Антоний Сурожский - Таинство любви

Книга митрополита Антония Сурожского «Таинство любви. Беседы о христианском браке», представленная в издании 2021 года, восходит к тексту, впервые оформленному издательством «Сатисъ» в 1994 году. По своей жанровой природе это не систематический трактат о таинстве Брака и не учебное пособие по каноническому праву, а развернутая пастырско-богословская беседа, дополненная ответами на вопросы о семейной жизни, разводе, совместной молитве и аборте. Поэтому искать в ней строгого разделения на главы, полного обзора святоотеческих источников или последовательного изложения всех аспектов православного учения о браке было бы неверно. Ее внутренняя структура определяется движением живой устной мысли: от опыта человеческой любви автор переходит к христианской антропологии, от нее — к библейским образам брака, затем к подробному истолкованию обручения и венчания, после чего обращается к отдельным пастырским проблемам. Исторический контекст книги обозначен самим автором уже в первых строках: он говорит о мире, законом которого стали разъединенность, противопоставление людей и напряженность между общественными группами и народами. Главный вызов, на который отвечает митрополит Антоний, заключается поэтому не только в кризисе семьи как социального института, но прежде всего в распаде способности человека к подлинному единству. Брак рассматривается им как наиболее конкретное и одновременно наиболее таинственное преодоление этой раздробленности.

Основной метод автора можно определить как соединение экзистенциально-персоналистического размышления, библейской типологии и литургического богословия. Митрополит Антоний редко начинает с отвлеченного догматического определения. Он исходит из узнаваемого человеческого опыта: изумления перед другим, тишины между близкими людьми, способности давать и принимать, ревности к прошлому супруга, боли измены, надежды на прощение. Затем этот опыт освещается учением о человеке как образе Божием и, наконец, вводится в пространство церковного таинства, где кольцо, свеча, венец, общая чаша и троекратное шествие раскрывают духовную глубину происходящего. Такой подход позволяет автору обращаться одновременно к верующим и неверующим. Первым он предлагает заново осмыслить знакомый обряд, который нередко воспринимается как торжественное религиозное украшение свадьбы; вторым показывает, что древняя церковная символика содержит серьезное знание о достоинстве личности, верности, свободе, жертвенности и надежде. В центре всей аргументации находится убеждение, что таинство не накладывается извне на естественную человеческую любовь, а раскрывает ее предельное призвание: любовь должна стать не обладанием другим, а вхождением в его жизнь с благоговением, ответственностью и готовностью нести его судьбу.

Исходная формула книги намеренно проста и афористична: «Брак — чудо на земле». За этой фразой стоит целая богословская антропология. Чудо брака состоит не в романтической исключительности чувства и не в общественном признании союза, а в том, что два самостоятельных человеческих лица, не переставая быть собой, начинают осуществлять единую жизнь. В мире, где человек легко превращает себя в самодовлеющую единицу, где интересы, вкусы и жизненные проекты становятся основанием для изоляции, любовь нарушает логику индивидуализма. Автор употребляет смелое выражение: двое становятся «одной личностью», «одной личностью в двух лицах». Его мысль понятна: брачная любовь рождает не механическую сумму двух существований, а новое единство, обладающее общей памятью, общей ответственностью, общей надеждой и общей судьбой. При этом подобная формула требует осторожного истолкования. Митрополит Антоний не проповедует растворение личности одного супруга в другом; напротив, все дальнейшее изложение показывает, что единство возможно только при глубоком уважении к тайне и неповторимости каждого. Речь идет не об уничтожении различий, а об их преображении в общение.

Чтобы понять природу такого единства, автор прежде всего очищает понятие любви от бытовой размытости. Одним и тем же словом люди обозначают отношение к Богу, родителям, супругу, детям, развлечениям и предметам потребления. В результате любовь незаметно начинает пониматься как удовольствие, получаемое от объекта. Митрополит Антоний возражает против такого сведения любви к приятному эмоциональному состоянию: «Любовь — удивительное чувство, но оно не только чувство, оно — состояние всего существа». Ее начало он видит в способности прозреть глубину другого человека. Любящий не просто замечает достоинства, внешнюю привлекательность, ум или душевную совместимость; он воспринимает другого целостно, подобно тому как воспринимается красота музыки или произведения искусства. Это восприятие рождает изумление и молчание, а не стремление немедленно оценить, использовать или подчинить. Поэтому тайна любви начинается там, где человек смотрит на другого без желания им обладать, властвовать над ним или воспользоваться его дарами.

Эта мысль получает богословское основание в учении об образе Божием. Видеть человека глазами любви означает видеть в нем икону, то есть не только совокупность наличных психологических качеств, но замысел Божий, который может быть затемнен, поврежден и даже почти неузнаваем, однако не уничтожен. Особенно выразительно сравнение человека с картиной великого мастера, испорченной временем, небрежностью или злобой. Перед такой картиной можно сосредоточиться на повреждениях, а можно увидеть сохранившуюся красоту и посвятить себя ее восстановлению. Любящий видит и то и другое. Поэтому «любовь реалистична до конца»: она не идеализирует человека и не закрывает глаза на зло, но отказывается отождествить личность с ее ранами, грехами и уродующими поступками. В ней соединяются ликование о неповторимой красоте другого и страдание из-за того, что эта красота искажена. Это одна из важнейших идей книги. Любовь противопоставляется не критическому зрению, а безразличию и осуждению. Она видит больше, чем холодная объективность, потому что различает не только то, чем человек стал, но и то, чем он может быть перед Богом.

От созерцания личности автор переходит к общению. Он вспоминает тишину, возникающую между близкими людьми, когда разговор постепенно прекращается, внешние звуки отступают и присутствующие обнаруживают, что слова больше не нужны. В таком молчании не стираются личностные границы, но открывается глубина взаимной причастности. Это описание важно для всего дальнейшего богословия брака: подлинное единство не создается непрерывным обсуждением отношений, эмоциональной интенсивностью или физической близостью. Оно вызревает на уровне общего бытия, где каждый способен находиться рядом с другим без требования постоянно подтверждать свою любовь. Телесное соединение рассматривается в этой перспективе не как исходная точка, а как полнота уже созревшего духовного и душевного единства. Лишь когда два человека стали едины сердцем, умом и духом, телесная близость перестает быть жадным обладанием или пассивной уступкой и приобретает таинственный смысл. Автор сопоставляет ее, с необходимой оговоркой о различии уровней, с Евхаристией: как причащение означает реальное соединение верующего со Христом, так брачная близость выражает и осуществляет единство супругов, относящихся друг к другу как к святыне.

Следующий поворот мысли выводит брачную любовь в эсхатологическое измерение. В Священном Писании окончательное единение Бога и творения изображается как брак Агнца. Этот образ позволяет увидеть в браке не только частное человеческое счастье, но знамение грядущего преодоления всякой розни. Однако Агнец — это закланная жертва, а потому брачная радость неотделима от креста. Невеста Агнца следует за Возлюбленным не только на пир, но и в страдание. В этом соединении торжества и трагизма раскрывается характерная для митрополита Антония формула «крестной ликующей любви»: любовь ликует, потому что единство реально; она крестна, потому что принимает другого и общую судьбу не только в благополучии. Именно здесь автор сопоставляет брак и монашество как два лика одной Церкви. Монах отказывается от исключительной супружеской близости не ради презрения к миру и не ради эмоциональной безопасности, а ради всеобъемлющей любви к Богу и страдающему человечеству. Приведенный рассказ о валаамском послушнике, который считал себя неготовым к постригу, поскольку еще не научился всем сердцем плакать над горем мира, показывает, что подлинное монашество и подлинный брак имеют один корень: выход человека из самозамкнутости.

Объединяющей добродетелью брака и монашества становится надежда. Автор отличает ее от оптимистической мечты. Надежда рождается не из отрицания трагизма, а из уже пережитого опыта света, который сияет во тьме. В браке надежда означает веру в то, что любовь способна выдержать время, перемены, разочарования и внутреннюю поврежденность человека. Так книга переходит от идеального образа к кризису современной семьи. Митрополит Антоний различает союзы, основанные преимущественно на физическом или психологическом притяжении, и браки, в которых супруги соединены общим призванием и желанием вместе «творить жизнь». В первом случае двое ищут взаимного удовлетворения; во втором они стоят не только лицом к лицу, но и плечом к плечу, обращаясь к общей задаче. Христианский брак отличается не тем, что исключает телесную радость или душевную совместимость, а тем, что включает их в движение к Царству Божию. Поэтому брак не является статическим состоянием, достигнутым в день венчания; он представляет собой строительство, путь и непрерывное возрастание.

Отсюда становится понятным интерес автора к богослужебному символу. Обряд венчания для него не является религиозной регистрацией уже состоявшегося союза. Символ, в отличие от определения, не замыкает смысл, а указывает за свои пределы. Отражение неба в воде заставляет поднять взгляд к небу; так и видимое действие богослужения открывает невидимую реальность. Церковный чин сохраняет накопленный веками опыт любви, радости, страдания и верности. Его можно читать как богословский текст, обращенный не только к церковному человеку. Такое понимание определяет вторую половину книги: автор фактически проводит читателя через последовательность обручения и венчания, останавливаясь на каждом значимом образе и переводя язык обряда в язык человеческого существования.

Подготовкой к этому литургическому разбору становится анализ трех сторон любви: способности давать, принимать и жертвовать собой. Здесь звучит одна из самых резких диагностических фраз книги: «Мы все думаем, будто знаем, что такое любовь, и умеем любить. На самом деле очень часто мы умеем только лакомиться человеческими отношениями». Даяние может быть скрытой формой самоутверждения, когда благодетель наслаждается собственной значительностью и ставит принимающего в зависимое положение. Поэтому давать по любви — значит забывать о себе и не требовать, чтобы дар стал доказательством превосходства дающего. Но и принимать можно только тогда, когда есть доверие к любви дарящего; благодеяние, исходящее от человека, в чью любовь не верят, переживается как унижение. Приведенное наставление Венсана де Поля о том, что служителю потребуется вся любовь его сердца, чтобы бедные смогли простить ему благодеяния, придает размышлению социальную и пастырскую глубину.

Еще труднее третье измерение — жертвенность, понимаемая как способность отойти в сторону ради полноты жизни любимого. Автор особенно предостерегает от ревности к прошлому супруга. Любящий иногда хочет, чтобы жизнь другого началась лишь с момента их встречи, а прежняя дружба, воспоминания и внутренний опыт исчезли. Однако человек приходит в брак со всей своей историей, и уважение к нему включает благоговение перед теми областями прошлого, в которых супруг не участвовал. Любовь не требует права владеть всей памятью другого. Она оберегает его тайну. Здесь в рассуждение входит понятие взаимной веры: первоначальное прозрение красоты другого со временем может потускнеть, но вера хранит уверенность, что однажды увиденная глубина была реальной. Супруг продолжает относиться к человеку не только в соответствии с тем, что видит в данный момент, но и в соответствии с открывшейся ему истиной о личности.

Тема веры естественно приводит к чину обручения. Просьба о «твердой вере» означает не только религиозную веру в Бога, но доверие и верность супругов. Образцом становится отец из притчи о блудном сыне, который не допрашивает вернувшегося, не требует предварительных доказательств исправления и не позволяет ему отказаться от сыновнего достоинства. Митрополит Антоний переносит этот образ на брак: даже после ссоры, ухода или неверности возвращающийся должен встретить раскрытые объятия. Смысл этого рассуждения не в обесценивании измены, а в убеждении, что любовь способна видеть человека глубже его падения. Он формулирует парадокс: человек любим не потому, что достоин любви; он может научиться быть достойным, потому что любим. Бог избирает Церковь как чистую деву не потому, что церковное сообщество эмпирически безгрешно, а потому, что видит его будущую красоту и призывает к ней. Так и супруг призван любить другого, по словам автора, «не за его добродетели, а несмотря на то, что он несовершенен».

Далее подробно истолковываются действия обручения. Его древнее совершение в притворе указывало на подготовительный характер этого этапа. Свечи означают свет и чистоту намерения; каждение жениха и невесты выражает почитание в них живого образа Божия. Начальный возглас благословляет Бога за само чудо встречи двух людей в раздробленном мире. Молитвы о мире, спасении, единомыслии и вере напоминают, что зарождающееся единство хрупко и будет постоянно испытываться жизнью. Упоминание Исаака и Ревекки позволяет поставить вопрос о богоизбранности встречи: достаточно ли внешней привлекательности и совпадения вкусов или супруги способны принять друг друга как врученный Богом дар и призвание? Обмен кольцами истолковывается через древнее значение перстня-печати. Передать кольцо означало доверить другому честь, имущество и саму жизнь. Троекратность обмена подчеркивает обдуманность и окончательность решения, противопоставляя брачный обет мгновенному движению чувства.

Перед переходом к венцам автор раскрывает понятия совершенной любви и целомудрия. Совершенная любовь определяется словами тринадцатой главы Первого послания к Коринфянам: она долготерпит, милосердствует, не ищет своего, всему верит, всего надеется и никогда не перестает. Митрополит Антоний толкует эти свойства не как поэтическое украшение свадебной церемонии, а как программу борьбы. Любовь продолжает существовать и тогда, когда перестает быть взаимной; меняется лишь форма ее переживания — ликование может стать состраданием и болью. Целомудрие также выводится за пределы узкой сексуальной проблематики. Оно означает способность видеть в другом вложенную Богом красоту и «с мудростью хранить цельность своей души и души другого человека». Поэтому целомудрие не противоположно брачной телесности, а составляет ее основание: оно исключает потребительскую жадность и превращает физическую близость в благоговейное завершение личностного единства.

Венцы раскрываются сразу в нескольких измерениях. Они являются венцами праздничной радости, поскольку свадьба свидетельствует о победе единства над разделением. Одновременно это царские венцы: новая семья становится самостоятельным и ответственным субъектом, обладающим собственным голосом и свободой. Наконец, это венцы мученичества, причем греческое понятие martyria истолковывается прежде всего как свидетельство. Супруги призваны всей жизнью свидетельствовать, что верная любовь возможна и способна преодолевать трудности. Страдание не объявляется самостоятельной ценностью, но признается неизбежной ценой верности истине любви. Тем самым венчание оказывается не награждением за уже достигнутую гармонию, а посвящением на подвиг, который еще предстоит совершить.

Особенно значимо толкование чтения из Послания к Ефесянам. Митрополит Антоний решительно отвергает его использование для оправдания мужского деспотизма. Муж называется главой не в силу биологического пола и не ради получения власти, а потому, что должен являть образ Христа, отдавшего Себя за Церковь. Его первенство есть первенство жертвы, ответственности, защиты и самоотдачи. Если мужчина не являет такой любви, он не может ссылаться на апостольский текст как на основание безусловного послушания. Жена уподобляется Церкви как Невесте Агнца, свободно отвечающей на любовь Христа и следующей за Ним даже к кресту. Автор стремится показать взаимность отношений: героическая отдача мужа вызывает столь же свободную и жертвенную любовь жены. Это толкование имеет несомненную пастырскую ценность, поскольку перемещает центр текста с власти на крест, хотя сама символическая асимметрия муж — Христос и жена — Церковь остается и требует дальнейшего богословского осмысления.

Евангельское чтение о браке в Кане Галилейской становится кульминацией рассуждения. Автор видит в бедной деревенской свадьбе образ человеческой жизни, жаждущей не опьянения, а радости, дружбы, тепла и освобождения от тяжести повседневности. Недостаток вина означает истощение человеческих ресурсов: наступает момент, когда супруги сказали друг другу все слова, исчерпали первоначальную эмоциональную новизну и обнаружили серость обыденности. Разговор Христа с Матерью истолковывается как переход от естественной материнской связи к исповеданию веры. Богородица не доказывает Своих прав на Сына, а говорит служителям: «Что бы Он вам ни сказал — сделайте». Ее вера открывает пространство для чуда. Главный урок Каны состоит поэтому не в обещании бесконечного эмоционального праздника, а в призыве предоставить Богу место в истощившейся человеческой любви. Обычная вода жизни может стать вином, если супруги научатся слышать и исполнять слово Христово.

После Евангелия следуют молитва «Отче наш», общая чаша и шествие вокруг аналоя. Молитва Господня включает новобрачных в сыновнее отношение Христа к Отцу и напоминает, что брак начинается не только как союз двоих, но как церковная жизнь. Общая чаша сохраняет память о древней связи венчания с Евхаристией и одновременно символизирует общую судьбу: «пить чашу до дна» означает принять не отдельные приятные эпизоды, а всю жизнь другого. Троекратное обхождение аналоя выражает полноту и окончательность выбора. В центре шествия находится Евангелие — слово Божие и образ Самого Христа; священник с крестом идет впереди, указывая одновременно на путь страдания и победы. Завершающие молитвы о долгой жизни, добрых детях, вере и земном благополучии показывают, что христианство не презирает простые человеческие блага. Но эти блага должны стать основанием щедрости: получившие от Бога достаток призваны делиться с находящимися в душевной или телесной нужде.

Дополнение с ответами на вопросы расширяет перспективу основной беседы. Семья называется малой церковью не в декоративном смысле, а потому, что в ней должны присутствовать основные черты церковной любви: единство, взаимная жертва, доверие, прощение и ответственность. При этом митрополит Антоний делает неожиданно сильный акцент на счастье. Христианская семья, по его убеждению, прежде всего должна быть счастливой, иначе она становится аргументом против веры: наблюдатель вправе спросить, почему присутствие Бога приводит лишь к подавленности, постоянному напряжению и принесению домашних в жертву внешнему служению. Автор протестует против ситуации, когда один член семьи лишает близких радости и заботы ради помощи посторонним. Жертва допустима лишь как общее свободное решение, а не как навязанная одним человеком аскеза для остальных. Это замечание особенно ценно, поскольку корректирует религиозный активизм и возвращает служение к ответственности за тех, кто непосредственно доверен человеку.

В рассуждении о разводе звучит одновременно строгость и милосердие. Развод определяется как одна из величайших трагедий, конец не только любви, но и надежды на общую жизнь. Его причины автор связывает с незрелостью вступающих в брак, убеждением, что первоначальная радость сохранится сама собой, и поверхностностью чувства, не выдерживающего давления обстоятельств. Православное допущение развода объясняется не признанием его нормальной возможностью, а трезвым учетом человеческого жестокосердия. Особенно примечательно, что ответственность возлагается не только на супругов. Церковь, венчающая формально крещеных, но духовно неподготовленных людей, и община, не показывающая молодым живого примера «крестной ликующей любви», также причастны к катастрофе. Автор требует не прекращения венчаний, а воспитания зрелости примером семей, духовенства и всей церковной среды. Разведенным необходимо не просто получить разрешение на новый союз, а пройти путь внутреннего взращивания, чтобы не повторить прежнюю незрелость.

Ответ о семейной молитве отличается честной сдержанностью: митрополит Антоний прямо признает отсутствие личного опыта такой молитвы. Он советует соединять общую молитву с отдельным предстоянием каждого перед Богом, поскольку у членов семьи различаются ритм, внимание и внутренняя мера. Если молиться только вместе, может возникнуть усредненный темп, в котором никто не достигает глубины. Необходимой подготовкой становится молчание в Божием присутствии: из внутренней суеты человек способен произносить молитвенные слова, но не всегда способен молиться. Эта небольшая часть логически возвращает читателя к началу книги, где подлинное единство также рождалось из тишины, не уничтожающей личностного своеобразия.

Наиболее проблематичным разделом дополнения является ответ об аборте. Автор последовательно исходит из святости человеческой жизни с момента зачатия и называет преднамеренное ее прекращение убийством. Он обращает внимание на противоречие общества, одновременно провозглашающего достоинство жизни и узаконивающего аборт, говорит о необратимости совершенного и необходимости покаяния, которое должно принести плод и исключить повторение. Вместе с тем тон этого ответа существенно жестче и менее диалогичен, чем тон основной беседы. В нем встречаются стигматизирующие определения детей с тяжелыми нарушениями развития и допускается аборт по причине предполагаемой уродливости плода, что само по себе плохо согласуется с провозглашенной безусловной ценностью человеческой личности. Почти не рассматриваются угроза жизни матери, насилие, принуждение, социальная уязвимость, медицинская неопределенность и пастырская помощь женщине, оказавшейся в кризисе. Поэтому данный фрагмент следует читать как резкое частное пастырское высказывание автора, а не как исчерпывающее изложение православной биоэтики.

Наибольшую пользу книга принесет нескольким пересекающимся аудиториям. Молодым людям, готовящимся к браку, она поможет перейти от представления о венчании как о красивой церемонии к пониманию обета, общей судьбы и духовной ответственности. Супругам с опытом семейной жизни она предлагает язык для осмысления обыденности, охлаждения чувств, ревности, взаимного доверия и способности вновь увидеть скрытую красоту другого. Священнослужителям и приходским наставникам труд полезен как образец подготовки к венчанию: автор показывает, как говорить о высокой догматике через понятные человеческие переживания и как читать последование таинства не формально, а пастырски. Студентам богословия книга открывает связь антропологии, экклезиологии, эсхатологии и литургики, хотя для академического изучения потребуется дополнение святоотеческими, историко-литургическими и каноническими исследованиями. Наконец, неверующий или сомневающийся читатель может найти здесь серьезную философию личности, в которой любовь означает не эмоциональное потребление, а признание другого существом, обладающим вечным достоинством.

Главная сила труда заключается в редком соединении духовной высоты и человеческой конкретности. Митрополит Антоний избегает как сентиментальной идеализации брака, так и сухого морализма. Он признает поврежденность человека, возможность измены, охлаждения и развода, но отказывается считать грех окончательной истиной о личности. Его понимание любви глубоко христоцентрично: любить означает видеть, как видит Бог, хранить надежду, когда видимая красота померкла, и быть готовым платить за единство собственной жизнью. Не менее существенно литургическое достоинство книги. Чин венчания перестает быть последовательностью непонятных молитв и предстает целостной драмой: признание образа Божия, обещание доверия, царственное призвание, мученическое свидетельство, общая чаша и путь вокруг Христа. Автор также убедительно разоблачает властное истолкование послания к Ефесянам, напоминает об ответственности церковной общины за семейные крушения и отстаивает радость как необходимый плод присутствия Бога в доме.

Литературная сила книги связана с устным происхождением текста. Повторы, обращения к слушателю, бытовые примеры, риторические вопросы и яркие аналогии создают ощущение личной беседы. Автор не столько доказывает тезисы формально, сколько учит видеть. Образ поврежденной иконы, отражения неба в воде, поля с росой, загорающегося в лучах солнца, кольца-печати и чаши судьбы запоминается лучше отвлеченных формулировок. Однако та же особенность порождает первую группу недостатков. Аргументация иногда остается ассоциативной; патристические ссылки даются неопределенно — «один из отцов Церкви» — без имен и текстов; сообщение о древней евангельской рукописи не сопровождается достаточным источниковедческим разъяснением; некоторые исторические обобщения о древнем браке, семейном суверенитете и различиях между православным Востоком и христианским Западом требуют уточнения. Для пастырской беседы это допустимо, но в академическом труде потребовались бы точные ссылки и различение догматического учения, литургической символики, исторического обычая и личной интерпретации.

Определенного дополнения требует и антропология супружеского единства. Выражения об «одной личности в двух лицах» прекрасно передают глубину общения, но при буквальном понимании могут затушевать неустранимую отдельность и свободу супругов. Здоровый брак предполагает не только единство, но и границы, право на собственную внутреннюю жизнь, ответственность каждого за свои поступки и невозможность одного человека «спасти» другого без его свободного участия. Образ восстановления поврежденной иконы способен вдохновлять на терпение, но может также породить опасную установку, будто супруг обязан бесконечно терпеть разрушительное поведение ради исцеления виновного. Особенно осторожно следует воспринимать призыв без вопросов принять вернувшегося после измены. Евангельское прощение не исключает правды, покаяния, восстановления доверия и защиты пострадавшего. Книга почти не говорит о домашнем насилии, зависимости, манипуляции и ситуациях, где сохранение совместного проживания угрожает человеку или детям. В современном пастырском применении ее призыв к безусловной любви необходимо соединять с ясным учением о свободе, безопасности и ответственности.

Не до конца преодолена и традиционная гендерная асимметрия. Автор радикально очищает понятие главенства от господства и определяет его как самопожертвование по образу Христа, что является несомненным достоинством. Тем не менее роли мужа и жены остаются распределенными по устойчивой схеме, а взаимное главенство в служении, разнообразие реальных семейных даров и личная субъектность женщины раскрыты слабее. Недостает также обсуждения повседневных механизмов семейной жизни: разрешения конфликтов, финансовой ответственности, воспитания детей, бесплодия, усыновления, психических заболеваний, сексуальных трудностей и отношения к планированию семьи. Автор дает фундаментальную духовную перспективу, но редко переводит ее в конкретную практику принятия решений. Поэтому книга особенно плодотворна не как самодостаточное руководство, а как основание для дальнейшей беседы с пастырем, психологом, врачом и зрелым церковным сообществом.

В конечном счете «Таинство любви» следует оценить как выдающееся пастырско-богословское свидетельство о браке, а не как исчерпывающую энциклопедию семейной этики. Его центральное достижение состоит в возвращении браку онтологической серьезности. Брак здесь не средство избежать одиночества, не санкционированное удовлетворение потребностей, не договор о совместном быте и даже не только школа нравственного совершенствования. Он является местом, где личность учится видеть другую личность перед лицом Бога, где свобода становится верностью, телесность — благоговейным общением, радость — благодарностью, страдание — свидетельством, а общая жизнь — знамением Царства. Митрополит Антоний не обещает супругам бесконечной легкости; он предлагает нечто большее — возможность превратить всю жизнь, включая ее усталость, будни, ошибки и раны, в путь к единству, которое не поглощает человека, а открывает его вечное достоинство. Именно это сочетание требовательности и надежды делает книгу долговечной и объясняет, почему ее стоит читать не только накануне венчания, но и спустя годы семейной жизни, когда первоначальное вино иссякло и особенно необходимо вновь услышать евангельский призыв предоставить Богу место среди обыкновенной воды человеческого существования.