Антонини - Экзегезис книг Нового Завета

Книга о. Бернардо Антонини «Экзегезис книг Нового Завета», изданная в 1995 году под грифом Колледжа католической теологии им. св. Фомы Аквинского в Москве, принадлежит к числу тех текстов, чьё значение невозможно оценить в отрыве от обстоятельств их появления на свет. Это не монография в строгом смысле слова и не итог многолетних оригинальных изысканий, но конспект лекционного курса, прочитанного итальянским священником русским слушателям в самые первые годы после крушения советского атеистического государства, когда католическая богословская школа в России фактически создавалась заново, с нуля, при полном отсутствии живой преемственности и почти полном отсутствии русскоязычной научной литературы по библеистике. Дон Бернардо Антонини, уроженец Тренто, воспитанник Веронской семинарии, обладатель докторской степени по иностранным языкам Католического университета Святейшего Сердца в Милане и лиценциата богословия Папского богословского факультета, изучавший Священное Писание в Папском Библейском институте в Риме, тридцать два года преподававший экзегетику итальянским семинаристам, приехал в Москву в 1991 году по приглашению архиепископа Тадеуша Кондрусевича и уже в начале 1992 года возглавил Коллегиум св. Фомы Аквинского — учебное заведение, в первый набор которого записалось полтораста человек, изголодавшихся по систематическому богословскому знанию после десятилетий вынужденного молчания религиозной мысли. Именно для этой аудитории — вчерашних инженеров, врачей, филологов, впервые открывающих для себя Евангелие как предмет научного изучения, а не только предмет личной веры или, того реже, культурный памятник, — и создавался данный курс, впоследствии дополненный параллельным «Экзегезисом Ветхого Завета». Это обстоятельство определяет буквально всё в облике книги: и её жанр, и её метод, и её несомненные достоинства, и её столь же несомненные ограничения. Перед нами не строгий научный трактат, а по существу расширенный конспект, живая стенограмма университетских занятий, сохранившая интонацию устной речи, дидактическую расчленённость материала и ту прямоту, с которой опытный преподаватель стремится в сжатые часы аудиторных встреч передать студентам итог целого столетия католической библейской науки — от исторической критики XIX века до постановлений Второго Ватиканского собора и постсоборного богословия.

Главная проблема, которую решает Антонини, — это проблема одновременно педагогическая и апологетическая: как в считаные месяцы дать человеку, воспитанному советской школой на представлении о мифологичности или в лучшем случае о чисто литературной ценности евангельского повествования, инструментарий, позволяющий читать Новый Завет одновременно как памятник исторический и как слово богодухновенное. Отсюда — принципиальная методологическая установка книги, заявленная уже на первых её страницах: историко-литературное введение открывается разделом об исторической достоверности новозаветных книг, где данные археологии, лингвистики и внебиблейские свидетельства нехристианских авторов — письмо Плиния Младшего императору Траяну, свидетельство Тацита в «Анналах», упоминание Светония о «Хрестосе» и преследуемых Нероном христианах — призваны снять с текста подозрение в позднейшем мифотворчестве. Далее следует раздел о сохранности рукописной традиции, где автор с нескрываемым удовлетворением сопоставляет более чем пять тысяч дошедших до нас греческих новозаветных манускриптов с единственной уцелевшей рукописью тех же «Анналов» Тацита, делая вывод о «вмешательстве Провидения» в сохранение священного текста. Метод аргументации Антонини — это метод сопряжения двух дисциплин, которые в западной католической экзегетике второй половины XX века давно научились сосуществовать, но которые для новой русской аудитории представляли собой неслыханное новшество: историко-критического анализа текста, включающего вопросы датировки, авторства, литературных источников и жизненного контекста (Sitz im Leben) каждой книги, — и богословского прочтения в свете догматической конституции Dei Verbum Второго Ватиканского собора, которую автор цитирует и комментирует настойчиво, почти построчно, превращая её в подлинный методологический стержень всего курса. Формула о трёх этапах формирования евангельской традиции — Иисус, Апостолы, Евангелисты, — восходящая именно к девятнадцатому параграфу этого документа, проходит через всю книгу как несущая конструкция: она позволяет Антонини одновременно признавать литературную работу евангелистов, их отбор, обобщение и переработку материала применительно к нуждам конкретных общин — и настаивать на исторической достоверности сообщаемого, поскольку вся цепь передачи находится, по его убеждению, под неусыпным контролем апостольского предания и водительством Святого Духа, а сама теологическая интерпретация жизни Христа, предложенная евангелистами, признаётся Церковью «абсолютно аутентичной и истинной».

Собственно разбор содержания книги стоит начать с её архитектуры, которая распадается на две неравные, но взаимодополняющие части. Первая, большая часть — это последовательное, книга за книгой, введение в состав новозаветного канона: от общих сведений о двадцати семи книгах, их делении на исторические, дидактические и пророческую, через происхождение и богословское значение Евангелий как таковых — с разбором катехизиса, керигмы и трёх составляющих жизни первохристианских общин (учение, богослужение, миссия) — к отдельным разборам Евангелий от Матфея, Марка, Луки и Иоанна, к особой главе о детстве Иисуса как самостоятельном литературном жанре, к Деяниям Апостолов, к обширному введению в Послания апостола Павла, к соборным посланиям и, наконец, к Апокалипсису. Вторая часть, озаглавленная «Экзегезис важнейших отрывков», представляет собой практикум: двадцать конкретных фрагментов — по десять из Евангелий и Деяний и из посланий с Апокалипсисом — разобраны по неизменной пятичастной схеме: специальная библиография, структура и литературный жанр отрывка, построчное экзегетическое чтение, богословское чтение и, в заключение, актуализированное чтение, то есть приложение древнего текста к сегодняшней духовной жизни верующего. Среди избранных отрывков — Заповеди блаженства, исповедание Петра под Кесарией Филипповой, эсхатологическая беседа на горе Елеонской, песни Захарии и Марии, притча о блудном сыне, Пролог Евангелия от Иоанна, беседа о хлебе жизни в капернаумской синагоге, аллегория виноградной лозы, сошествие Святого Духа, Иерусалимский собор, восьмая глава Послания к Римлянам о жизни в Духе, пятнадцатая глава Первого послания к Коринфянам о воскресении, апология Павла из Второго послания к Коринфянам, христологический гимн из Послания к Филиппийцам, учение о священстве Христа из Послания к Евреям и заключительное видение нового Иерусалима из Апокалипсиса. Уже одно это построение выдаёт руку опытного педагога: теоретический аппарат первой части получает практическое закрепление во второй, а метод, единожды продемонстрированный на разборе, скажем, Заповедей блаженства, студент должен был научиться применять самостоятельно к любому другому новозаветному фрагменту.

Разбор Евангелия от Матфея, открывающий изложение, программен для всей книги: здесь Антонини впервые демонстрирует свой излюбленный приём — предложение читателю нескольких равно допустимых «ключей прочтения» одного и того же текста, будь то биографическая канва служения Иисуса, диалектика откровения и отвержения между Израилем и явившимся Мессией или, наиболее оригинально, прочтение Евангелия как «нового Пятикнижия», состоящего из пяти книг с пятью большими речами, зеркально соотнесённых с пятикнижием Моисеевым, и как повествования о новом Исходе, где младенец Христос, подобно Моисею, бежит от преследования, а Нагорная проповедь на горе становится новым дарованием Закона на новом Синае. Здесь же подробно разбирается семитический характер языка и стиля первого Евангелия — пристрастие Матфея к числам три, пять и семь, обилие непереведённых арамейских и палестинских реалий, предполагающих осведомлённую иудейскую аудиторию, — и делается вывод о палестинском или сирийско-антиохийском происхождении текста и его адресации иудео-христианской общине конца I века. Здесь же формулируется и главная богословская тема раздела — образ Иисуса как нового Моисея, провозглашающего с нового Синая новый Закон и новую, высшую праведность, а также драматическое осмысление разрыва между ветхим Израилем и рождающейся Церковью, которую евангелист мыслит не просто «новым», но именно «истинным Израилем». Показательно, до какой степени серьёзно автор относится к вопросам исторической критики: он не обходит стороной споры о датировке — Евангелие от Марка он относит к 65–67 годам, Евангелие от Матфея либо к периоду непосредственно перед разрушением Иерусалима, либо, что представляется ему более вероятным по совокупности признаков (намёк на падение Священного города, упадок первоначального горения общин, широкое распространение крещения язычников), к 80-м годам, — и открыто излагает аргументы разных сторон, лишь затем предлагая собственное взвешенное суждение. Столь же обстоятельно, хотя и заметно короче, разбираются Евангелие от Марка — охарактеризованное как свидетельство очевидца, апостола Петра, «Евангелие мессианской тайны», Евангелие о непонимании Христа апостолами и о Его страданиях, где акцентируется борьба Иисуса с властью сатаны и человеческие, эмоционально окрашенные черты Его облика (сострадание, скорбь, удивление, негодование), — и Евангелие от Луки, охарактеризованное серией метких формул: Евангелие всеобщего спасения, Евангелие язычников, Евангелие радости, Евангелие бедных, Евангелие милосердия, Евангелие молитвы, хронологическое Евангелие и Евангелие Святого Духа. Специальная глава посвящена сопоставлению повествований о детстве Христа у Матфея и Луки — двум независимым событийным рядам, за которыми Антонини усматривает не столько различие в фактах, сколько различие в богословских акцентах и в самом литературном жанре, определяемом им как «историко-мидрашистский»: у Матфея — драма гонений, поклонение волхвов, бегство в Египет и утверждение мессианского происхождения от Давида через родословие и исполнение пяти ветхозаветных пророчеств, у Луки — идиллическая, построенная в виде трёх параллельных диптихов и исполненная ликования встреча бедных пастухов, Захарии, Елисаветы, старца Симеона и пророчицы Анны со смиренно приходящим в мир Мессией.

Особого внимания заслуживает раздел о четвёртом Евангелии, где богословская чуткость автора раскрывается едва ли не полнее всего. Разбирая Пролог, Антонини последовательно излагает четыре существующие в науке гипотезы о его происхождении — гностический гимн, впоследствии христианизированный; литургический гимн дохристианской общины в честь Логоса; самостоятельное сочинение самого евангелиста, лишь позднее включённое в текст; и, наконец, изначально задуманное вступление, — не навязывая читателю готового решения, но подводя его к пониманию Пролога как «торжественной увертюры» ко всему Евангелию, где, по приводимому им слову исследователя, «предвосхищаются основные сюжетные мотивы и темы... — жизнь, свет, истина, слава, вера, божественное усыновление, мир, тьма». Далее подробно разбираются христологические титулы четвёртого Евангелия — Сын Человеческий, Сын Божий, Царь-Мессия, эсхатологический Пророк — и знаменитые самоопределения «Я есмь», которые Антонини трактует как формулу богоявления, вобравшую в себя всю полноту любви, прощения и страдания Христа за человека. Приложения к разделу об Иоанне — о новой заповеди любви из тринадцатой главы и о лексике дружбы и любви (agape, philia, eros) в иоанновском корпусе, подкреплённые обширными выписками из словарных и лексикографических источников — представляют собой едва ли не лучшие страницы всей книги: здесь автор, оставляя схематизм вводных курсов, предлагает подлинно углублённое богословское размышление о различии между agape и philia, о троичном истоке христианской любви и о том, что «мера любви — это любовь без меры». Сходным образом обстоятельно, хотя и с неизбежной конспективностью, разобраны Деяния Апостолов — с их географической и духовной логикой движения от Иерусалима до пределов Ойкумены, с анализом двадцати четырёх речей, вошедших в текст, и с итоговым разделом об актуальности этой книги для сегодняшней Церкви, — и обширное введение в Послания апостола Павла, где биография апостола, реконструированная по данным Деяний и самих посланий, живо и с явной личной симпатией автора обрисовывающая его страстную, пылкую и одновременно рассудочную натуру, предваряет хронологический, а не канонический разбор его писем: от Первого послания к Фессалоникийцам, написанного зимой 50 года из Коринфа, через оба Послания к Коринфянам с их богатейшим материалом о жизни молодой общины в языческом мегаполисе, вплоть до посланий из уз и пастырских посланий середины 60-х годов, в которых, по мысли автора, богословие Павла достигает своей итоговой полноты, высшим выражением которой становится Послание к Ефесянам. Раздел о соборных посланиях примечателен тем, что автор без всякого триумфализма и апологетической натяжки излагает все трудности, связанные с их авторством и датировкой: он подробно останавливается на позднем и спорном введении Послания Иакова в канон, на вероятной принадлежности этого послания скорее иудео-христианским кругам конца I — начала II века, чем непосредственно «брату Господню», на сомнениях в подлинности Второго послания Петра, признавая, что «многие современные исследователи отказываются считать это послание творением св. Петра», и лишь затем поясняет, почему для церковной веры это обстоятельство не разрушительно, поскольку каноничность текста удостоверяется не столько историческим именем автора, сколько признанием и рецепцией всей Церкви. Особое место в этом разделе занимает разбор посланий апостола Иоанна, и прежде всего Первого послания, которое Антонини называет «истинной жемчужиной Нового Завета» и своего рода «новозаветной Песнью Песней», то есть поэтическим гимном христианской любви, завершающим и увенчивающим собою весь корпус богодухновенных книг; здесь же он подробно прослеживает полемическую направленность послания против зарождающегося докетизма и предгностических учений в Малой Азии, а также анализирует его строгую логическую структуру, построенную вокруг трёх критериев подлинного общения с Богом — избегания греха, веры во Христа и деятельной братской любви. Завершается книга разбором Апокалипсиса, которому Антонини придаёт подчёркнуто оптимистическое, пасхальное прочтение, подробно разбирая композицию из пролога, семи писем малоазийским церквам и пяти пророческих разделов, вплоть до видения нового Иерусалима, и стремясь всей силой убеждения освободить это Откровение Иоанна от бытового отождествления со словом «катастрофа»: «Апокалипсис есть свет в ночи человеческой, во тьме истории, пламень, сжигающий всякое зло, неистощимый источник христианской надежды, перспектива мира, уверенность в победе». Симптоматично и по-своему трогательно, что заключительная страница книги подписана не только именем автора, но и датой и местом: «Москва, 30.05.93, в день Пятидесятницы» — деталь, напоминающая, что перед нами текст, рождённый не в тиши университетского кабинета, а в гуще миссионерского и педагогического подвига конкретного человека в конкретном городе и в конкретный момент церковной истории России.

Помимо уже приведённых, стоит выделить ещё несколько формулировок, наиболее точно передающих богословскую позицию автора и стиль его мышления. Определяя саму природу евангельского текста, Антонини настаивает: «Евангелия — это не биографическое повествование о Христе, но прочтение жизни и слов Христа сквозь призму веры», — и эта мысль, повторяемая на разные лады применительно то к Евангелиям детства, то к Евангелию от Иоанна, служит своего рода герменевтическим ключом ко всему курсу, снимающим кажущееся противоречие между исторической критикой и догматическим почитанием текста. Характеризуя личность апостола Павла, он пишет о нём как о человеке, чья «горячность... чувствительного сердца ясно выражается в его чувствах по отношению к пастве», человеке, который «умеет внезапно умерить критику нотами нежности и сострадания», — портрет, написанный с явной личной симпатией и стремлением очеловечить фигуру апостола для читателя, ещё не привыкшего воспринимать библейских авторов как живых людей со своим темпераментом, слабостями и болью. Раскрывая природу церковной общины как продолжения тринитарной любви, Антонини формулирует едва ли не главный богословский тезис всей книги: «Так миссионерская и универсальная любовь Церкви берёт начало в Общении, происходящем в Троице, и в его историческом проявлении, которое есть церковная община» — вывод, в котором тринитарное богословие, экклезиология и пастырская этика связываются в единый узел, вполне в духе постсоборного католического богословия общения (communio). И, наконец, обращаясь напрямую к своим студентам с призывом сделать чтение Писания частью повседневной жизни, он завершает вводную главу простыми, почти катехизическими словами: «Стану ежедневно читать по одной главе из Евангелия» — фраза, в которой сосредоточен весь пастырский, а не только академический смысл всего предприятия Антонини.

Определяя круг тех, кому этот труд может принести наибольшую пользу, следует прежде всего иметь в виду тот исторический контекст, в котором книга создавалась и для которого она в первую очередь предназначена. Это учебник, написанный для семинаристов и студентов богословских колледжей, только приступающих к систематическому изучению Священного Писания, — и именно в этом качестве он сохраняет свою ценность и сегодня: сжатое, но при этом на удивление полное изложение основных вопросов новозаветного введения, снабжённое библиографией (пусть преимущественно западной), удобно для конспектирования и повторения, ясно структурировано по разделам «структура — особенности — образ Иисуса — место и время написания» и лишено того наукообразного тумана, которым нередко грешат специальные монографии. Пастыри, которым нужен компактный справочник для подготовки проповеди или катехизической беседы, найдут здесь готовые богословские схемы — характерные образы Христа у каждого евангелиста, ключевые темы каждого послания, — которые можно почти без переработки перенести в устное слово или в структуру катехизического занятия. Миряне, ищущие не только благочестивого чтения, но интеллектуально добросовестного введения в критическую библеистику, оценят прямоту, с которой автор обсуждает спорные вопросы авторства и датировки, не пряча их за благочестивыми недомолвками и не требуя от читателя слепого доверия там, где сама наука колеблется. Особую пользу из книги извлекут те, кто интересуется именно католической, а не протестантской или светской версией исторической критики: в отличие от многих западных университетских курсов, здесь историко-критический метод последовательно подчинён догматической рамке, что делает книгу удобным введением именно в церковную, а не в чисто академическую экзегетику. Наконец, есть и особая, менее очевидная категория читателей, для которых эта книга представляет самостоятельный интерес: историки Католической Церкви в постсоветской России и исследователи религиозного возрождения 1990-х годов найдут в ней не только богословский текст, но и живой документ эпохи — свидетельство о том, каким образом западная католическая учёность впервые пришла на русскую почву после семидесяти лет насильственного забвения, и о личности человека, чьи героические добродетели были официально признаны Католической Церковью уже после его кончины в Караганде в 2002 году: показательно, что процесс его беатификации, открытый по совместной инициативе епархии Вероны и архиепископа Тадеуша Кондрусевича, был доведён до присвоения ему титула «досточтимый» лишь в 2020 году, спустя почти три десятилетия после того, как были прочитаны лекции, легшие в основу настоящей книги, — и это придаёт самому тексту дополнительное, почти житийное измерение, выходящее за пределы чисто учебной литературы.

Обращаясь к взвешенной оценке достоинств книги, нельзя не признать прежде всего энциклопедический охват материала при поразительной компактности изложения: на неполных трёхстах страницах уместилось введение практически во все двадцать семь книг Нового Завета плюс развёрнутый практикум по двадцати ключевым отрывкам — задача, которую в западной традиции обычно решают несколькими увесистыми томами специализированных комментариев. Похвалы заслуживает и методологическая честность автора: там, где вопрос авторства или датировки остаётся спорным, Антонини не скрывает этого от читателя, а излагает основные гипотезы и их аргументацию, будь то полемика вокруг подлинности Второго послания к Фессалоникийцам, вокруг авторства Послания Иакова, вокруг датировки Евангелия от Матфея или вокруг происхождения посланий, приписанных апостолу Петру. Особенно ценно органичное соединение историко-критического анализа с догматическим учением Второго Ватиканского собора: Антонини не противопоставляет науку и веру, но показывает, как критическая методология, рождённая по преимуществу в лоне протестантской и светской библеистики XIX–XX веков, была творчески усвоена и переосмыслена католическим богословием после Dei Verbum, превратившись из угрозы вере в инструмент её более глубокого понимания. Нельзя не отметить и педагогическое мастерство автора: обилие схем, таблиц, параллельных структур — диптихи Луки, пятикнижная композиция Матфея, симметричные разделы Апокалипсиса, числовая символика в Евангелии от Матфея — свидетельствует о многолетнем преподавательском опыте и о подлинной заботе о том, чтобы студент, зачастую не имеющий доступа к богатой библиотеке, мог самостоятельно ориентироваться в тексте Писания и воспроизводить логику разбора на новом материале. Наконец, к несомненным достоинствам следует отнести живую, личную интонацию автора, особенно ощутимую в разделах об апостоле Павле и об иоанновском богословии любви: за академическим аппаратом здесь то и дело проступает голос человека, для которого Писание — не только предмет преподавания, но и предмет непрестанного личного чтения и молитвенного размышления.

Вместе с тем добросовестный критический разбор не может обойти молчанием и слабые стороны труда. Прежде всего бросается в глаза сам его жанровый статус: это конспект лекций, а не монография, и данное обстоятельство сказывается на качестве изложения буквально на каждой странице — текст изобилует пронумерованными пунктами, схемами и перечислениями, лаконичными констатациями там, где читатель вправе ожидать развёрнутой аргументации, и очевидными следами устной, аудиторной речи, местами так и не получившей окончательной литературной обработки; целые разделы построены как последовательность тезисов под литерами А, Б, В, что удобно для запоминания, но заметно обедняет связность изложения. Далее, при внимательном чтении становится заметно, что значительная часть текста представляет собой не столько оригинальное исследование самого Антонини, сколько компиляцию суждений итальянских и французских экзегетов середины XX века — Викенхаузера, Сабурена, Фёйе, Кузну, Бультмана, Белтмана, Швейцера и многих других, чьи оценки приводятся зачастую в виде развёрнутых цитат или почти дословного пересказа; собственный голос автора отчётливее всего слышен там, где он говорит об актуализации текста для сегодняшней духовной жизни, тогда как в чисто историко-критических разделах он преимущественно систематизирует и передаёт чужие выводы, выступая скорее в роли эрудированного составителя, чем самостоятельного исследователя. Заслуживает критики и определённый консерватизм исторических позиций: Антонини последовательно склоняется к традиционным атрибуциям — апостольское или околоапостольское происхождение всех четырёх Евангелий, историческая достоверность рассказов о детстве Христа, признаваемых «историко-мидрашистскими», но по существу фактическими, — почти не вступая в диалог с более радикальными направлениями протестантской и светской новозаветной критики своего времени, для которых вопрос об авторстве синоптиков, о существовании гипотетического источника Q или о подлинности иоаннова корпуса стоял значительно острее и решался существенно иначе; читатель, знакомый с состоянием западной библеистики середины 1990-х годов, вправе счесть такую позицию несколько запаздывающей и апологетически окрашенной. Наконец, при всей его личной открытости к православию и к диалогу с восточным христианством, впоследствии подробно засвидетельствованной биографами Антонини, в самом тексте книги эта открытость почти не отразилась: библиография остаётся почти исключительно западной — итальянской, французской, немецкой, английской, — и ни разу не вступает в прямой диалог ни с русской синодальной экзегетической школой, ни со святоотеческим восточным толкованием Писания, что для курса, читаемого в Москве и предназначенного во многом для аудитории с православными культурными корнями, можно счесть упущенной возможностью подлинно экуменического синтеза, тем более удивительной, что сам автор, по свидетельству его учеников, глубоко почитал преподобного Сергия Радонежского и Владимирскую икону Божией Матери. К этому стоит добавить и чисто технический недостаток самого издания 1995 года: заметны следы поспешного перевода и набора текста — встречаются опечатки, разночтения в транслитерации греческих терминов, отдельные шероховатости синтаксиса, — что, впрочем, вполне объяснимо условиями, в которых создавалась и печаталась эта книга в только что открывшемся московском издательстве, и никак не умаляет её исторической и педагогической ценности.

В конечном счёте «Экзегезис книг Нового Завета» о. Бернардо Антонини следует оценивать не по меркам академической монографии, предназначенной для узкого круга специалистов-библеистов, а по меркам того особого жанра, к которому она принадлежит по существу, — жанра миссионерского учебника, писавшегося человеком, который своим личным трудом закладывал основы католического богословского образования в стране, семьдесят лет остававшейся без него. В этом качестве книга полностью выполняет свою задачу: она вводит неподготовленного читателя в сложный мир современной новозаветной экзегетики, не поступаясь при этом ни научной добросовестностью, ни живой верой, и остаётся по сей день одним из немногих русскоязычных пособий, где эти два начала соединены столь органично и с такой педагогической ясностью. Читая её сегодня, тридцать лет спустя после её появления, невозможно не почувствовать за сухими схемами и пронумерованными пунктами живое дыхание того короткого, но необычайно плодотворного периода церковной истории, когда в Москве после долгого молчания вновь зазвучало систематическое слово о Христе, — и в этом смысле книга остаётся не только учебным пособием, но и памятником эпохи, заслуживающим внимательного и благодарного прочтения.