Аранд - Исповедание упования - Вопросы лютеранской идентичности

Книга Чарльза П. Аранда «Исповедание упования. Вопросы лютеранской идентичности» представляет собой не систематическое изложение содержания Книги согласия и не традиционный комментарий к отдельным лютеранским символическим текстам, а обстоятельное историко-богословское исследование того, как эти тексты понимались, принимались, ограничивались, переосмыслялись и применялись различными направлениями американского лютеранства. Английское издание вышло в 1995 году под названием Testing the Boundaries: Windows to Lutheran Identity, то есть буквально «Испытывая границы: окна в лютеранскую идентичность», тогда как русский заголовок, заимствующий библейское выражение из Евр. 10:23, придает труду более положительное исповедальное звучание. Оба названия по-своему точно передают замысел автора. Речь идет и о границах — о том, где заканчивается допустимое разнообразие и начинается утрата конфессиональной определенности, — и об исповедании упования, поскольку для Аранда вероисповедание является не архивным памятником церковной полемики, а публичным свидетельством Церкви о Божием обетовании во Христе. Уже этим книга заявляет свою основную тему: идентичность христианской общины невозможно сохранить ни с помощью одного исторического самосознания, ни посредством организационной преемственности, если Церковь перестает ясно сознавать, что именно она верует, чему учит и что исповедует.

Исторический контекст исследования образован почти двумя столетиями существования лютеранства в Соединенных Штатах. Переселенцы из Германии, Скандинавии и других европейских стран оказывались в обществе, принципиально отличавшемся от прежнего мира территориальных и государственных церквей. Здесь не было единой государственной конфессиональной системы, зато существовали религиозный рынок, добровольный принцип церковной принадлежности, конкуренция деноминаций, пробужденческие движения, рационализм, индивидуализм и стремление к межпротестантскому сотрудничеству. В то же время европейское конфессиональное возрождение XIX века, вызванное реакцией на Просвещение и на унионистскую политику Прусского государства, привезло в Америку новое внимание к лютеранским символическим книгам. Американскому лютеранству пришлось решать задачу, актуальную далеко за пределами его собственной истории: как сохранить наследие Реформации в иной культуре, не превратив верность традиции ни в этническую ностальгию, ни в механическое повторение старых формул. Напряжение между приспособлением и преемственностью, миссионерской открытостью и догматической определенностью, церковным единством и конфессиональными границами становится движущей силой всей книги.

Основную проблему Аранд вводит посредством образа амнезии. Человек, утративший память, не знает, кто он, откуда пришел и куда должен направляться; подобным образом и «“духовная амнезия” Церкви» лишает ее способности ответственно говорить и действовать в мире. Эта метафора не является простым риторическим украшением. Она задает авторскую концепцию церковной идентичности как единства памяти, веры и миссии. Прошлое необходимо Церкви не ради прошлого как такового, а потому, что без памяти она становится пленницей господствующей культуры. Однако память не должна быть пассивным хранением документов: наследие, как гласит приведенное в посвящении изречение Гёте, необходимо сделать своим, чтобы им пользоваться. Поэтому Аранд исследует не только то, какие символы признавали разные синоды, но и то, какую функцию они им приписывали, каким образом подписывались под ними, как применяли их внутри церковного учительства и как использовали во внешних отношениях с другими христианскими общинами. Его метод можно определить как сравнительную историю богословской рецепции: идеи раскрываются через судьбы синодов, дискуссии богословов, изменения церковных конституций, формулы рукоположения и попытки межцерковного объединения. Автор удачно формулирует исходную аксиому: если история христианства является историей толкования Писания, то «история лютеранства в Америке представляет собой историю толкования лютеранских Вероисповеданий».

Теоретическим каркасом книги служит различение двух взаимосвязанных характеристик вероисповеданий. С одной стороны, они являются историческими документами, возникшими в конкретных политических, философских, языковых и церковных обстоятельствах. Их авторы отвечали на определенные споры XVI века, пользовались понятиями своей эпохи и разделяли некоторые ее ограничения. С другой стороны, эти документы претендуют на верное изложение библейского учения, а следовательно, обладают нормативным значением не только для своего времени. Первую характеристику Аранд называет горизонтальной, вторую — вертикальной; соответствующее напряжение он описывает как взаимодействие полюса актуальности и полюса преемственности. Если историческая обусловленность абсолютизируется, содержание исповедания становится относительным, а Церковь оказывается беззащитной перед очередным интеллектуальным поветрием. Если же библейская нормативность понимается без учета исторического характера языка, Церковь рискует получить омертвевшую доктрину и будет лишь повторять ответы прошлого, не умея исповедовать истину в новых обстоятельствах. Важнейшая заслуга автора состоит в том, что он не предлагает устранить это напряжение. Он показывает, что зрелая конфессиональная герменевтика должна сохранять обе стороны: историчность документа и непреходящую истинность исповедуемого им Евангелия.

Первая часть книги посвящена конфессиональному возрождению XIX века и четырем моделям отношения к лютеранскому наследию. В первой главе вероисповедания рассматриваются как основание протестантского согласия. Центральной фигурой здесь является Сэмюэл Саймон Шмукер, стремившийся создать специфически американское лютеранство, освобожденное от европейских богословских конфликтов. В условиях пробужденчества и межденоминационного сотрудничества он считал доктринальные особенности препятствием для миссии и единства. В «Синодальной платформе» Шмукер пытался очистить Аугсбургское вероисповедание от тех положений, которые представлялись ему поздними, спорными или несовместимыми с американским протестантским сознанием. В результате лютеранская идентичность сводилась к общим евангелическим принципам: авторитету Библии, спасению во Христе, личной вере и нравственной жизни. Формула согласия оценивалась особенно критически как документ, якобы превративший свободное евангельское свидетельство в принудительное догматическое единообразие.

Аранд не изображает Шмукера и его последователей людьми, сознательно желавшими уничтожить лютеранство. Их мотивами были миссионерская озабоченность, свобода совести и стремление преодолеть бессодержательные межцерковные распри. Именно поэтому критика автора убедительна: он показывает не злой умысел, а внутреннюю логику редукционизма. Стремясь обнаружить минимальное основание, достаточное для общего протестантского единства, представители Общего синода постепенно делали собственно лютеранское содержание необязательным. Различие между фундаментальными и нефундаментальными учениями позволяло сохранять название «лютеранский», не принимая полноты того вероучения, историческим выражением которого это название являлось. Таким образом, первая глава ставит фундаментальный вопрос всей книги: может ли церковная идентичность сохраняться там, где конкретное исповедание заменяется общими религиозными принципами? Ответ Аранда очевиден: минимальное согласие способно облегчить организационное сотрудничество, но оно не создает подлинного единства веры и со временем размывает саму причину отдельного существования церковной традиции.

Во второй главе вероисповедания предстают как катехизис и учение, то есть как средство формирования церковной общины. Эта модель связана прежде всего с Чарльзом Портерфильдом Краутом, Генри Эйстером Якобсом и Теодором Шмауком, лидерами Общего совета. Их путь к конфессионализму возник не из антикварного увлечения XVI веком, а из пастырского опыта. Краут столкнулся с общинами, почти утратившими знание лютеранской веры, и пришел к убеждению, что церковное обновление невозможно без возвращения к библейской истине во всей ее полноте. Характерное для этой главы утверждение гласит, что «единственная надежда Церкви» заключается в ее искреннем принятии Божией истины и смелом исповедании учения Писания. Вероисповедание здесь понимается как ответ веры на Слово Божие, как публичное произнесение того, во что Церковь верит, и как видимый знак единства, существующего прежде всего в Евангелии.

Эта глава особенно важна тем, что раскрывает катехизическую и духовную функцию догмата. Краут и Якобс не противопоставляют учение жизни, а показывают, что ясное учение служит утешению совести, проповеди, Таинствам и пастырскому попечению. Книга согласия не должна становиться сборником цитат, применяемых для победы в спорах; ее следует читать как живое свидетельство о грехе, благодати, Личности Христа, оправдании и дарах спасения. Шмаук, защищая Формулу согласия от обвинения в сухой схоластике, истолковывает ее христологически и сотериологически: споры о Личности Христа, Причастии, Законе и Евангелии затрагивают сам способ присутствия спасительного действия Христа в Церкви. Вместе с тем Общий совет различал первостепенное Аугсбургское вероисповедание и остальные документы Книги согласия как авторитетные истолкования. Это различение сохраняло некоторую иерархию, но уже не позволяло произвольно отделять Augustana от последующего конфессионального развития.

Третья глава посвящена вероисповеданиям как доктринальным нормам и сосредоточена на К. Ф. В. Вальтере и Синоде Миссури. В отличие от минимализма Общего синода и более педагогической модели Общего совета, миссурийская традиция настаивала на безоговорочном принятии всего доктринального содержания Книги согласия. Возникшая в борьбе с рационализмом, пиетистским субъективизмом и государственным унионизмом, эта позиция воспринимала чистое учение как необходимое условие церковной жизни. При этом Аранд справедливо подчеркивает, что для Вальтера «чистая доктрина — не самоцель, а лишь средство достижения цели». Целью являлись проповедь Евангелия, спасительная уверенность верующего, правильное совершение Таинств и устроение церковной практики. Доктрина не помещалась над жизнью, а образовывала ее основание.

Сильнейшая сторона миссурийского подхода заключалась в отказе отделять формальное признание символов от реальной практики. Подпись под Книгой согласия означала не историческое уважение и не приблизительное согласие, а признание того, что ее доктринальные утверждения соответствуют Писанию. Это позволяло Вальтеру применять вероисповедания к живым спорам о Церкви, служении, предызбрании и церковном общении. Одновременно именно здесь обнаруживается возможная слабость строгого нормативизма: риск отождествить определенную богословскую систему, сложившуюся в XVII или XIX веке, с самими исповедальными документами. Позднее Пипкорн будет упрекать Синод Миссури в том, что вероисповедания иногда использовались как арсенал подтверждающих цитат для выводов, уже сделанных на основании унаследованной догматики. Тем не менее Аранд оценивает Вальтера высоко за целостность: он не позволял превращать согласие в пустую конституционную формальность и требовал, чтобы исповедуемая вера определяла реальную жизнь Церкви.

Четвертая глава анализирует вероисповедания как исторические документы. Синод Айовы, находившийся под влиянием Вильгельма Лойе и эрлангенской теологии, стремился соединить конфессиональную верность с исторической критикой. Джордж Гроссман и братья Фритшели подчеркивали, что символические книги являются Gelegenheitschriften, то есть текстами, вызванными конкретными обстоятельствами и направленными против определенных заблуждений. Следовательно, нормативность исповеданий распространяется прежде всего на те решения, которые в них намеренно сформулированы как утверждения и отрицания в конкретных догматических спорах. Остальные исторические, научные или экзегетические суждения могут подвергаться пересмотру.

Положительный вклад этой модели несомненен. Она научила церковь читать документы в их контексте, различать догматическое намерение и случайную форму выражения, а также признать, что Святой Дух не прекратил вести Церковь после XVI века. Богословие не сводится к повторению готовых ответов: новые вопросы требуют нового исследования Писания. Но Аранд показывает и опасность такого подхода. Различение существенного и несущественного легко становится инструментом субъективного отбора; идея развития догмата может ослабить убеждение в целостности как Книги согласия, так и самого библейского свидетельства. Синод Айовы хотел избежать двух крайностей: Шмукер, по его мнению, пренебрегал светом прошлого, а Вальтер отрицал возможность света в будущем. Однако, спасая историческую динамику, айовские богословы временами делали окончательность церковного исповедания слишком неопределенной.

Вторая часть книги переносит читателя в XX век, когда прежние позиции не исчезают, но преобразуются под воздействием исторического критицизма, модернизма, неоортодоксии, экзистенциализма и экуменического движения. Пятая глава рассматривает вероисповедания как Dogmengeschichte, историю догматов. Юрген Нив и Леандер Кейсер стремились сделать конфессионализм Общего синода более содержательным, не связывая его при этом безусловной нормативностью всех документов Книги согласия. Под влиянием Эрлангенской школы Нив видел в символах выражение религиозного опыта Церкви, приобретенного в борьбе с ересями. Исповедания фиксируют последовательные этапы понимания откровения: древняя Церковь формулирует Троицу и христологию, Реформация — оправдание и сотериологические следствия Евангелия. Их непреходящая ценность определяется соответствием Писанию, но их формулировки остаются исторически развивающимся человеческим восприятием библейской истины.

Нив помог Общему синоду приблизиться к признанию всей Книги согласия. Он доказывал, что нельзя действительно принять Аугсбургское вероисповедание, отвергая документы, которые исторически истолковывают и защищают его содержание. Однако формальное различение между первостепенными и второстепенными символами сохранялось: Augustana оставалась достаточным основанием лютеранского единства, а остальные тексты оценивались как важнейшие толкования и историко-богословские свидетельства. В результате конфессионализм становился более богатым, но его обязательность оставалась ограниченной. Аранд заключает, что Общий синод удалился от наиболее радикальных предложений Шмукера, однако его основная логика не изменилась: свобода современного богословского развития продолжала иметь приоритет над полным исповедальным обязательством.

В шестой главе историческое понимание достигает более радикальной формы: вероисповедания трактуются как древнее наследие. Богословы Объединенной Лютеранской церкви Америки — Генри Офферман, Чарльз Якобс, Теодор Тапперт, Гради Дэвис, Виллард Олбек и другие — все отчетливее различали исповедание веры и Вероисповедания как документы. Первое означало живое содержание Евангелия, вторые — исторически ограниченные тексты, в которых это содержание некогда получило выражение. Офферман формулировал центральный принцип этого подхода: «существует разница между истиной и выражением истины, между верой и исповеданием веры». Такое различение позволяло признать в документах фактические ошибки, устаревшие философские понятия, полемическую резкость и зависимость от научных представлений XVI века, не отвергая при этом Евангелия, которому они свидетельствуют.

Именно здесь, однако, историческая критика подходит к пределу, за которым возникает вопрос о возможности идентифицировать неизменное содержание независимо от его документального выражения. Если исповедание веры можно извлечь из Вероисповеданий, отделив от их языка, утверждений и отрицаний, кто и по каким критериям определяет эту сущность? Аранд убедительно показывает, что формула «мы принимаем веру, но не обязательно документы» постепенно превращает подпись в условную. Тексты начинают восприниматься как гипотетически верные памятники, а не как действующие нормы церковного учения. Между тем попытка сохранить преемственность посредством абстрактного «евангельского содержания» рискует разорвать связь между современной Церковью и конкретным свидетельством ее предшественников. В результате древнее наследие почитается, но все меньше управляет богословской мыслью и практикой.

Седьмая глава возвращается к Синоду Миссури и прослеживает его развитие между 1932 и 1974 годами. Здесь вероисповедания понимаются как вселенские, или кафолические, и евангелические свидетельства. Раннее поколение — Теодор Энгельдер, Уильям Арндт и Д. Т. Мюллер — продолжало настаивать на библейской нормативности Книги согласия. Более поздние богословы, особенно Артур Карл Пипкорн и Герберт Боуман, стремились преодолеть как библицизм, превращающий богословие в набор доказательных текстов, так и исторический релятивизм. Пипкорн обращал внимание на укорененность лютеранских символов в древней кафолической традиции, литургии и единой истории Церкви. Лютеранское исповедание не учреждает новую секту, а свидетельствует внутри вселенской Церкви о Евангелии оправдания и о его христологических и сакраментальных основаниях.

В этой главе особенно наглядно проявляется изменение функции символов. Их все чаще рассматривают не только как свод утверждений, но как герменевтическую структуру, определяющую способ чтения Писания. Боуман выдвигает Евангелие как качественный критерий доктринального единства, а Пипкорн подчеркивает церковное и кафолическое измерение исповедания. Это делает конфессионализм более глубоким, освобождая его от простого подсчета правильных тезисов, но одновременно создает неопределенность относительно границ допустимого разнообразия. Если единство заключается не в количественном согласии по всем доктринальным утверждениям, а в общей направленности к Евангелию, возникает вопрос, кто определяет, действительно ли разные формулировки возвещают одно и то же Евангелие. Аранд показывает, как ослабление убежденности в прямой нормативной функции вероисповеданий постепенно содействовало более широкому богословскому плюрализму и изменило миссурийское понимание церковного общения.

Восьмая глава исследует вероисповедания как экуменический призыв. Карл Браатен и Роберт Дженсон наследуют историческое сознание предшественников, но пытаются спасти конфессиональные документы от превращения в реликвии. Их «конструктивный конфессионализм» истолковывает символы как карты, компасы и дорожные указатели, направляющие Церковь в ее постоянном обращении к Писанию. Они не являются окончательными комментариями ко всем библейским вопросам, но выполняют нормативную функцию, поскольку указывают на центр христианской вести — оправдание грешника ради Христа. Браатен справедливо утверждает, что «не имеющее Символа веры неконфессиональное христианство не способно дать миру полноценного свидетельства» о Евангелии. Недогматическое христианство не может отличить благую весть от религиозной идеологии и в конечном счете становится пленником культуры.

Вместе с тем Браатен и Дженсон отказываются понимать конфессиональную подпись как юридическое принятие каждой исторической формулировки. Церковь не столько исповедует документы, сколько исповедует живую веру с их помощью. Лютеранские символы представляют догматический призыв ко всей Церкви, а не частную собственность одной деноминации. Их предназначение состоит в реформировании вселенской Церкви через артикуляцию Евангелия оправдания. Отсюда вытекает экуменическая открытость: другие традиции также могут частично свидетельствовать об одной истине, а исторические различия не всегда являются взаимоисключающими. Однако Браатен не поддерживает беспринципное сглаживание разногласий. В диалоге с Римом или реформатами лютеране не должны растворять учение об оправдании в «формулах торговли», где стороны взаимно приспосабливают терминологию, не достигая согласия в понимании Евангелия. Тем самым последняя глава демонстрирует зрелую, хотя и внутренне напряженную попытку соединить конфессиональную определенность, кафоличность и экуменическое служение.

В заключении Аранд не объявляет победителем ни одну из исторических моделей. Его собственная позиция яснее всего выражается в требовании динамического взаимодействия исторического и библейского подходов. Вероисповедания должны одновременно связывать Церковь с многовековым опытом чтения Писания и направлять ее к решению вопросов настоящего. Формула автора, согласно которой «актуальность, жизненность Вероисповеданий и их непрерывная связь с прошлым одинаково важны», суммирует все исследование. Конфессиональные документы обладают герменевтической ценностью: они не заменяют Писания и не прекращают экзегетическую работу, но предлагают церковно проверенный способ видеть структуру библейской вести, различать Закон и Евангелие, связывать христологию, оправдание, Таинства и жизнь Церкви. Именно такое понимание позволяет избежать как рабского повторения прошлого, так и подчинения очередной философии, социологии или прагматической теории церковного успеха.

Наибольшую пользу книга принесет студентам систематического и исторического богословия, поскольку демонстрирует, что доктрины существуют не в отвлеченном пространстве, а внутри церковной истории, институтов и практики. Пасторы обнаружат в ней серьезное напоминание о том, что конфессиональная идентичность определяется не наличием соответствующего параграфа в уставе, а содержанием проповеди, катехизации, богослужения и душепопечения. Руководителям деноминаций и богословских учебных заведений труд поможет распознавать последствия, которые имеют различные формулы отношения к вероисповедным документам. Историки Церкви найдут здесь подробную карту американского лютеранства, хотя обилие синодов, имен, деклараций и организационных преобразований потребует внимательного чтения. Мирянам, не знакомым с лютеранской историей, книга может показаться сложной, однако именно они способны получить от нее важное понимание того, почему исповедание веры не является исключительно делом профессиональных богословов. Представителям других протестантских традиций труд полезен как исследование более широкого вопроса: каким образом церковь может быть одновременно библейской, исторической, миссионерской и открытой к общению, не утрачивая определенности.

Главной сильной стороной книги является ее архитектура. Названия глав представляют не просто хронологические этапы, а восемь различных ответов на вопрос о функции вероисповеданий: протестантское согласие, катехизис, доктринальная норма, исторический документ, этап истории догматов, древнее наследие, кафолическое свидетельство и экуменический призыв. Благодаря этому огромный исторический материал получает концептуальное единство. Аранд показывает, что споры о количестве принимаемых документов, формулах quia и quatenus, Augustana Invariata и Variata, первостепенных и второстепенных символах являются выражениями более глубоких богословских решений: что такое истина, как действует церковная традиция, что обеспечивает преемственность учения и на каком основании возможно церковное единство.

Не менее ценно стремление автора к справедливому изображению разных сторон. Он не скрывает собственной симпатии к содержательному конфессионализму, но признает реальные опасности каждой позиции. Шмукер защищал свободу совести и миссионерское сотрудничество; Синод Айовы — историческую ответственность; ОЛЦА — способность говорить современным языком; Браатен и Дженсон — кафолическую и экуменическую направленность. В то же время Синод Миссури сохранял серьезность доктринальной подписи и не позволял превращать исповедание в церемониальную формальность. Благодаря такому подходу книга не становится апологетическим каталогом героев и еретиков. Она показывает, что богословские ошибки нередко возникают из правильной заботы, доведенной до односторонности: свобода превращается в неопределенность, историчность — в релятивизм, нормативность — в застывшую систему, экуменизм — в минимализм, а охрана границ — в изоляцию.

Особого одобрения заслуживает пастырское понимание догмата. Для Аранда конфессиональный вопрос не сводится к административному контролю над духовенством. Содержание исповедания определяет, где ищет утешения смущенная совесть, как проповедуется оправдание, что получает верующий в Крещении и Причастии, каким образом Церковь отличает обещание Божие от человеческого требования. Автор убедительно разрушает распространенное противопоставление «живой веры» и «мертвой доктрины». Доктрина действительно может быть мертвой, если она отделена от проповеди и Таинств, но отсутствие доктринальной ясности не оживляет веру, а оставляет ее без определенного объекта. В этом отношении книга имеет значение далеко за пределами лютеранства: она помогает понять, что церковная идентичность хранится не брендом, стилем богослужения или историческим названием, а устойчивой грамматикой Евангелия.

Вместе с тем исследование имеет заметные ограничения. Прежде всего оно чрезвычайно сосредоточено на американской институциональной истории и на взглядах синодальных богословских элит. Жизнь конкретных общин, влияние вероисповеданий на обычных прихожан, практику катехизации и богослужебное благочестие рассматриваются преимущественно через труды пасторов и профессоров. Социальные, этнические и культурные факторы признаются, но остаются фоном интеллектуальной истории. Поэтому читатель получает превосходную картину официальных дискуссий, однако значительно меньше узнает о том, как эти решения воспринимались на уровне приходов. Кроме того, обилие имен, документов и организационных объединений местами перегружает повествование. Некоторые биографические подробности могли бы быть сокращены без ущерба для основного аргумента.

Другой недостаток связан с самой типологией. Восемь моделей чрезвычайно полезны для ориентации, но иногда создают впечатление большей последовательности и однородности, чем существовало в действительности. Отдельный богослов мог сочетать исторический, доктринальный, катехизический и экуменический подходы, а его позиция менялась со временем. Синоды также не были монолитными. Аранд обычно отмечает эти сложности, но композиция книги неизбежно подчиняет их основным категориям. Порой автор оценивает исторические позиции с точки зрения последствий, проявившихся позднее, что может придавать повествованию оттенок ретроспективной неизбежности: будто ограниченная подписка обязательно ведет к релятивизму, а более строгая — к устойчивости. История, вероятно, была менее линейной, а кризисы конфессиональной идентичности зависели не только от формул подписки, но и от качества экзегезы, духовной жизни и церковного руководства.

Самая существенная богословская недоговоренность обнаруживается в положительном решении автора. Представление вероисповеданий как библейской герменевтики убедительно, но требует дальнейшего уточнения. Если документы являются путеводителями, необходимо объяснить, какие их утверждения обладают постоянной нормативностью, как различить законное развитие и фактическое противоречие, каким образом новые экзегетические выводы должны проверяться церковным исповеданием и когда церковь вправе признать прежнюю формулировку недостаточной. Аранд показывает недостаточность простых формул quia и quatenus, но не предлагает полностью разработанной альтернативной теории подписки. Его синтез преемственности и актуальности скорее задает направление, чем предоставляет завершенную методологию. Это не разрушает ценности книги, но оставляет читателя перед необходимостью продолжить богословскую работу.

Можно также заметить, что труд сравнительно мало вступает в прямой анализ самих текстов Книги согласия. Аугсбургское вероисповедание, Апология и Формула согласия почти всегда рассматриваются через призму их американских интерпретаторов. Поэтому читатель, ожидающий подробной оценки экзегетических и догматических аргументов этих документов, не получит ее в полном объеме. Книга посвящена истории понимания символов, а не непосредственному доказательству их истинности. Это осознанное ограничение, однако оно означает, что вывод о герменевтической ценности исповеданий в конечном счете предполагает, но не демонстрирует исчерпывающе их соответствие Писанию.

В целом «Исповедание упования» является значительным исследованием церковной памяти и богословской идентичности. Оно показывает, что конфессионализм нельзя оценивать по простой шкале от «строгого» к «либеральному». Вопрос состоит не только в том, сколько документов признает церковь, но и в том, что она считает их предметом, авторитетом, назначением и практическим следствием. Аранд убедительно доказывает, что вероисповедание становится живым лишь тогда, когда оно одновременно укореняет Церковь в апостольском свидетельстве, формирует ее проповедь и дает ей язык для ответа на современные вопросы. Наследие нельзя ни обожествлять, ни сбрасывать как ненужный груз. Его необходимо принять, понять и сделать своим. Именно поэтому книга остается полезной не только как история американского лютеранства, но и как предостережение всякой христианской общине, которая стремится быть современной, не потеряв памяти, и верной прошлому, не уклонившись от ответственности исповедовать Евангелие в настоящем.