Антоний - Пробуждение к новой жизни

Книга митрополита Антония Сурожского «Пробуждение к новой жизни. Беседы на Евангелие от Марка» занимает особое место среди наследия владыки уже самим способом своего возникновения. Это не трактат, написанный за письменным столом, и не курс лекций, читанный студентам духовной академии, а расшифровка цикла устных бесед, звучавших в эфире радио «Свобода» в программе «Не хлебом единым», которую митрополит Антоний вёл вместе с Аленой Кожевниковой. Уже в предисловии Кожевникова сообщает обстоятельство, определяющее судьбу всей книги: цикл был задуман как последовательное, глава за главой, чтение Евангелия от Марка, но оборвался, когда руководство радиостанции сочло религиозную программу более не нужной в стране, где Церковь перестала быть гонимой. Отсюда та особая, почти пронзительная незавершённость издания: беседы доходят до начала пятой–шестой глав Евангелия от Марка и обрываются на эпизоде хождения апостолов по два, так и не достигнув ни исцеления кровоточивой, ни Преображения, ни, тем более, повествования о Страстях и Воскресении, которое для самого евангелиста Марка, по общему убеждению новозаветной науки, является смысловым и композиционным центром всего текста. Читатель невольно ощущает это как утрату, но одновременно и как красноречивое свидетельство подлинности жанра: перед нами не завершённая система, а живой, оборванный на полуслове разговор, в котором сохраняется вся интонация устной проповеди – её паузы, повторы, отступления и внезапные автобиографические признания.

Исторический и биографический контекст книги неотделим от личности автора. Андрей Борисович Блум, в монашестве Антоний, родился в 1914 году в семье российского дипломата, детство провёл в Персии и в эмигрантской Европе, окончил медицинский факультет Сорбонны, был хирургом французской армии и участником антифашистского подполья, тайно принёс монашеские обеты ещё до пострига, после войны был рукоположен и направлен на служение в Лондон, где в течение нескольких десятилетий возглавлял Сурожскую епархию и стал одним из наиболее известных православных проповедников XX века на Западе. Эта биография не случайный факт для понимания книги: медицинский, хирургический и военный опыт автора то и дело прорывается в толковании евангельского текста, придавая ему ту конкретность и трезвость, которая отличает беседы владыки Антония от отвлечённого богословствования. Существенно и то, что беседы транслировались именно на русскоязычную аудиторию, для которой – в силу советского опыта государственного атеизма – Евангелие зачастую было либо вовсе неизвестным текстом, либо текстом, воспринимаемым сквозь призму подозрительности и культурного отчуждения. Главный вызов, на который отвечает автор, состоит поэтому не в разрешении экзегетических трудностей текста как таковых, а в том, чтобы вернуть современному, сформированному секулярной культурой слушателю саму возможность личной, экзистенциальной встречи с евангельским словом. Метод, избранный митрополитом Антонием, – это метод не систематической историко-критической экзегезы, а духовно-опытного, почти исповедального прочтения: каждый эпизод Евангелия он разворачивает не как исторический документ, подлежащий филологическому анализу, а как слово, обращённое лично к слушателю здесь и сейчас, и подкрепляет это прочтение собственными пастырскими, врачебными и биографическими примерами, а также обильными перекрёстными ссылками на другие места Священного Писания, на святых отцов, на русскую литературу – Достоевского, Некрасова.

Стоит отдельно задержаться на самом историческом парадоксе, породившем эту книгу, поскольку он проливает свет на скрытую полемическую задачу автора. Программа «Не хлебом единым» была частью большой традиции религиозного вещания на Советский Союз, которое десятилетиями оставалось едва ли не единственным каналом живой проповеди для миллионов слушателей по ту сторону железного занавеса; когда же радиостанция вслед за самим бюро переместилась из Лондона в Москву, естественно было ожидать, что религиозное слово, наконец получившее возможность звучать открыто, только упрочит своё положение. Вместо этого именно в момент формального обретения Церковью свободы программа была признана избыточной, как будто свобода исповедания веры, будучи узаконенной, снимала и саму потребность в живом, некатехизаторском разговоре о смысле евангельского текста. Этот парадокс – redemption через прекращение вещания – придаёт всей книге дополнительное трагическое измерение: то, что начиналось как ответ на многолетнее духовное голодание аудитории, оказалось прервано именно тогда, когда голод, казалось бы, должен был удовлетворяться беспрепятственно. Митрополит Антоний, впрочем, не мог, разумеется, предвидеть этого исхода, когда только приступал к циклу, и потому сама книга лишена всякой полемической рефлексии по этому поводу – о нём говорит только предисловие Кожевниковой, тогда как основной текст сохраняет спокойную, вневременную интонацию бесед, обращённых, по замыслу автора, к любому слушателю в любую эпоху.

Логика построения книги в целом совпадает с последовательностью самого евангельского текста, но начинается она с введения, посвящённого не тексту Евангелия, а вопросу о том, как вообще следует его читать. Здесь важна личная нота: митрополит Антоний рассказывает, что стал верующим именно благодаря Евангелию от Марка, которое он прочёл четырнадцатилетним подростком, «молодым дикарём», как он сам себя называет, и что это чтение «перевернуло» его душу. Эта автобиографическая деталь не случайна: она задаёт герменевтический ключ ко всей книге – Евангелие должно читаться не как памятник культуры, а как весть, требующая личного, экзистенциального ответа. Дальнейшие практические советы – читать в одиночестве вдумчиво и неспешно, не бояться мест, вызывающих внутреннее сопротивление, дать слову время прорасти, подобно семени, брошенному в почву, а затем делиться прочитанным в небольшой группе единомышленников, предваряя обсуждение общей молитвой и молчанием, – обнаруживают явную преемственность по отношению к традиции внимательного, молитвенного чтения Писания, восходящей у православных авторов к практике святителя Феофана Затворника, на которого автор прямо ссылается. Здесь же формулируется и общее богословское основание всей книги: Евангелие от Марка выбрано автором не по критериям научной приоритетности текста (хотя он и упоминает, что это, по всей видимости, самое раннее из четырёх Евангелий, написанное около 70 года по Р. Х. в Риме для христиан из язычников на основе свидетельства апостола Петра), а по личному, глубоко пережитому созвучию: лаконичный, безыскусный, стремительный слог евангелиста, его любовь к слову «тотчас», по мнению автора, лучше всего передаёт живое присутствие Христа.

Существенно, что во введении автор не ограничивается рекомендациями для индивидуального чтения, но подробно останавливается на технике группового изучения Евангелия, превращая, по сути, эту часть книги в небольшое самостоятельное практическое руководство. Он советует собираться небольшими группами по четыре–восемь человек, предварительно прочитав дома выбранный отрывок, начинать встречу с общей молитвы и достаточно продолжительного молчания, чтобы «вмолчаться в собственную тишину», затем читать отрывок вслух – негромко, сдержанно, благоговейно, – и лишь после этого переходить к обсуждению, причём ведущий должен не отвечать на вопросы, которые, как ему кажется, могли возникнуть у других, а честно формулировать собственное недоумение, ожидая отклика от тех, кто пережил нечто похожее или у кого есть соответствующий духовный опыт. Такой метод – в котором совмещены элементы святоотеческой практики умного чтения Писания, психологической работы группы поддержки и подлинно соборного богословствования, где, по слову автора, «брат, братом укрепляемый, – как гора Сион, не подвигнется вовек», – составляет, возможно, наиболее оригинальный практический вклад книги, поскольку он предлагает не отвлечённую теорию герменевтики, а конкретный, воспроизводимый в любом приходе или домашней общине способ совместного возрастания в понимании евангельского текста.

Первая, самая обширная часть бесед охватывает первые две главы Евангелия от Марка – от проповеди Иоанна Крестителя и Крещения Господня до спора о посте и субботе. Уже здесь заявлена ключевая для автора тема боговоплощения как события, меняющего само представление о Боге: не только Творец и Промыслитель, но Тот, Кто, восприняв человеческую плоть, сделался нам «своим, родным», Кто разделил всю тяжесть падшего мира, а не просто предоставил человеку свободу и затем судил его за её злоупотребление. Именно из этого убеждения рождается одна из самых характерных и смелых формулировок книги: «Бога, Который на Себя берет такую судьбу, Который готов так заплатить за то, что Он нам дал бытие и свободу, – да, можно уважать». Это не богословский трактат об оправдании путей Божиих, а личное, почти дерзкое разрешение того недоумения, которое, по признанию автора, редко кто решается произнести вслух: почему тварное существо должно отвечать за дар бытия и свободы, которого оно не просило. Далее в этой же части подробно разбирается исцеление расслабленного, принесённого через раскрытую кровлю, и здесь автор делает акцент на несводимости духовного расстройства к чисто телесной немощи: Христос не спрашивает расслабленного о вере, а прямо отпускает ему грехи, ибо, по слову автора, причина болезни коренится в глубинах человеческого духа. Отсюда и знаменитая фраза, обращённая к книжникам и, через них, ко всякому самоправедному сердцу: «не здоровые имеют нужду во враче, но больные… Я пришел призвать не праведников, но грешников к покаянию». В связи с этим эпизодом раскрывается и история призвания мытаря Левия–Матфея, которую автор использует, чтобы поставить перед слушателем нелёгкий вопрос о цене следования за Христом и о том, вправе ли христианин гнушаться «подонками людскими», вспоминая здесь и собственный опыт тюремного служения в Англии. Раздел о посте разворачивается вокруг обширной цитаты из пророка Исайи о посте, угодном Богу, и завершается формулой, которая проходит через всю книгу лейтмотивом и вновь возникает в связи со спором о срывании колосьев в субботу: «суббота для человека, a не человек для субботы». Эта формула служит автору универсальным герменевтическим принципом для прочтения всего церковного законодательства – не как самоцельного набора предписаний, а как средства возрастания человека к богоуподоблению. Примечательно, что рассуждение о посте автор строит не как отвлечённую полемику с ветхозаветным законничеством вообще, а как прямое обращение к современной ему церковной практике, замечая, что и в наши дни встречаются люди, чья нравственная жизнь сомнительна, но которые тщательно соблюдают все предписанные Церковью посты, полагая, что этим уже заслуживают благоволение Божие; развёрнутая цитата из пятьдесят восьмой главы пророка Исайи о посте, угодном Богу, – разрешении оков неправды, освобождении угнетённых, разделении хлеба с голодным – служит здесь не украшением речи, а прямым нравственным вызовом, адресованным именно тем слушателям, для которых пост уже стал привычной, но выхолощенной формой благочестия.

Вторая часть бесед, соответствующая третьей главе Евангелия от Марка, вводит тему конфликта Христа с религиозными вождями и открывается размышлением об исцелении сухорукого и о гневе Христовом. Автор ставит здесь тонкий богословский вопрос о природе праведного гнева, отделяя его от греховного раздражения ссылкой на Послание к Ефесянам, и вводит важное для всей книги различение между грехом и грешником: «Зло в человеке – это раненность грехом… Жалко человека, и вместе с тем непримиримо осуждается его поступок». Именно в этом разделе находится пространное отступление о трагедии Входа Господня в Иерусалим, о недоразумении между народными чаяниями земного царства и подлинным, кротким и жертвенным Царством, которое приносит Христос, – отступление, вставленное как бы вне строгой последовательности изложения, но органично продолжающее тему отвергнутого Мессии. Далее следует рассказ об избрании двенадцати апостолов, снабжённый экскурсом в педагогику Христову – в то, с каким долготерпением Он воспитывал Своих учеников, наглядно и неоднократно демонстрировавших полное непонимание Его слов вплоть до Воскресения, а также богословское разъяснение вопроса о братьях Христовых, в котором автор со всей ясностью излагает православное учение о приснодевстве Богоматери. Кульминацией этой части служит эпизод обвинения Христа в изгнании бесов силою веельзевула и учение о хуле на Духа Святого, которое автор толкует не как некий формальный грех, караемый автоматически, а как сознательное, вопреки внутреннему знанию правды, отвержение добра, узнанного как добро, – урок, который он немедленно обращает в сторону слушателя: всякий раз, когда мы отказываемся признать правоту человека лишь потому, что он «не наш», «не ходит с нами», мы совершаем ту же хулу, только в более тонкой, менее заметной форме.

Третья часть, посвящённая притчам четвёртой главы, содержит, пожалуй, наиболее развёрнутое во всей книге теоретическое рассуждение – о самой природе притчи как литературной и духовной формы. Автор настаивает, что притча не есть иллюстрация для непонятливых, но многогранный рассказ, понимание которого зависит от внутренней зрелости слушающего, поскольку, как он формулирует это древним присловьем, «подобное подобным познается». В этом контексте он разворачивает пространное размышление о любви Христа к природе, замечая, что Спаситель смотрит на творение не утилитарным взглядом земледельца, а взглядом художника, различающего в нём премудрость Божию, – рассуждение, неожиданно перерастающее в размышление об экологической ответственности человека, что для устного богословского слова 1990-х годов является чертой весьма примечательной и опережающей время. Толкование притчи о сеятеле строится вокруг мысли, что различные виды почвы – это не типы людей, обречённых или избранных раз и навсегда, а переменные состояния одной и той же души, способной в разные моменты быть то каменистой, то тернистой, то доброй землёй. Здесь же встречаем один из самых личных и запоминающихся эпизодов книги – историю о плачущей четырнадцатилетней ученице парижской гимназии, которой автор когда-то сказал два слова: «Не отчаивайся никогда!» – и которая четверть века спустя нашла его, чтобы сказать, что эти слова определили её жизнь. Именно из подобных эпизодов вырастает афористическая формула автора о верности пережитому опыту веры: «Восторг не должен в нас умереть, как огонь умирает и оставляет за собой пепел; восторг должен превратиться в серьезную восприимчивость того, что мы слышали, и верность не только тому, что мы слышали, но и тому, как мы сами отозвались на услышанное». Раздел завершается толкованием усмирения бури на Тивериадском море, которое автор прочитывает не как обетование избавления от жизненных бурь, а как призыв к вере, способной проходить сквозь них, не требуя от Бога немедленного устранения всякой трудности.

Последняя, обозначенная в оглавлении как «Дополнение», часть книги посвящена началу пятой главы Евангелия от Марка – исцелению гадаринского бесноватого и воскрешению дочери Иаира, с кратким выходом в начало шестой главы, к посланию апостолов по двое. Именно здесь автор предлагает, вероятно, самое психологически проникновенное толкование во всей книге: имя «легион», данное бесам в одержимом, он переносит на внутреннюю жизнь всякого читателя – «А в нас что сидит? Сколько мелких чертенят, сколько мелких бесов нами владеют: зависть, и ревность, и сладострастие, и трусость, и ложь, и жадность…» – превращая драматический, почти инфернальный евангельский эпизод в инструмент трезвого самоиспытания. Рассказ о воскрешении дочери Иаира даёт автору повод для одного из самых пронзительных личных свидетельств книги – о собственном горе после кончины матери, которую он не мог оплакать в предпасхальные дни, будучи ответственным за пасхальную радость своего прихода, и о том, как незнакомая девочка, принёсшая цветок, «сыграла роль плакальщицы» и разомкнула его окаменевшее от горя сердце. Этот эпизод, поставленный рядом с библейским рассказом о наёмных плакальщицах, органично соединяет ветхозаветный обычай, святоотеческое понимание смерти как сна и личный пастырский опыт автора, создавая ту особую многослойность, которая характерна для лучших страниц книги. Завершается издание кратким жизнеописанием автора, написанным в лаконичном, справочном тоне, разительно контрастирующем с исповедальной интонацией самих бесед; примечательно, что и сама эта краткая справка отмечает, что большая часть богословского наследия владыки Антония состоит именно из подобных записей его устных проповедей и бесед, а не из специально написанных трактатов, – так что рассматриваемая книга оказывается не исключением, а типичным образцом того способа, каким формировалось всё его наследие, дошедшее до русского читателя по большей части через магнитофонные записи, а затем и радиоэфир, прежде чем обрести форму печатного текста.

Читая эту книгу последовательно, нетрудно заметить несколько сквозных цитат из глубины Ветхого и Нового Завета, которые автор вплетает в ткань своих рассуждений с такой органичностью, что они начинают восприниматься как лейтмотивы всего цикла: слова пророка Исайи об истинном посте, слова апостола Павла о новых мехах для нового вина, обетование «Я всё творю новым» из Апокалипсиса, к которому автор возвращается неоднократно, и уже упомянутая формула о субботе, данной для человека. Эти повторяющиеся отсылки не производят впечатления небрежности или недостатка материала – напротив, они выполняют функцию, характерную именно для устной, проповеднической речи, в которой ключевые истины должны звучать снова и снова, чтобы укорениться в сознании слушателя, а не быть усвоенными как единократно сообщённая информация.

Что касается адресата этой книги, то она едва ли предназначена для узкого круга специалистов по библеистике, ищущих текстологического или историко-критического анализа синоптической проблемы, источниковедения или redaction criticism – ничего подобного здесь читатель не найдёт, да автор и не ставил перед собой такой задачи. Наибольшую пользу из этой книги извлекут, во-первых, миряне, впервые или заново открывающие для себя Евангелие и нуждающиеся не столько в информации о тексте, сколько в живом примере того, как этот текст может быть услышан личностно и экзистенциально; во-вторых, руководители и участники приходских групп по изучению Священного Писания, поскольку сама книга представляет собой готовый и убедительный образец именно такого группового чтения, каким его описывает автор во введении; в-третьих, пастыри и проповедники, которые найдут здесь не столько экзегетический материал для собственных проповедей, сколько модель гомилетического метода – умения соединять святоотеческую традицию, личный пастырский опыт и внимательное сострадание к слушателю; и, наконец, люди, переживающие горе, сомнение или духовный кризис, для которых личные свидетельства автора о собственных потерях и колебаниях могут послужить утешением большим, чем отвлечённое богословское рассуждение. Студенты богословских школ, специализирующиеся на новозаветной экзегетике в строгом академическом смысле, вероятно, обратятся скорее к другим источникам, но и для них книга сохраняет ценность как классический образец русской православной пастырской герменевтики второй половины XX века. Особую категорию читателей составляют также те, кто несёт служение в местах лишения свободы, в больницах, в хосписах или в иной форме пастырской и социальной работы с людьми на грани отчаяния: обращение автора к собственному опыту тюремного капелланства в Англии, к разговорам с осуждёнными, к военно-хирургической практике на фронте придаёт книге прикладную, почти методическую ценность для тех, кто ищет не общих утешительных слов, а конкретного языка, которым можно говорить о вине, страдании и надежде с людьми, оказавшимися в предельных обстоятельствах. Наконец, нельзя не отметить, что книга будет небесполезна и человеку, стоящему вне церковной ограды, но искренне вопрошающему о смысле христианской вести: интонация автора настолько свободна от обличительного пафоса и настолько внимательна к реальным возражениям неверующего или сомневающегося собеседника, что книга вполне может послужить своего рода введением в христианство для читателя, у которого пока нет никакого предварительного доверия к церковному языку.

Сильные стороны этого труда следует искать прежде всего в его подлинности и внутренней цельности. Митрополит Антоний не претендует на систематическое богословие и не скрывает устного происхождения своих бесед, но именно эта незащищённость перед аудиторией придаёт его слову ту убедительность, которой часто недостаёт более отточенным письменным текстам. Его дар состоит в способности удерживать внимание слушателя не риторическими приёмами, а конкретностью примеров, взятых из врачебной, военной и пастырской практики, и в редком умении вплетать личный опыт в толкование текста, не превращая при этом проповедь в автобиографию: каждый личный эпизод у него служит раскрытию смысла евангельского слова, а не самолюбованию рассказчика. Заслуживает высокой оценки и богословская смелость автора в трактовке трудных мест – он не обходит стороной ни вопрос о гневе Христовом, ни вопрос о хуле на Духа Святого, ни драматический эпизод с гадаринскими бесами и погибшим стадом свиней, предлагая по каждому из этих мест нетривиальное, психологически и духовно точное истолкование. Немаловажным достоинством является и широта культурного кругозора автора, свободно обращающегося к Достоевскому, Некрасову, к образу художника и земледельца, смотрящих на одно и то же поле разными глазами, – это придаёт беседам ту интеллектуальную открытость, благодаря которой книга остаётся интересной не только воцерковлённому, но и светски образованному читателю. Стоит отметить и педагогическую последовательность автора в обращении с трудными этическими вопросами: он не позволяет себе дешёвого морализаторства даже там, где материал располагал бы к нему, – например, в истории со священником, забросившим семью ради прихода, автор не читает нотацию о неправильно расставленных приоритетах, а рассказывает историю до конца, вплоть до неожиданного пастырского плода такого решения, оставляя слушателю самому сделать вывод. Точно так же в рассуждении о немецком хирурге и раненом пленном, отказавшемся от анестезии, автор не спешит осудить жестокость персонажа, но использует его циничные слова как повод для точного психологического наблюдения о природе богохульства, рождающегося из непереносимой боли, а не из холодного расчёта. Эта готовность оставлять нравственную сложность неразрешённой, не подгоняя её под заранее заданный вывод, отличает лучшие страницы книги от жанра благочестивого назидания, к которому легко могла бы соскользнуть подобная устная проповедь.

Вместе с тем справедливость требует указать и на ограничения этого труда, вытекающие в значительной степени из самой природы жанра и обстоятельств его создания. Прежде всего, книга представляет собой оборванный на середине замысел: цикл бесед, задуманный как последовательное прочтение всего Евангелия от Марка, был прекращён внешними обстоятельствами задолго до своего завершения, и потому читатель лишён самого главного – толкования Страстей, Креста и Воскресения, того смыслового центра, вокруг которого выстроено всё повествование евангелиста Марка и к которому сам автор неоднократно, но лишь мимоходом, отсылает читателя цитатой возгласа оставленности на Кресте. Эта незавершённость оставляет ощущение недосказанности, которое невозможно поставить в вину автору, но которое неизбежно снижает целостность книги как самостоятельного богословского высказывания. Далее, поскольку метод автора принципиально не историко-критический, а духовно-опытный, ряд утверждений – о датировке и адресате Евангелия от Марка, об авторстве и его связи с апостолом Петром, о характере притчей – принимается как устоявшееся церковное предание без обсуждения альтернативных точек зрения современной новозаветной науки; читателю, ищущему диалога с исторической критикой текста, эта сторона покажется недостаточно проработанной. Устная природа бесед приводит и к некоторым композиционным издержкам: отдельные темы – в частности, формула о субботе для человека или тема хулы на Духа Святого – повторяются в разных беседах почти дословно, что вполне уместно в живой речи, обращённой к разным слушателям в разное время, но при чтении подряд, в книжном формате, порой создаёт впечатление некоторой рыхлости композиции. Наконец, можно отметить, что в некоторых местах, особенно там, где автор говорит об отношениях в браке, о священническом служении или о социальных пороках современного общества, суждения даются достаточно категорично и умозрительно, без должного учёта многообразия конкретных жизненных ситуаций, – эта черта в целом свойственна пастырскому, увещевательному жанру бесед, но именно поэтому от неё нельзя ожидать той взвешенности, которая была бы уместна в систематическом нравственном богословии. Можно указать и на то, что автобиографический метод, составляющий главную силу книги, одновременно является источником её наиболее уязвимого места: почти все личные примеры автора почерпнуты из его собственного, весьма специфического опыта – опыта врача, военного хирурга, эмигранта, тюремного священника и главы небольшой, но интеллектуально насыщенной русской диаспоры в Великобритании, – и потому далеко не всегда без остатка переносимы на повседневную жизнь того слушателя, для которого, собственно, и создавался цикл: жителя постсоветской России девяностых годов, чей опыт войны, лишения, эмиграции и пастырского попечения был совершенно иным. Автор, впрочем, отчасти сознаёт эту дистанцию и старается преодолевать её обращением к общечеловеческим, а не узко биографическим ситуациям – горю, сомнению, соблазну, зависти, – но проницательный читатель не может не заметить, что сама достоверность и конкретность примеров, столь ценимая нами как достоинство, порождена именно уникальностью личного пути автора и потому в буквальном смысле неповторима, а значит, с трудом поддаётся прямому подражанию теми, кто хотел бы усвоить не только содержание, но и самый метод его проповеди.

В итоге перед нами книга, чья ценность определяется не полнотой и не строгостью научного аппарата, а глубиной личного, выстраданного опыта встречи с евангельским словом, опыта, который митрополит Антоний Сурожский сумел передать так, что даже случайный и оборванный внешними обстоятельствами радиоцикл превратился в самостоятельное, живое и по сей день не утратившее своей внутренней силы свидетельство о том, что значит действительно, а не номинально, читать Евангелие.