Книга митрополита Антония Сурожского «Хаос. Закон. Свобода. Беседы о смыслах», выпущенная издательством «Никея» в 2019 году при участии Фонда «Духовное наследие митрополита Антония Сурожского», занимает особое место в обширном корпусе текстов этого выдающегося православного проповедника XX века. В отличие от многих ранее опубликованных сборников его бесед, обращённых преимущественно к церковной аудитории, к прихожанам лондонского собора или к участникам духовных семинаров, тексты, вошедшие в этот том, были произнесены перед светской, зачастую совершенно нецерковной публикой — перед школьниками и студентами английских колледжей и университетов, перед слушателями радиостанций, перед членами культурных клубов и участниками светских конференций. Именно эта особенность аудитории определяет и метод, и стиль, и внутреннюю логику всей книги: митрополит Антоний, обращаясь к людям, для которых богословский язык мог оказаться чуждым или даже отталкивающим, вынужден был искать иные пути к сердцу слушателя — путь науки, путь литературы, путь личного человеческого опыта, путь простого, но пронзительного рассказа о пережитом. В результате перед читателем разворачивается не систематический богословский трактат, а живая, почти импровизационная мысль человека, который одновременно является учёным по образованию, врачом по призванию, участником войны и движения Сопротивления, монахом по внутреннему выбору и архипастырем по послушанию — и который во всех этих ипостасях остаётся верен одному и тому же вопросу: как обрести целостность бытия в мире, раздираемом между хаосом и порядком, законом и свободой, отчаянием и надеждой.
Исторический и биографический контекст, в котором рождались эти беседы, чрезвычайно важен для их понимания. Митрополит Антоний, в миру Андрей Борисович Блум, родился в 1914 году в семье российского дипломата, детство провёл в Персии, а после революции и последовавших скитаний по Европе его семья осела во Франции, где он пережил нищету, унижение и одиночество эмигрантского существования. Именно в этом опыте изгнания, отчаяния и почти самоубийственного кризиса пятнадцатилетнего подростка, о котором он сам рассказывает в интервью, вошедшем в четвёртую часть книги, коренится вся дальнейшая интонация его проповеди: он говорит не как кабинетный богослов, а как человек, однажды физически ощутивший в комнате присутствие Живого Христа во время чтения Евангелия от Марка и с этого момента выстраивавший всю свою жизнь — медицинское образование в Сорбонне, тайное монашеское пострижение накануне войны, службу военным хирургом, участие в движении Сопротивления, послевоенное священство и, наконец, архиерейское служение в Лондоне — как последовательное развёртывание одного и того же изначального узнавания. Основная богословская и экзистенциальная проблема, которую пытается разрешить автор на протяжении всей книги, может быть сформулирована так: каким образом человек, живущий в мире, где порядок постоянно оборачивается насилием, а хаос — либо разрушением, либо творческой возможностью, может обрести подлинную свободу, не превращающуюся ни в анархию, ни в рабство, и как богословское видение красоты, закона и человеческой личности способно дать ответ на этот вызов, не впадая при этом в благочестивую риторику, оторванную от реальной трагедии человеческого существования. Метод его аргументации принципиально не дедуктивен и не схоластичен: он выстраивает мысль через этимологические разыскания (знаменитый разбор слов «свобода», «freedom», «liberty», восходящих либо к санскритскому корню, означающему «любить», либо к латинскому «libertas», обозначавшему статус свободнорождённого ребёнка, которому ещё предстоит дорасти до подлинной свободы через самообладание), через литературные и научные параллели (Достоевский, Тютчев, Эдгар По, Бертольт Брехт, математик Харди и его апология красоты числа), через личные воспоминания о войне, врачебной практике и лагерном опыте собеседников, и лишь в последнюю очередь — через прямую догматическую формулировку.
Первая часть книги, озаглавленная «От хаоса к красоте», задаёт фундаментальную координатную сетку всего сборника. В беседе «Хаос, гармония и мир порядка», произнесённой в 1976 году, вероятно, в английском городке Барнард-Кастл, митрополит Антоний вводит различение, которое затем прорастает через всю книгу: хаос может быть либо трагическим следствием распада чего-то некогда гармоничного — «разрушенного города, мёртвой цивилизации, блестящего ума на закате своей славы», — либо, напротив, творческим состоянием, предшествующим порядку и полным ожидания того, что из него родится. В качестве эпиграфа он приводит слова Ницше о том, что «для того, чтобы родить звезду, нужно носить в себе хаос», и разворачивает библейское повествование о сотворении мира как рассказ именно о таком, творческом хаосе, из которого творческое слово Божие вызывает бытие «от славы к славе». Важнейшим ходом этой беседы становится критика подчинения как способа справляться с хаосом: автор проводит резкую границу между подчинением, основанным на способности к принуждению, и авторитетом, который определяется способностью к убеждению, — и показывает, что отношения Бога с творением строятся именно на авторитете и призыве, а не на порабощении, потому что «между хаосом и гармонией, которые идут рука об руку и принадлежат к миру веры, надежды, любви и становления, пролегает опасный, убийственный мир искусственного порядка, подчинения — мир, в котором замораживают океан, чтобы он больше не представлял никакой опасности». Эта метафора замороженного океана становится одним из самых ярких образов всей книги: она указывает на то, что мнимая безопасность, достигаемая ценой подавления живой стихии, оборачивается смертью самой жизни.
Следующая беседа, «Закон временный и вечный», прочитанная в 1971 году в Университете Вестфилда в рамках именных лекций по богословию, углубляет эту мысль применительно к различению ветхозаветного и новозаветного понимания закона. Митрополит Антоний, откровенно признающийся, что не является ни юристом, ни профессиональным богословом, а врачом по образованию, тем не менее выстраивает тонкое различение между справедливостью распределяющей, основанной на воздаянии и награде, и справедливостью более глубокой, которая начинается с признания за другим права быть тем, кто он есть, даже когда это связано с риском. Здесь звучит один из самых сильных личных рассказов книги — история русской эмигрантки, оказавшейся в советской тюрьме после революции, которая во время ночного допроса внезапно увидела в своём мучителе не врага, но такого же пленника исторической трагедии, как она сама, и улыбнулась ему — акт, который автор называет «предельной справедливостью». Из этой истории вырастает центральный тезис беседы о том, что подлинная свобода принципиально отличается от бунтарского понимания свободы как беспрепятственного своеволия: «Свобода — это отношения любви, воспитание в нас хозяев собственной жизни, то есть реализация нашей истинной сущности». Разбирая этимологию слова «свобода» через латинское «libertas» (обозначавшее изначально статус свободнорождённого ребёнка, которому ещё предстояло дорасти до подлинной свободы через дисциплину самообладания) и через общий индоевропейский корень слова freedom, восходящий к значению «любить», автор приходит к тому пониманию, которое пронизывает всю книгу: подлинная свобода есть не своеволие, а зрелость в отношениях любви и доверия.
Беседа «Есть ли в выборе свобода?», произнесённая в Пушкинском клубе в 1968 году, доводит эту логику до парадоксального, но глубоко продуманного вывода: сама возможность равнодушного выбора между добром и злом, между жизнью и смертью, есть не признак свободы, а свидетельство повреждённости человеческой природы, поскольку здоровый организм, как и здоровое общество, не может беспристрастно выбирать между цельностью и распадом. Здесь митрополит Антоний вступает в неявный диалог с классической либеральной концепцией свободы воли, показывая, что подлинная свобода не тождественна нейтральности выбора, а тождественна способности безошибочно устремляться к добру — так, как это происходит в акте любви, когда человек, увидев красоту и глубину другого, уже не может относиться к нему безразлично.
Центральное место в первой части занимает пространная беседа «Богословие красоты», прочитанная в 1976 году в Христианском центре деловых встреч Хай-Ли и разделённая на две части. Здесь митрополит Антоний с почти детской непосредственностью признаётся, что искал определение красоты в Британской энциклопедии и не нашёл его, обнаружив вместо этого лишь полторы страницы мелким шрифтом в немецком трактате по метафизике, — и делает из этого факта далеко идущий культурно-исторический вывод о том, что современная цивилизация свела красоту к чисто субъективному переживанию, лишённому объективной основы. Разбирая эстетику Эдгара По, требовавшего соразмерности красоты человеческому масштабу, автор возражает ему указанием на то, что подлинная красота нередко превосходит человека и вызывает трепет — как гроза, как море, как горы, — и именно эта несоразмерность, эта встреча с тем, что больше нас, заставляет человека перерасти собственную ограниченность. Формулируя, пожалуй, самую афористичную мысль всей книги, он утверждает: «Антоним красоты — не уродство, а бессмыслица, так же как антоним истины — не ошибка, а ложь». Эта формула переводит эстетику из области субъективного вкуса в область смысла и объективного познания: красота, по мысли автора, есть «функция знания», притом знания не отвлечённо-рассудочного, а созерцательного, приобщающего. Именно поэтому танец способен стать молитвой (рассказ о балерине, чей танец смерти был воспринят богословом Никосом Ниссиотисом как несомненный религиозный опыт), а математическая формула — свидетельством о трансцендентном порядке бытия (обращение к очерку математика Харди и к драматической судьбе диссидента-математика Игоря Шафаревича). Во второй части этой беседы автор поднимает труднейший богословский вопрос о происхождении зла и грехопадения ангелов, предлагая объяснение, согласно которому падение произошло не через привнесение зла извне и не через необъяснимое превращение добра во зло, а через отказ творения продолжать динамическое восхождение «от славы к славе», через соблазн остановиться, зафиксировать достигнутую красоту вместо того, чтобы вновь и вновь совлекать её ради дальнейшего возрастания — тема, перекликающаяся здесь с гётевским Фаустом и его роковым «Остановись, мгновенье».
Завершает первую часть беседа «Зачем Бог сотворил мир», произнесённая на конференции в Бродстерсе в 1963 году, — вероятно, наиболее систематически выстроенный богословский текст сборника. Здесь развивается учение о творении из абсолютного «ничто», принципиально отличного от простой пустоты, и о том парадоксе, что человек одновременно полностью зависим от Бога и, в силу самого акта творения из небытия, независим от Него в том смысле, что не связан с Богом отношениями природной необходимости или родства, а потому обретает подлинное достоинство именно в силу того, что Бог возжелал его существования свободным актом любви, а не по нужде. Отсюда рождается парадоксальное прочтение заповеди блаженства о нищих духом: подлинная нищета человека, не обладающего решительно ничем — даже собственным телом и разумом, — оборачивается не поводом к отчаянию, а источником непрестанной радости, поскольку означает, что каждое мгновение существования есть новый, ничем не заслуженный дар Божественной любви.
Вторая часть книги, «Человек и его опыт», переносит акцент с космологической и этической проблематики на психологическую и антропологическую. Доклад «Дух и психика, или Парадокс душевной стабильности», прочитанный на конференции англиканских капелланов в 1978 году и впоследствии опубликованный в бюллетене Sensation, содержит одну из самых смелых мыслей всей книги, идущую вразрез с современными представлениями о духовном здоровье как о психологическом равновесии: ссылаясь на святителя Василия Великого, утверждавшего, что слабое здоровье может быть «великим достоянием» для духовной жизни, и на преподобного Исаака Сирина, писавшего, что совершенное душевное равновесие возможно лишь для того, кто ещё не вступил на путь духовного делания, либо для того, кто уже прошёл его до конца, митрополит Антоний настаивает на принципиальном различении между психическим и духовным планами человеческого бытия. Святость, по его убеждению, не есть вершина психологической зрелости, но качественно иная реальность — приобщённость Богу, сходящему к человеку, а не постепенное природное восхождение человека к божественному. Беседа «О мистицизме и мистическом опыте», прочитанная в 1967 году в Центральной школе искусства и дизайна в Лондоне, проводит различение между подлинным мистическим опытом и наркотическим или психологически спровоцированным переживанием: последнее эгоцентрично, скоротечно и не может быть разделено с другими, тогда как подлинная встреча с Богом преображает человека настолько, что он оказывается готов — по примеру святого Макария Египетского — добровольно оставить блаженство созерцания ради жертвенной любви к тем, кто ещё не обрёл этого знания. Беседа «Пилигримы и туристы, или Как попасть в авангард Царствия Небесного», прочитанная в 1990 году, одна из последних по времени создания в этом сборнике, содержит богатый автобиографический материал о скитаниях автора по миру — от Персии через Курдистан, Индию, Египет, Гибралтар, Испанию, Австрию и Югославию до окончательного оседания во Франции, а затем в Англии, — и на этом материале строит различение между пилигримом, бродягой и туристом: подлинный христианин, по мысли автора, есть «авангард Царства Небесного», посланный в мир не для стороннего наблюдения, а для полной, деятельной ответственности за его судьбу, при сохранении внутренней непринадлежности этому миру. Завершающая часть, «Итак, кто я?», ставит вопрос личной идентичности через притчу о сфинксе и Эдипе и через два ярких клинических случая из врачебной практики автора — пациента, отождествлявшего собственное существование исключительно с внешними вещами и обстоятельствами, и умирающего друга, который, утратив всё внешнее, впервые в жизни ощутил себя по-настоящему живым, — иллюстрируя тезис о том, что подлинное бытие личности коренится не в обладании, а в отношениях любви с Богом и людьми.
Третья часть, «Бог и человечество», разворачивает христологическую и литургическую проблематику. Рождественская беседа «Воплощение: зачем Бог стал человеком?» строит пронзительную параллель между евангельским рассказом об отвергнутых в Вифлееме Марии и Иосифе и повседневным человеческим равнодушием к чужому страданию, а также содержит краткий, но исключительно ёмкий очерк богословия Креста как предельного акта солидарности Бога с богооставленностью человека — тема, которая в диалоге с интервьюером в конце беседы получает неожиданное развитие через личные военные воспоминания автора и через размышление о справедливости, милосердии и запрете на ненависть даже к мучителю. Беседа «Прости, я пришёл как попрошайка: что стоит за нашей молитвой», прочитанная перед студентами Кембриджа в 1982 году, представляет собой едва ли не самый практически-духовный текст сборника: отталкиваясь от наблюдения, что молитва никогда не бывает нейтральной и либо обращена к Богу, либо, при внутренней лживости, невольно свидетельствует об ином, автор через автобиографический эпизод о собственном примирении с обидчиком в юности показывает, как слова молитвы Господней способны стать судом над лицемерием кающегося и подлинным инструментом внутреннего преображения. Наконец, обширная беседа «О поклонении: кому и зачем», обращённая к капелланам в 1989 году, содержит трогательный рассказ о старом французском крестьянине из прихода святого Иоанна Вианнея, который на вопрос, чем он занят, часами сидя в храме, отвечал: «Я гляжу на Него, Он глядит на меня, и нам хорошо вместе», — образ, который становится камертоном всего понимания богослужения как живой встречи, а не формального исполнения обряда.
Четвёртая часть, «Время жизни», меняет жанр повествования: это два развёрнутых интервью — радиобеседа с журналистом Робертом Ки на Би-би-си в 1970 году под названием «Я всегда чувствовал, что победа есть» и интервью для журнала Profile 1980 года «Не останется ничего, кроме истины», — в которых автор впервые для широкой аудитории связно излагает биографию своего духовного пути от занятий естественными науками в Сорбонне через военную хирургию, движение Сопротивления и тайное монашеское пострижение до архиерейского служения в Англии. Именно здесь находится, пожалуй, наиболее личное и потому наиболее убедительное свидетельство о примирении науки и веры: рассказ о том, как сомнение, будучи неотъемлемым инструментом научного познания, вовсе не противоречит вере, а составляет с ней внутреннее родство, поскольку и в науке, и в богословии подлинное сомнение направлено не против реальности как таковой, а против несовершенства наших о ней представлений.
Аудитория, которой адресована эта книга и которой она способна принести наибольшую пользу, определяется прежде всего той двойственностью, о которой уже шла речь: перед нами тексты, произнесённые для нецерковных или полуцерковных слушателей, а потому они в равной мере подходят как воцерковлённому читателю, ищущему более глубокого, интеллектуально насыщенного богословского языка, так и человеку, находящемуся вне церковной ограды, но не чуждому серьёзным вопросам о смысле существования, о природе свободы и о соотношении науки и веры. Преподаватели богословия и пастыри, работающие со студенческой и университетской средой, найдут здесь образец того, как говорить о вере на языке, понятном светски образованному собеседнику, не поступаясь при этом догматической глубиной. Психологи и психотерапевты, в особенности работающие в русле христиански ориентированной психологии, обнаружат в беседе о духе и психике редкую по смелости попытку удержать различение между душевным здоровьем и духовной зрелостью, не впадая при этом ни в психологизацию духовной жизни, ни в её пренебрежительное обесценивание. Наконец, читатели, интересующиеся историей русской эмиграции и личной биографией одного из наиболее ярких церковных деятелей XX века, найдут в четвёртой части книги ценнейший автобиографический материал, изложенный самим автором с редкой откровенностью и без тени самолюбования.
Критический анализ книги следует начать с её несомненных достоинств. Прежде всего поражает интеллектуальная честность автора, никогда не боящегося признать пределы собственного знания — будь то в области права, богословской систематики или искусствоведения, — и превращающего эту скромность в риторический приём, располагающий слушателя к доверию. Исключительной силой обладает метод, при котором богословская мысль вырастает не из отвлечённой дедукции, а из живого, зачастую драматического человеческого опыта: истории военных лет, врачебной практики, эмиграции и личных духовных кризисов придают текстам достоверность, недостижимую для чисто теоретического богословствования. Особого внимания заслуживает языковое чутьё автора, его постоянное обращение к этимологии как к инструменту богословского мышления — приём, позволяющий вскрыть исторически стёршиеся смысловые пласты привычных понятий, таких как свобода, справедливость, послушание, дисциплина, и вернуть им первоначальную глубину. Наконец, нельзя не отметить редкое умение сочетать бескомпромиссную требовательность богословской мысли (утверждение о том, что равнодушие в выборе есть повреждённость, а не свобода, звучит достаточно сурово для современного слушателя, привыкшего к терпимой относительности) с глубочайшим милосердием к конкретному человеку, что особенно ярко проявляется в рассуждениях о недопустимости осуждения ближнего и о справедливости как признании за другим права быть собой.
Вместе с тем книга не свободна и от определённых ограничений, которые честный критический разбор обязан отметить. Прежде всего следует сказать о композиционной неоднородности сборника: поскольку тексты представляют собой расшифровки устных бесед, произнесённых на протяжении почти тридцати лет и в самых различных обстоятельствах — от университетской лекции до радиоинтервью, — книге присуща известная фрагментарность и повторяемость отдельных мотивов и даже целых пассажей (так, этимологический разбор слова «свобода» практически дословно повторяется в нескольких беседах), что могло бы быть более тщательно отредактировано составителями. Далее, некоторые богословские построения автора, при всей их пастырской убедительности, оставляют пространство для дискуссии с точки зрения строгой догматической традиции: так, предложенное объяснение падения ангелов через метафору творческого «застывания» на достигнутой ступени славы представляет собой скорее богословскую гипотезу, чем святоотеческое учение, и сам автор честно называет её лишь одним из возможных прочтений. Аналогично, тезис о том, что равнодушный, беспристрастный выбор между добром и злом свидетельствует о повреждённости природы, хотя и глубоко укоренён в патристической антропологии, в изложении митрополита Антония порой звучит настолько категорично, что рискует быть прочитанным как отрицание самой человеческой свободы воли в её философски-классическом понимании, и требует от читателя дополнительного богословского контекста, чтобы не быть истолкованным превратно. Наконец, ряд острых политических и социальных суждений автора — о цензуре, о ненависти к врагу на войне, о советской действительности, — при всей их пастырской мудрости и личной выстраданности, отражают, естественно, конкретно-исторический контекст 1970–1980-х годов и требуют от современного читателя способности отделять вечное содержание мысли от её исторически обусловленной оболочки.
Подводя итог, следует признать, что «Хаос. Закон. Свобода» представляет собой заметное и во многом уникальное явление в русскоязычной публикации наследия митрополита Антония Сурожского: книга не просто добавляет ещё один сборник проповедей к уже обширному корпусу его текстов, но раскрывает малоизвестную грань его дара — способность говорить о предельных вопросах бытия языком, одинаково доступным и церковному, и светскому уму, не жертвуя при этом ни глубиной богословской мысли, ни живой конкретностью личного свидетельства. Как справедливо замечает во вступительном слове к книге писатель Евгений Водолазкин, дар митрополита Антония заключался именно в том редком соединении старческой мудрости со свежестью детского удивления перед бытием, которое делало повседневность удивительной, а невероятное — закономерным; и настоящий сборник бесед о хаосе, законе и свободе служит одним из наиболее убедительных подтверждений этой оценки.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!