной потребности, которую рационалистическая цивилизация не способна удовлетворить. Мормонизм в таком прочтении является не столько причиной духовного кризиса, сколько его симптомом.

Особенно содержателен анализ работ Петра Лаврова, написанных в вологодской ссылке. Как рационалист и социалист, Лавров не разделял мормонской веры, однако воспринимал ее существование как вызов позитивистской уверенности в скором исчезновении религии. Он исследовал мормонство как форму американского сектантства, возникшую из социального недовольства, харизматического лидерства и стремления к общинной солидарности. Его интересовали не чудеса и золотые пластины, а способность веры создавать дисциплинированный народ, объединять труд и праздник, семью и религиозную миссию. Формула «самодержавие личности», вынесенная Антоненко в название главы, передает двойственность созданного Смитом строя: пророческая индивидуальность освобождает последователей от старых институтов, но одновременно подчиняет их новому авторитету. Благодаря Лаврову мормонизм впервые предстает в русской мысли не только как заблуждение, но и как самостоятельный социологический феномен, требующий объяснения. В этом Антоненко справедливо видит начало отечественной традиции серьезного «мормоноведения».

Владимир Соловьев оценивал мормонизм гораздо суровее. В энциклопедической статье он характеризовал его как религиозное образование, соединяющее христианские элементы с язычеством, фантастической теократией и нравственно сомнительной практикой многоженства. Антоненко читает эту критику в контексте собственной соловьевской идеи свободной теократии. Резкость философа объясняется не только неприятием ложного учения, но и своеобразным соперничеством двух проектов религиозного преобразования общества. Даже полемизируя, Соловьев признавал в мормонизме не мелкую секту, а значительное явление, способное создать государственность и собственную цивилизационную модель. Еще более неоднозначен эпизод, связанный с Толстым. Антоненко приводит позднее воспоминание американского дипломата, согласно которому яснополянский писатель предсказывал мормонизму великое будущее как подлинно американской религии. Значение этого свидетельства состоит не в доказательстве симпатии Толстого к доктрине, а в признании ее культурной самобытности. В то же время косвенный характер источника требует осторожности: перед нами скорее выразительный эпизод истории рецепции, чем надежно документированная позиция писателя.

Завершается дореволюционная часть рассказом о посещении Российской империи апостолом Фрэнсисом Лайманом, который в 1903 году совершил молитву о благословении русской земли для будущей проповеди. Хотя устойчивой миссии тогда не возникло, это событие в церковной памяти стало символическим началом российской истории Церкви. Антоненко рассматривает также случаи, когда словом «мормоны» в отечественной прессе называли совершенно иные религиозные группы, что свидетельствовало о превращении термина в собирательное обозначение подозрительного сектантства. Советский период принес почти полное исчезновение достоверной информации. Мормоны изображались как реакционная американская организация, соединяющая капиталистическую эксплуатацию, религиозный обман и политическое влияние. Однако за «железным занавесом» сохранялась незаметная линия связи: русский эмигрант Андрей Анастацион работал над переводом Книги Мормона, который после многолетней редакции был издан в 1981 году. Таким образом, возвращение Церкви в Россию на рубеже 1980–1990-х годов было не абсолютно новым началом, а осуществлением ранее подготовленной культурной возможности.

Четвертая глава описывает период перестройки и первых постсоветских лет. Возвращение мормонов происходило через дипломатические контакты, гуманитарные акции, небольшие группы иностранцев, миссионеров из Финляндии и первых русских обращенных в Выборге, Ленинграде и Москве. Официальная регистрация 1991 года закрепила присутствие Церкви в правовом поле. Антоненко особенно подчеркивает установку ее руководства на сотрудничество с государством, прозрачность социального служения и отказ от политической деятельности. Важным источником становятся публикации эпохи гласности, когда советская карикатура начала уступать место живым интервью и попыткам объяснить веру изнутри. Мормонизм приобретал «человеческое лицо»: журналисты встречались не с абстрактной американской организацией, а с российскими женщинами и мужчинами, рассказывавшими о поиске Бога, семейной поддержке, нравственной дисциплине и опыте принадлежности к общине. Автор не скрывает, что мотивы обращения могли включать интерес к Америке, но считает ошибочным сводить религиозный выбор к желанию приблизиться к западному образу жизни.

В этой же главе исследуется становление российского академического изучения мормонизма. Антоненко рассматривает работы Елены Элбакян, Игоря Кантерова, Ирины Девиной и других авторов, обсуждая классификацию Церкви как радикального протестантского направления или самостоятельной религии, генетически связанной с христианством. Особое внимание привлекает мормонская идея человека как «Бога в зародыше», вечного развития личности и динамического восхождения к божественному состоянию. Антоненко ценит попытки отечественных религиоведов представить мормонизм как целостную систему, в которой догматика, семья, экономика, миссия и культурное творчество взаимосвязаны. Одновременно он отмечает фактографические ошибки и недостаточное знакомство некоторых исследователей с внутренним устройством современной Церкви. Эта часть книги имеет самостоятельную библиографическую ценность, поскольку реконструирует переход от случайных журналистских сообщений к профессиональному религиоведческому дискурсу. Однако она также демонстрирует избирательность авторского подхода: исследования, способствующие демифологизации мормонов, анализируются обстоятельно и благожелательно, тогда как критическая западная историография представлена заметно слабее.

Пятая глава обращена к современному на момент написания состоянию всемирной и российской Церкви. Антоненко описывает ее международный рост, иерархию Первого Президентства, Кворума Двенадцати Апостолов и кворумов Семидесяти, устройство кольев и приходов, а также принцип неоплачиваемого мирянского служения. Основной единицей церковной жизни оказывается семья, поддерживаемая еженедельным домашним вечером, религиозным воспитанием детей и храмовым учением о вечном браке. Автор объясняет различие между обычными молитвенными домами и храмами, куда допускаются подготовленные члены Церкви. Закрытость храмовых обрядов он истолковывает не как доказательство тайной преступной практики, а как проявление сакральной дисциплины, сравнимое с древнехристианским сокрытием таинств от непосвященных. Рассматриваются воскресное богослужение с причастием, занятия по Священному Писанию, деятельность Общества милосердия, крещение с восьмилетнего возраста, рукоположение, благословения и похоронные обряды. Через эти описания автор стремится показать религию не только в доктринальных формулах, но и в ритме повседневного существования.

Значительная часть главы посвящена практической этике: посту, благотворительности, системе церковного вспомоществования, гуманитарным проектам, образованию, миссионерскому служению и «Слову мудрости», запрещающему алкоголь, табак и другие вредные вещества. Антоненко подчеркивает, что социальная помощь официально не ставится в зависимость от обращения в Церковь, а миссионеры содержат себя преимущественно за счет личных и семейных средств. В российской ситуации эти практики сталкиваются с устойчивыми стереотипами. Многоженство, отмененное официальной Церковью в конце XIX века, продолжает приписываться современным верующим; генеалогическая работа истолковывается как «скупка душ умерших»; храмовые ритуалы объявляются оккультными; миссионерская методика — психологическим программированием; законопослушание — прикрытием иностранной разведки. Итог наблюдений формулируется предельно ясно: «Фактически существующая и “виртуальная” Церковь Иисуса Христа Святых последних дней — это две совершенно разные организации». Автор связывает устойчивость виртуального образа с тем, что часть постсоветского общества опасается не столько конкретных догматов, сколько самой серьезности религиозного выбора.

Антоненко высказывает парадоксальную мысль: раздражение вызывают именно те стороны мормонской жизни, которые формально близки традиционному христианству, — целомудрие, многодетная семья, отказ от алкоголя, обязательная церковная дисциплина, миссионерство, жертвенность и вера в реальность Божьего действия. «Потенциальный атеист скорее видит опасность в незнакомой ему доктрине… нежели в устоявшейся традиции, которую можно, “соблюдая, игнорировать”», — замечает он. В этой формуле схвачено важное противоречие пострелигиозной культуры: номинальная принадлежность к традиции воспринимается спокойнее, чем вера, предъявляющая требования ко всей жизни. Однако автор не идеализирует российские общины полностью. Он отмечает присущий неофитам черно-белый взгляд на мир, замкнутость, недостаток исторической глубины и опасность некритического перенесения американских форм поведения. Тем не менее общий вывод остается положительным: российские мормоны сумели создать устойчивые общины, включиться в благотворительную и культурную жизнь и сохранить одновременно связь со всемирной Церковью и чувство принадлежности к собственной стране.

Заключение возвращает читателя к истории русского взгляда на мормонизм. Антоненко показывает, что отечественные авторы, даже настроенные отрицательно, редко удовлетворялись образом Смита как простого обманщика. Их интересовали причины жизнеспособности движения, социальная сила пророческой личности, способность веры освящать труд и объединять людей разных национальностей. В книге помещено интервью с Деннисом Нойчвандером, одним из руководителей Восточноевропейского региона Церкви, где подчеркиваются вера в будущее, значение семьи, уважение к закону и стремление укореняться в национальных культурах. Дополнительный текст «По делам их узнаете их» закрепляет этическую логику всей книги: религиозная община должна оцениваться не по карикатурам, а по действительным плодам своей жизни. Послесловие Льва Аннинского превращает мормонов в своеобразное зеркало России. Их терпеливый труд, почтение к знанию, семейность и способность строить мир «малыми делами» противопоставляются русской склонности к грандиозным идеям и разрушительным историческим кампаниям. Финальная формула Аннинского — «Малыми делами незаметно выстраиваются миры. Большими делами громко именуются кампании по их уничтожению» — точно передает не только его впечатление от мормонской истории, но и нравственный нерв всего издания.

Наибольшую пользу книга способна принести историкам русской культуры, религиоведам и исследователям общественной мысли, поскольку ее главная научная ценность заключается в реконструкции почти неизвестной традиции российского восприятия мормонизма. Для студентов богословия она важна как введение в самоописание Церкви Иисуса Христа Святых последних дней и как предостережение против критики, основанной на слухах. Пастыри и христианские апологеты могут увидеть в ней пример того, что догматическое несогласие не освобождает от обязанности точно представлять позицию оппонента и различать богословскую полемику, гражданскую дискриминацию и журналистскую клевету. Журналистам книга предлагает богатый материал о механизмах создания религиозных стереотипов. Мирянам она помогает понять, почему мормонизм нельзя сводить к полигамии, американской политике или необычным храмовым ритуалам. В то же время как единственное руководство по доктрине этот труд использовать нельзя: его необходимо сопоставлять с первоисточниками Церкви, современной исторической литературой и конфессиональными исследованиями, специально посвященными богословской оценке учения.

К сильнейшим сторонам работы относится соединение истории идей с историей конкретных людей и общин. Антоненко умеет увидеть за системой догматов человеческое стремление к откровению, святости, семье, справедливому общественному строю и преодолению смерти. Он убедительно показывает, что религия не может быть объяснена исключительно психологической манипуляцией или материальной выгодой. Богатство привлеченного материала — от русской журнальной полемики XIX века до интервью с современными членами Церкви — делает книгу своеобразной энциклопедией российско-мормонских встреч. Особенно ценна способность автора различать внутреннее свидетельство традиции и внешнее описание, не растворяя одно в другом. Смит предстает не безгрешным героем и не карикатурным авантюристом, а фигурой, историческое значение которой невозможно понять без учета религиозной убежденности. Юта изображена не только как теократическая аномалия, но и как результат колоссального коллективного труда. Российские мормоны показаны не иностранными агентами, а участниками сложного постсоветского религиозного возрождения.

Достоинством книги является и ее нравственная позиция. Антоненко последовательно требует отделять право на богословскую критику от права лишать человека достоинства. Он напоминает, что пророчество, миссионерство, религиозное воспитание детей, закрытые священнодействия и строгая этика встречаются во многих признанных традициях и сами по себе не доказывают разрушительного характера общины. Этот тезис сохраняет силу далеко за пределами дискуссии о мормонах. Исследование учит религиозной добросовестности: прежде чем судить, необходимо услышать, как верующий понимает собственную веру, проверить исторические сведения и посмотреть на реальные формы жизни сообщества. При этом автор не требует релятивизма и не утверждает равноистинность всех учений. Его исходная интуиция заключается в том, что уверенность в собственной истине должна сочетаться со справедливостью по отношению к другому. Для богословского клуба именно эта установка может стать главным поводом для серьезного обсуждения.

Вместе с тем заявленная неапологетичность книги выдерживается не вполне последовательно. Антоненко действительно не утверждает божественного происхождения мормонских писаний и откровений, но его повествовательная стратегия часто приобретает характер косвенной защиты Церкви. Антимормонские свидетельства подвергаются строгой проверке, тогда как церковное самоописание нередко приводится с минимальной критической дистанцией. Социальные достижения общины рассматриваются как подтверждение нравственной плодотворности учения, хотя связь между институциональным успехом и богословской истинностью остается недоказанной. Устойчивость, семейная дисциплина и благотворительность свидетельствуют о жизнеспособности религиозной системы, но сами по себе не разрешают вопроса о ее соответствии апостольской вере. Даже формула «по делам их узнаете их» требует осторожности: добрые дела заслуживают признания, однако христианское различение учений не может быть сведено к социологической эффективности или личной порядочности последователей.

Наиболее существенная богословская слабость труда состоит в склонности смягчать принципиальные различия посредством сравнений. Мормонское возвышение человека сопоставляется с православным обожением, телесные представления о Боге — с раннехристианской критикой отвлеченной метафизики, храмовая закрытость — с disciplina arcani, а заместительные обряды за умерших — с древним интересом к посмертной участи некрещеных. Такие параллели полезны как указание на общие религиозные вопросы, но они не должны создавать впечатления догматической близости. В никейском христианстве обожение означает участие сотворенного человека в нетварной благодати, а не превращение в бога того же онтологического порядка, что и Небесный Отец. Учение о телесности Отца, предземном существовании человеческих духов, множественности божественных существ, открытом каноне и всеобщем отпадении исторической Церкви затрагивает самые основания триадологии, антропологии, учения о творении, откровении и апостольском преемстве. Поэтому разногласия нельзя считать лишь необычными ракурсами внутри единой христианской ортодоксии. Религиоведческая классификация мормонизма как радикального протестантизма возможна генетически, но конфессиональное богословие вправе видеть в нем самостоятельную постхристианскую систему.

Недостаточно глубоко рассмотрены и некоторые сложные страницы мормонской истории. Практика многоженства описана преимущественно как восстановление ветхозаветного принципа и причина конфликта с американским обществом, тогда как опыт женщин, тайный характер ранних браков, властная асимметрия и последствия полигамии для общинной жизни требуют более критического анализа. Упоминается прежнее ограничение священства для темнокожих членов, отмененное в 1978 году, но почти не исследуются богословские оправдания этой практики и ее человеческая цена. Ранняя история Юты также нуждалась бы в более полном обсуждении насилия, авторитарных механизмов и отношения к несогласию. Вопросы происхождения Книги Авраама, текстуальных особенностей Книги Мормона, исторических изменений в рассказах о первом видении и механизмов институционального контроля затронуты кратко или оставлены за рамками. В результате образ Церкви хотя и не становится безупречным, но оказывается заметно более гармоничным, чем позволяет современная критическая историография.

Композиционно книга также неравномерна. Некоторые биографические и географические отступления, особенно рассказ об Артуре Бенни и подробности освоения природных ресурсов Юты, чрезвычайно интересны сами по себе, но временами ослабляют основную линию аргументации. Публицистическая увлеченность приводит к обобщениям, требующим дополнительных доказательств. Таков тезис о том, что российское общество отвергает мормонов главным образом за их традиционно христианские добродетели. В нем есть глубокое наблюдение над пострелигиозным сознанием, однако он недооценивает существование содержательных богословских возражений и обоснованных вопросов к институциональной истории Церкви. Неодинаков и уровень используемых свидетельств: архивные публикации, академические труды, церковные воспоминания и поздние анекдотические рассказы иногда оказываются включены в единый повествовательный поток без достаточного различения их доказательной силы. Наконец, статистические и правовые данные отражают ситуацию середины 2000-х годов и сегодня имеют прежде всего историческое значение.

Несмотря на эти ограничения, работа Сергея Антоненко остается значительным вкладом в русскоязычное изучение Церкви Иисуса Христа Святых последних дней. Ее главное достижение заключается не в окончательном решении вопроса о месте мормонизма среди мировых религий и не в исчерпывающей оценке его догматики, а в создании пространства для ответственного разговора. Автор показывает, что серьезное богословское несогласие должно начинаться с точного знания, а историческое исследование — с готовности увидеть в чужой традиции не только заблуждение, но и человеческий поиск Бога, нравственного порядка и победы над конечностью. Книга разоблачает антимормонский миф, но одновременно невольно создает потребность в следующем шаге — более строгом сопоставлении мормонского откровения с библейским и святоотеческим преданием, более критической истории церковных институтов и более ясном разграничении религиоведческого понимания и догматического признания. Именно поэтому труд Антоненко особенно ценен не как последнее слово, а как основательное введение в разговор, который в российском богословском и культурном пространстве долгое время практически не мог состояться.