Сурожский - Любовь побеждающая

Книга митрополита Антония Сурожского «Любовь всепобеждающая. Проповеди, произнесенные в России», впервые изданная петербургским издательством «Сатисъ» в 1994 году, представляет собой не систематический богословский трактат и не авторски выстроенный цикл бесед, а собрание проповедей, произнесенных во время приездов владыки в Россию с 1966 по 1990 год. Это обстоятельство определяет как композиционную свободу книги, так и ее внутреннее единство. Заглавия отдельных проповедей, как сообщают составители, даны издателями, однако общее название точно выражает центральную интуицию всего сборника: любовь Божия, открывшаяся во Христе как любовь воплощающаяся, крестная, прощающая и воскресающая, является не одной из тем христианства, а его онтологическим средоточием. Из этой истины митрополит Антоний выводит понимание Церкви, святости, покаяния, молитвы, пастырства, человеческого достоинства и исторической ответственности христианина. Поэтому, несмотря на жанровую разнородность и временную протяженность включенных в книгу текстов, перед читателем постепенно возникает целостное богословское видение, в котором догматическое исповедание постоянно проверяется жизнью, а церковная жизнь оценивается по тому, насколько она становится явлением Христовой любви среди человеческой отчужденности.

Исторический контекст сборника имеет принципиальное значение. Большинство проповедей было произнесено в годы, когда церковная жизнь в Советском Союзе оставалась стесненной, верующие испытывали общественное давление, а пространство свободной христианской проповеди было крайне ограничено. Митрополит Антоний приезжал из Западной Европы, но воспринимался не как внешний наблюдатель и тем более не как наставник, намеревающийся судить российскую церковность со стороны. Для него возвращение в Россию было встречей с родиной, от которой его отделили революция, эмиграция и десятилетия служения за рубежом. Издатели подчеркивают, что он приезжал не поучать, а делиться «огненной силой своей веры и надежды», одновременно сам черпая силы в молитве русского церковного народа. В этом взаимном движении особенно важна трезвость его отношения к исторической России. Он не идеализирует утраченную «Святую Русь», не закрывает глаза на духовное обмеление и не превращает страдания Церкви в основание для самодовольства. Напротив, он стремится разомкнуть церковную замкнутость, преодолеть страх перед окружающим миром и напомнить, что Бог послал Сына не для осуждения мира, а для его спасения. Главным вызовом, на который отвечает книга, оказывается потому не только давление внешнего безбожия, но и внутренняя неспособность христиан явить миру убедительный образ Евангелия.

Метод митрополита Антония можно определить как евангельско-экзистенциальный. Он редко начинает с отвлеченной формулы. Исходной точкой становится литургический праздник, библейский эпизод, образ святого, переживание встречи или разлуки, опыт болезни, утраты, страха, вины и прощения. Затем проповедник раскрывает догматическую глубину этого опыта и наконец обращает услышанную истину непосредственно к совести слушателя. Его интересует не только то, что произошло с апостолами, Богородицей, Иоанном Предтечей или блудным сыном, но и то, что происходит с человеком, стоящим сейчас в храме. Слушатель не остается наблюдателем евангельской истории: он оказывается поставлен внутрь нее. При этом аргументация строится на постоянном соединении Священного Писания, литургического опыта, святоотеческих образов, пастырских наблюдений и личных воспоминаний. Автор не предлагает академического экзегетического аппарата, но обладает редкой способностью раскрывать духовно-психологическую правду библейского события, не лишая его догматической серьезности.

Открывающая сборник проповедь «Любовь всепобеждающая», произнесенная в 1966 году, содержит в зародыше почти все основные темы книги. Любовь здесь определяется не как естественная симпатия и не как замкнутое чувство единомышленников, а как участие в способе бытия Самого Христа. В мире войн, разделенных семей, охлаждения сердец и взаимной ненависти христианин призван не искать более сильного оружия, а входить в человеческую историю кротостью и жертвенностью: «Войти в мир кротостью, любовью, беззащитностью, готовностью все отдать, чтобы другой обогатился надеждой, чтобы поверил он в любовь, — вот к чему мы призваны». Именно беззащитность любви, а не принуждающая сила, оказывается у митрополита Антония неодолимой. Отсюда следует его призыв молиться не только о гонимых, но и о гонителях, не о поражении врагов, а об их обращении. Образ разрушенного собора в Ковентри, где среди руин были начертаны слова «Прости им, Отче», становится свидетельством того, что победа Креста совершается там, где пострадавший получает власть не мстить, а простить. Даже архиерейские облачения истолковываются не как знаки почета, а как символы жертвенного служения: митра напоминает терновый венец, жезл — посох бездомного странника, омофор — овцу, за которой пастырь должен идти вплоть до ада.

Проповеди 1968 года развивают эту исходную христологию любви через темы Воскресения, Вознесения, церковного единства и человеческой встречи. В «Свидетельстве о воскресении» история Марии Магдалины рассматривается как переход от общего знания о победе Христа к личной встрече с Воскресшим. Мария уже слышала пасхальную весть, но еще переживала ее как окончательную разлуку с любимым Учителем. Только когда Христос называет ее по имени, догматическая истина становится личным откровением. В слове «Господь нам завещал радость…» опыт русской эмиграции истолковывается через евангельскую нищету: потеря родины, общественного положения и привычного уклада открыла многим изгнанникам Христа не в торжестве внешней церковности, а в убожестве малых общин, подвальных храмов и взаимной поддержки. В «Радости разлуки» Вознесение предстает не исчезновением Спасителя, а вознесением человеческой природы в славу Божию, благодаря чему расстояние уже не обладает последней властью над любящими. Проповедь «Вознесение Господне», произнесенная в Троице-Сергиевой лавре в дни празднования пятидесятилетия восстановления патриаршества, связывает крестное вознесение Христа и Его восхождение к Отцу: в обоих событиях открывается победа жертвенной любви, привлекающей человека не насилием, а свободным ответом.

В слове «…Останется одна любовь» молитва, богословское знание и даже вера рассматриваются в эсхатологической перспективе: просимое будет получено или утратит актуальность, знание сменится непосредственным созерцанием, а любовь и благодарность останутся. «Слово о Предтече» дает один из наиболее сильных портретов христианского служения во всем сборнике. Иоанн называется не просто проповедником, а гласом, то есть человеком, настолько свободным от самолюбия, что через него может говорить Бог. Его величие состоит в готовности приготовить встречу другого со Христом и самому отойти, подобно другу Жениха, остающемуся за закрытой дверью. Даже сомнение Иоанна в темнице не умаляет его верности: Бог не дает ему очевидного подтверждения успеха, но призывает довериться правде уже пройденного пути. «Ответ всей земли» раскрывает богородичное измерение той же темы. В Деве Марии сотворенный мир отвечает Богу совершенной верой и любовью; земля оказывается способной вместить небо, а человек — дать человеческую плоть Сыну Божию. В слове на панихиде по протоиерею Николаю Голубцову пастырское служение оценивается по плодам в жизни учеников: община должна стать «печатью апостольства» умершего пастыря, иначе самые теплые поминальные слова останутся недостоверными.

Проповеди «Малая Пасха» и «Путь Христов» переводят пасхальную веру в практическую плоскость. Каждое воскресенье должно делать христианина носителем света, рядом с которым утихает горечь и другой человек получает возможность поверить в Бога. Участие в Евхаристии не завершает христианского пути, а ставит человека перед выбором: вслед за Христом войти в гефсиманскую тьму чужого страдания или, подобно Иуде, уйти в тьму самозамкнутого одиночества. Литургический пир продолжает себя в служении миру. Поэтому церковная радость не может быть частным религиозным утешением; она должна стать силой, возвращающей надежду тем, кто находится вне храма.

Цикл 1969 года углубляет антропологическую сторону проповеди митрополита Антония. В слове «Воскресение Христово видевше…» пасхальная весть раскрывается через судьбу апостола Петра. Для человека, предавшего Учителя и потерявшего возможность попросить у Него прощения, пустой гроб означает не просто чудо, но возвращение надежды. Христос воскресает и для того, чтобы виновный снова мог встретиться с Ним. В проповеди «Вера в человека» Воплощение истолковывается как Божие свидетельство о человеческом достоинстве. Бог не только любит человека, но верит в возможность его преображения. Здесь звучит одна из самых характерных формул книги: «Любить можно и с какой-то долей, скажем, презрения, свысока. А верить в человека можно только с благоговением». Христианское отношение к ближнему поэтому не ограничивается снисхождением. Оно требует видеть человека в свете того, кем он может стать в Боге, даже если его нынешний облик почти не напоминает икону Творца.

«Нечаянная радость» учит воспринимать жизнь не как право, а как непрестанный дар. Болезнь, телесная немощь или потеря обнаруживают, насколько незамеченными оставались дыхание, движение, хлеб, дружба и человеческая забота. Рассказ о человеке, пришедшем воровать иконы, но встреченном не подозрением, а милосердием и впоследствии ставшем церковным служителем, показывает преобразующую силу доверия. «Заступление Божией Матери» продолжает богородичную тему: Матерь Распятого принимает молитвы тех, чьи грехи сделали Крест необходимым. Ее слава не отделена от Голгофы, а является славой любви, прошедшей через меч страдания и не отказавшейся от людей.

Проповеди 1971 года сосредоточены вокруг неодолимости Церкви, победы Воскресения и присутствия Бога в человеческой немощи. В слове «Церковь неодолима» неодолимость не связывается с исторической мощью, численностью или защищенностью церковных институтов. Церковь непобедима именно потому, что ее последняя сила принадлежит не человеку, а Богу и совершается в немощи. «С нами Бог» раскрывает Вознесение как откровение окончательной славы человеческого призвания: на престоле Божием восседает Христос в человеческой плоти, и потому человек призван не к простому нравственному улучшению, а к приобщению Божественной жизни. В «Победе воскресения» автор различает уже совершившуюся победу Христа над смертью и продолжающееся сопротивление человеческого сердца. Ад разрушен присутствием сошедшего в него Бога, но люди продолжают создавать подобие ада взаимным отлучением, непримиримостью и холодностью. Христианин становится воскресшим человеком лишь тогда, когда любовью входит в страдание ближнего.

«Слово о Божией Матери» показывает, какой ценой дается Ее заступничество: Она молится за тех, ради кого Ее Сын прошел Гефсиманию и Голгофу. «Живое семя» рассказывает о хрупкой человеческой жизни, которая через самоотдачу приобретает силу вечного свидетельства. «Радость встречи» утверждает, что подлинная разлука начинается не с расстояния и даже не со смерти, а с охлаждения сердца; в молитве же живые и умершие встречаются перед Богом, у Которого все живы. В слове на Рождество Богородицы человеческая природа описана как бездонная глубина, которую не способны наполнить ни тварная красота, ни знание, ни земная любовь: она создана для Самого Бога. «Победа вечной жизни» возвращает читателя к опыту смерти, очищающей сознание от мелкого и поверхностного. Крест и Воскресение неразделимы, поскольку именно через кажущееся поражение открывается торжество жизни.

Проповеди сентября 1972 года образуют особенно насыщенный цикл о святости, пастырстве, покаянии и христианском действии. В словах «Святитель» и «Сила Божия в немощи совершается» святитель Петр Московский предстает не властителем, а человеком, принесшим себя Богу и потому получившим способность освящать окружающее. Любовь начинается не там, где привлекательного человека легко любить, а там, где христианин видит другого раненым и обезображенным грехом и все же верит в его преображение. «Господь с нами» и «Тайна приобщенности ко Христу» раскрывают Евхаристию как участие не только в дарах Христа, но и в Его судьбе. Причащаясь Телу и Крови, верующий принимает призвание быть для мира частью Тела, ломимого ради жизни других. В памяти мучеников Адриана и Наталии любовь обнаруживается как сила, превосходящая смерть и делающая человеческую хрупкость носительницей Божией победы.

Краткое слово в день Усекновения главы Иоанна Предтечи говорит о верности, не получающей при жизни видимого подтверждения. Иоанн умирает, не зная результата своего служения, но зная, что иначе поступить невозможно. Эта мысль непосредственно ведет к проповеди «О покаянии». Покаяние понимается не как подавленное самоуничижение, а как поворот от смерти к жизни, совершаемый в ответ на прощение Божие. Особое место занимает учение о прощении, которое не сводится к забвению нанесенной обиды. «Простить означает посмотреть на человека, как он есть, в его грехе, в его невыносимости, какой он есть для нас тяжестью в жизни, и сказать: я тебя понесу, как крест; я тебя донесу до Царствия Божия». Это определение чрезвычайно требовательно: простить значит взять ответственность за слабость другого, оберегать его от падения и не позволить его греху стать последним словом о нем.

В проповеди «О жизни христианской» движение с Фавора в долину человеческого страдания становится образом церковного призвания. Молитвенная радость не должна удерживать ученика вдали от мира; Христос ведет его туда, где находятся болезнь, отчаяние и нужда. Отдать жизнь не всегда значит умереть: часто гораздо труднее годами оставаться свидетелем любви среди безразличия и враждебности. «О благодарности» возвращает тему духовной нищеты. Лишь тот, кто перестал считать жизнь, здоровье, способности и любовь своей собственностью, способен принимать их как дар и отвечать благодарностью. Образ Александра Невского позволяет показать любовь как действие одновременно жертвенное, трезвое и исторически ответственное.

Проповеди 1973–1974 годов развивают экклезиологию служения. В слове на память святителя Николая смерть святого называется рождением в вечность, а память о смерти освобождается от рабского ужаса: помнить о смерти означает спешить сделать добро, пока ближний еще находится рядом. «О призвании христианина» говорит о человеке как храме Святого Духа, призванном к такому единению с Богом, какое Максим Исповедник уподоблял огню, пронизывающему железо. В «Стоянии христианском» святые предстают людьми, прошедшими через страдание и богооставленность, но не обвинившими Бога. Встреча с ближним становится встречей с поврежденной, затоптанной иконой, которую христианин обязан не отвергнуть, а очистить и восстановить.

«Свидетельство о православии» переносит эту ответственность в миссионерское пространство: Православие должно свидетельствовать о себе не культурным превосходством, а качеством преображенной жизни. Проповедь «О Божественной литургии» раскрывает Евхаристию как вхождение всей общины в действие Христа, а не как индивидуальное получение святыни. Слово в память святителя Стефана Сурожского соединяет российскую церковную жизнь с Сурожской епархией, где русская традиция стала духовным домом для англичан, шотландцев, ирландцев и людей иных национальностей. В проповеди «Христос пришел грешных спасти…» звучит резкая критика церковной закрытости. Человек, впервые переступивший порог храма, должен увидеть не осуждающий взгляд знатока правил, а глаза Христа. «Церковь — единственное такое место. Неужели мы это место должны для других закрыть?» — спрашивает проповедник. В «Притче о званых» отказ от Божьего пира объясняется не обязательно явным нечестием: препятствием могут стать собственность, работа, творчество и семейная жизнь, если они превращаются в оправдание отказа от любви. Напротив, недостойный входит в Царство не благодаря заслугам, а благодаря смиренному принятию гостеприимства Божия.

Проповеди 1982 года вновь обращают внимание на почитание святых. «О следовании святым» и слово «Тако да просветится свет ваш пред человеки…» утверждают, что песнопения и церковное прославление бесплодны, если не переходят в подражание. Святые не заслоняют Христа, а делают человека прозрачным для Его света. В проповеди о блудном сыне особенно глубоко раскрывается отцовская любовь. Просьба сына о наследстве равнозначна желанию смерти отца, однако отец принимает этот удар и остается ждать. Возвращение завершается не условным испытанием, а восстановлением одежды, достоинства и доверия. Отец возвращает сыну даже перстень, то есть власть над собственным домом, показывая, что Божие прощение не унижает человека, а восстанавливает его сыновство. В слове на Сретение радость встречи соединяется с предчувствием Креста: Симеон принимает Младенца как спасение мира, но Богородице возвещается меч, который пройдет Ее сердце. Поэтому христианская встреча с Богом никогда не является уходом от чужой боли.

Цикл 1983 года имеет выраженное пастырское и миссионерское звучание. «Плод сеяния Господня» истолковывает русское рассеяние как болезненное, но плодотворное сеяние Православия в мире. В слове о слепом Вартимее духовная слепота обнаруживается в неспособности увидеть присутствующего рядом Христа и собственную нужду в исцелении. «О хранении слова Божия» требует не краткого восторга от услышанной проповеди, а терпеливого взращивания семени. «Слово пастыря» подчеркивает взаимную ответственность духовенства и общины: пастырь формируется вместе со стадом, а церковный народ не может требовать святого пастырства, отказываясь поддерживать его молитвой и собственной верностью. Приветствие митрополита Ростовского Владимира и ответ митрополита Антония документируют живую связь Русской церкви на родине и в зарубежье; здесь особенно отчетливо слышно осознание эмиграции как служения, благодаря которому православная вера была услышана людьми, не принадлежавшими русской культуре.

Проповеди о трех Святителях распределяют три взаимосвязанных измерения богословия: Григорий Богослов учит познанию тайны Бога, Василий Великий — молитвенному предстоянию, Иоанн Златоуст — воплощению веры в общественной и нравственной жизни. В словах «Святые — свет миру» и «Победа Господня» свет понимается не как индивидуальная одаренность, а как присутствие благодати, позволяющее другому найти путь. Царство Божие при этом получает предельно личностное определение: «Царство Божие — это не место, это состояние; это состояние человека или группы людей, для которых Господь безраздельно стал хозяином их жизни, любовью их сердца». Воскресение потому принадлежит не только прошлому: Воскресший жив, и Его победа становится настоящей там, где человек из благодарности перестает жить для себя.

Поздние проповеди придают сборнику историческую завершенность. «Радость Христова», произнесенная в 1987 году, говорит о радости, сохраняющейся не вместо скорби, а внутри нее, потому что Христос входит в человеческую огненную печь и разделяет страдание. Слово 1988 года в память всех святых, в земле Российской просиявших, связано с тысячелетием Крещения Руси. История князя Владимира и святой Ольги становится не поводом для национального самовосхваления, а судом над церковным народом. Митрополит Антоний прямо спрашивает, почему христианская Русь пришла к катастрофе XX века, и отвечает, что христиане заменили подвиг благочестием: посещали храмы, но не воплощали Евангелие в общественной и личной жизни. Этот мотив делает его историческое богословие принципиально нетриумфалистическим.

В слове на Покров Божией Матери 1989 года покровительство Богородицы не истолковывается как обещание земной неуязвимости. Ее покров ведет человека крестным путем, а защита Божия состоит не в избавлении от всякого страдания, но в сохранении верности и способности любить. Проповедь «Прости им, Отче!..» обращается к трагической истории России и призывает не строить будущее на мести. Память о страдании должна стать основанием покаяния и прощения, а не воспроизводства вражды. В слове «Все Евангелие говорит только о любви» богословская программа сборника получает окончательную формулировку: «Все Евангелие, а не только сегодняшнее чтение, говорит нам о любви и ни о чем другом; потому что в сердцевине Евангелия лежит один исторический факт, то есть факт реальный, что в какой-то определенный день нашей человеческой истории Бог, по любви к нам, стал человеком». Символ веры, молитва «Отче наш» и заповеди рассматриваются как суд над человеком, исповедующим Бога любви, но не желающим прощать и делиться. Последняя проповедь основного корпуса, произнесенная накануне интронизации патриарха Алексия II в июне 1990 года, возвращает читателя к теме пастырского креста. Патриаршество описывается не как вершина церковной карьеры, а как положение между молотом и наковальней, принятие на себя боли, сомнений и нужд народа. Поэтому избрание предстоятеля требует от церковной общины не только почтения, но постоянной молитвенной ответственности.

Приложение «Жизнь для меня — Христос…», представляющее речь при получении степени доктора богословия honoris causa Московской духовной академии, служит духовным ключом ко всему сборнику. Здесь митрополит Антоний говорит о проповедническом служении как о внутреннем суде. Проповедник вынужден возвещать святость, которой сам еще не достиг, но не имеет права молчать, видя духовный голод людей. Он определяет христианина как человека, призванного стать живым членом Тела Христова, храмом Духа и присутствием Спасителя в мире. Однако завершает речь не утверждением собственного духовного успеха, а исповеданием: «Господи, прости! Я еще не начал становиться христианином…» Эта фраза раскрывает подлинный тон всей книги. Ее требовательность направлена не сверху вниз; проповедник сам стоит под тем же судом Евангелия, к которому призывает слушателей.

Наибольшую пользу книга принесет пастырям и проповедникам, поскольку показывает, как соединять догматическую содержательность с человеческой конкретностью, не превращая проповедь ни в отвлеченную лекцию, ни в набор назидательных правил. Студенты богословия увидят здесь образец целостного мышления, в котором христология, сотериология, антропология, экклезиология и аскетика не существуют изолированно. Для мирян особенно важна способность автора возвращать привычным словам — Воскресение, покаяние, прощение, Церковь, Евхаристия, святость — их экзистенциальную остроту. Людям, ищущим интеллектуального основания веры, книга показывает внутреннюю связанность христианского учения о Боге и учения о человеке. Исследователям истории Русской церкви сборник интересен также как документ церковного общения эпохи позднего советского периода, отражающий одновременно опыт верующих в СССР, самосознание русской эмиграции и становление православной миссии в Великобритании.

Сильнейшая сторона книги заключается в редком единстве догматической высоты и пастырской человечности. Митрополит Антоний никогда не сводит христианство к нравственному гуманизму: любовь имеет силу лишь потому, что укоренена в Воплощении, Кресте, Воскресении и даре Святого Духа. Но он столь же решительно отвергает догматику, которая не становится образом жизни. Его антропология отличается глубоким уважением к человеческой личности. Даже падший человек остается иконой, пусть изуродованной и затоптанной, а потому требует не презрения, а благоговейной заботы. Особенно ценны его размышления о прощении, вере в человека, духовной нищете, благодарности и ответственности церковной общины за тех, кто еще не нашел пути к Богу. Не менее значима его критика церковного самодовольства: принадлежность к Православию не дает права смотреть на мир свысока, а налагает обязанность явить миру Христа.

Вместе с тем книга не свободна от ограничений, обусловленных прежде всего ее жанром. Это устные проповеди, произнесенные в разные годы и перед различными аудиториями, поэтому в сборнике неизбежно повторяются одни и те же образы, формулы и библейские сюжеты. Темы встречи, света, радости, иконы, немощи и жертвенной любви возвращаются многократно, иногда почти в одинаковом словесном оформлении. Для духовного чтения такая повторяемость может быть плодотворной, но читатель, ожидающий поступательного развития систематического аргумента, почувствует композиционную рыхлость. Некоторые исторические и агиографические примеры приводятся без указания источников, а психологические реконструкции переживаний евангельских персонажей порой выходят за пределы того, что прямо сказано в тексте Писания. Они часто духовно убедительны, но требуют различения между экзегезой и пастырской интерпретацией.

Отдельные богословские формулировки также нуждаются в уточнении. Рассуждая о вопле Христа «Боже Мой, Боже Мой, для чего Ты Меня оставил?», автор говорит о пережитой Спасителем утрате единства с Богом. В контексте всей его христологии ясно, что речь идет о принятом Христом человеческом опыте богооставленности, а не о разрыве ипостасного единства Сына с Отцом, однако без соответствующего догматического пояснения фраза может быть понята неточно. Подобным образом некоторые выражения о заступничестве Богородицы, если изъять их из проповеднического контекста, могут показаться чрезмерными и потребовать ясного соотнесения с единственным посредничеством Христа. Наконец, тезис о том, что все Евангелие говорит «только о любви», обладает огромной духовной силой, но нуждается в оговорке: евангельская любовь не отменяет тем суда, истины, святости, покаяния и послушания, а включает их в себя и раскрывает их подлинный смысл.

Исторические суждения митрополита Антония порой имеют характер пророческого обличения, а не взвешенного церковно-исторического анализа. Его утверждение о том, что трагедия России стала следствием превращения христианства в бытовое благочестие, указывает на реальную духовную проблему, но не исчерпывает сложного комплекса социальных, политических и культурных причин катастрофы. Однако требовать от храмовой проповеди полноты академического исследования было бы несправедливо. Ее задача иная: не распределить историческую вину, а разрушить нравственное самооправдание верующего человека.

Итоговая оценка книги должна быть высокой. «Любовь всепобеждающая» является одним из наиболее цельных свидетельств о пастырском богословии митрополита Антония Сурожского. Ее единство создается не внешней системой, а неизменным движением от Бога, Который отдает Себя, к человеку, призванному ответить такой же самоотдачей. Любовь здесь не устраняет Креста, а принимает его; не закрывает глаза на зло, а борется за спасение пораженного злом человека; не ограничивается церковной средой, а стремится к врагам, неверующим, одиноким и отвергнутым. Воскресение оказывается не только догматом о судьбе Христа, но началом нового способа человеческого существования. Церковь — не убежище избранных, а пространство, где всякий должен встретить взгляд Спасителя. Святость — не недостижимая исключительность, а исполнение человеческого призвания. Покаяние — не уныние, а возвращение к жизни. Пастырство — не власть, а несение потерянной овцы. Поэтому книга обращена к совести каждого читателя одним настойчивым вопросом: может ли человек, встретивший нас, поверить благодаря нам, что Бог есть любовь? Именно этот вопрос, проходящий через все проповеди сборника, делает книгу не только памятником определенной церковной эпохи, но и живым, требовательным словом, сохраняющим свою духовную силу.