Арендт - Банальность зла

Книга Ханны Арендт «Эйхман в Иерусалиме» возникла на пересечении журналистского репортажа, политической философии, исторического исследования и размышления о природе суда. Ее непосредственным поводом стал процесс 1961 года над Адольфом Эйхманом, похищенным израильской разведкой в Аргентине и доставленным в Иерусалим. Арендт присутствовала на слушаниях как корреспондент журнала The New Yorker, однако написанный ею труд быстро вышел далеко за пределы судебной хроники. Главный вопрос книги состоит не только в том, какую роль Эйхман играл в депортации и уничтожении европейских евреев, но и в том, каким образом современное государство способно превратить массовое преступление в совокупность административных процедур, а обычного, не особенно глубокого и не демонически одаренного человека — в деятельного соучастника геноцида. Метод Арендт можно назвать судебно-феноменологическим: она сопоставляет стенограммы, документы, показания и исторические исследования, но одновременно всматривается в язык обвиняемого, в его клише, карьерные фантазии, самооправдания и неспособность судить о собственных поступках с позиции другого человека. Именно поэтому книга не является ни полной историей Холокоста, ни обычной биографией преступника. Это исследование разрушения суждения, совести и личной ответственности в условиях, когда преступный порядок становится нормой, а убийство получает бюрократически нейтральные названия.

Русское издание, представленное в файле, предварено эссе Григория Дашевского и завершено полемическим послесловием Эфраима Зуроффа, что превращает книгу в своеобразный спор вокруг самой Арендт. Дашевский справедливо предупреждает, что перед читателем не дотошная энциклопедия Холокоста, а политико-философское рассуждение о людях, сохранивших или утративших способность слышать совесть и смотреть в лицо действительности. Вместе с тем он указывает на серьезную текстологическую проблему: перевод выполнен по первому изданию 1963 года, а не по переработанному изданию 1965 года, и, по его оценке, не прошел необходимой редакторской сверки. Это замечание существенно для рецензента, потому что стиль Арендт — ироничный, точный, порой намеренно холодный — легко исказить либо в сторону цинизма, либо в сторону публицистической грубости. Следовательно, отдельные формулировки русского текста требуют осторожности. Однако даже с учетом переводческих шероховатостей основная архитектура аргумента остается ясной: зло становится политически всесильным не тогда, когда все преступники превращаются в демонов, а тогда, когда множество людей перестает самостоятельно различать, судить, возражать и принимать ответственность за содержание исполняемого ими долга.

Первая глава, «Дом справедливости», вводит читателя в пространство суда как одновременно юридического действия и политического спектакля. Арендт тщательно описывает зал, стеклянную будку, судей, переводчиков, прокурора и публику, показывая столкновение двух логик. Логика суда требует сосредоточиться на конкретном обвиняемом, установить его действия, предоставить защиту и вынести приговор. Логика государства, олицетворенная Бен-Гурионом и генеральным прокурором Хаузнером, стремится сделать процесс уроком истории еврейского народа, обвинительным актом против многовекового антисемитизма и оправданием необходимости Израиля. Арендт не отрицает ни исторической правды еврейских страданий, ни педагогического значения процесса, но считает опасным подменять вопрос о личной вине Эйхмана общей драмой истории. Судьи, особенно Моше Ландау, вызывают у нее уважение именно потому, что пытаются вернуть слушания к правосудию. Уже здесь возникает принцип, проходящий через всю книгу: страдание жертв должно быть услышано, но уголовный процесс не может судить абстрактную историю; он обязан установить, что сделал этот человек. Одновременно глава показывает послевоенную Германию, где бывшие нацисты сохраняли должности, а преследование преступников активизировалось скорее под давлением мировой огласки, чем вследствие глубокого нравственного преображения общества.

Во второй главе, «Обвиняемый», Арендт разрушает ожидаемый образ инфернального злодея. Эйхман признает факты своего участия, но повторяет: «Не виновен по существу обвинения». Он считает себя исполнителем, не имевшим личной ненависти к евреям и не совершавшим убийств собственными руками. Психиатры признают его нормальным; его бытовая жизнь не обнаруживает садистической патологии. Биография предстает чередой неудач, посредственных способностей, стремления войти в значимую организацию и сделать карьеру. Арендт не оправдывает Эйхмана этой заурядностью. Напротив, она делает ее центральной проблемой: чудовищное преступление было совершено человеком, который не выглядел чудовищем и именно поэтому ставил под вопрос привычные категории моральной психологии. Его речь состоит из готовых формул, торжественных банальностей и канцелярских оборотов. Он способен вспоминать карьерные обиды лучше, чем судьбы отправленных на смерть людей, и даже раскаяние заменяет театральной фразой о публичной казни «в назидание антисемитам». В этой главе намечается важнейшее различие между отсутствием психической нормы и отсутствием нравственного суждения: Эйхман не безумен, но его нормальность сформирована внутри преступного мира, где законность и моральность поменялись местами.

Третья глава, «Эксперт по еврейскому вопросу», прослеживает превращение неудачливого служащего в специалиста аппарата СД. Эйхман начинает с исследования масонства, затем попадает в отдел, занимавшийся евреями, читает Герцля и историю сионизма, посещает сионистские собрания и осваивает организационную структуру движения. Арендт подчеркивает парадокс: его ограниченное знание действительно превосходило невежество многих коллег, поэтому он приобрел репутацию эксперта, хотя интеллектуально оставался поверхностным. Вена после аншлюса стала местом его первого крупного успеха. Там он создал централизованный механизм принудительной эмиграции: еврейские организации вынуждали собирать средства, заполнять документы и обеспечивать выезд, тогда как различные государственные ведомства подчинялись единому административному процессу. Именно здесь проявилась его организационная способность — не способность самостоятельно мыслить, а талант заставлять механизм действовать быстро. Диагноз Арендт сформулирован предельно ясно: «его неспособность выразить свою мысль напрямую связана с его неспособностью мыслить, а именно неспособностью оценивать ситуацию с иной, отличной от собственной точки зрения». Это не утверждение о низком интеллекте. Речь идет о закрытости от реальности другого человека, о языке как защитной оболочке, не позволяющей факту чужой гибели проникнуть в сознание.

Четвертая глава, «Решение первое: Изгнание», анализирует период, когда официальной целью нацистской политики еще считалось удаление евреев из Германии. Арендт показывает, что принудительная эмиграция уже была насилием, разорением и лишением прав, однако еще отличалась от последующего физического уничтожения. Эйхман мог воспринимать себя как организатора «политического решения» и даже воображать совпадение интересов нацистов и сионистов: первые хотели избавиться от евреев, вторые стремились вывезти их в Палестину. Эта мнимая общность целей скрывала фундаментальное неравенство между преследователем и жертвой. Вена дала Эйхману чувство власти, признания и профессиональной состоятельности; поэтому он позднее вспоминал этот период почти идиллически. Арендт подробно разбирает методы вымогательства, зависимость эмиграции от зарубежных виз, участие еврейских организаций и превращение спасения в дорогостоящую административную операцию. Уже на этой стадии становится видно, как бюрократия снимает с исполнителей ощущение непосредственного насилия: каждый отвечает за справку, платеж, транспорт или разрешение, тогда как совокупный результат — изгнание человека из собственного общества — как будто не принадлежит никому.

В пятой главе, «Решение второе: Концентрация», начало войны радикально меняет масштаб и характер политики. Создание Главного управления имперской безопасности соединяет партийный террор и государственную полицию, а Эйхман оказывается во главе отдела IV-B-4. Арендт тщательно описывает конкурирующие ведомства, поскольку одна из задач книги — отказаться от мифа о едином всесильном архитекторе. Эйхман был важным координатором депортаций, но действовал среди множества структур, чьи руководители превосходили его рангом и часто конфликтовали между собой. Его собственные проекты — Ниско как предполагаемая еврейская территория и Мадагаскарский план — обнаруживают сочетание административной фантазии, карьерного честолюбия и полного безразличия к реальной осуществимости. Концентрация населения в гетто и лагерях становится переходным механизмом между изгнанием и убийством. Когда невозможность массовой эмиграции была превращена в аргумент в пользу уничтожения, административная логика не сломалась, а лишь сменила конечный пункт. Отдел Эйхмана из разработчика планов превратился в транспортный инструмент, обеспечивающий движение людей к местам смерти.

Шестая глава, «Решение окончательное: Убийство», является нравственным центром повествования. Эйхман получает от Гейдриха сообщение о приказе фюрера и посещает центры уничтожения, где видит газовые фургоны, расстрелы и тела жертв. Арендт отвергает его попытку представить себя человеком, который только слышал слухи и не понимал назначения депортаций. Он знал достаточно, хотя физически не мог выносить зрелища убийства. Эта неспособность смотреть не превращается в отказ участвовать; она только подтверждает разделение труда между теми, кто убивает, и теми, кто организует доставку. Особенно важен анализ «языковых норм»: убийство называлось эвакуацией, переселением, специальной обработкой или окончательным решением. Смысл эвфемизмов, по Арендт, состоял не столько в сокрытии фактов, сколько в блокировании нравственного сравнения между административной формулой и обычным пониманием убийства. Совесть Эйхмана на короткое время протестовала, особенно когда речь заходила о немецких евреях, принадлежавших к знакомой культурной среде, но затем приспособилась к новой нормальности. В этом проявляется не отсутствие всякой совести, а ее извращение: она начинает тревожить не из-за убийства, а из-за недостаточно точного исполнения приказа.

Седьмая глава, «Ванзейская конференция, или Понтий Пилат», показывает момент окончательного нравственного самоосвобождения Эйхмана. На конференции он видит представителей министерств, партийной и государственной элиты, которые не сопротивляются уничтожению, а обсуждают способы его реализации. Его сомнения исчезают перед лицом коллективного согласия респектабельных людей: «В этот момент я почувствовал то, что чувствовал Понтий Пилат, я был свободен от вины». Ирония Арендт направлена против ложной скромности исполнителя, который считает отсутствие собственного высокого ранга основанием не судить о приказе. Вторая половина главы посвящена еврейским советам и стала наиболее спорной частью книги. Арендт утверждает, что нацисты использовали местное руководство для регистрации населения, передачи имущества, организации сборных пунктов и отбора депортируемых. Она видит в этой вынужденной кооперации административное условие эффективности уничтожения и считает, что без нее возникли бы хаос и дополнительные возможности спасения. Проблема поставлена действительно страшная: может ли руководство под абсолютным принуждением выбирать «меньшее зло», составляя списки одних в надежде спасти других? Однако резкость ее обобщений нередко стирает различия между предательством, трагическим компромиссом, самообманом и невозможностью предвидеть тотальное уничтожение.

Восьмая глава, «Долг законопослушного гражданина», углубляет анализ послушания. Эйхман неожиданно ссылается на Канта и довольно точно воспроизводит формулу категорического императива, но затем признает, что в период «окончательного решения» перестал быть хозяином собственных поступков. Арендт показывает, что кантианская автономия здесь была перевернута: человек должен был не устанавливать универсальный нравственный закон разумом, а отождествить свою волю с волей вождя. «В философии Канта таким источником был практический разум, в расхожем употреблении Эйхмана им была воля фюрера». Третий рейх создал порядок, в котором слова Гитлера имели силу закона, а исключение в пользу отдельной жертвы казалось нарушением долга. Эйхман гордился последовательностью именно потому, что не позволял личным чувствам мешать депортациям. Эта глава особенно важна для богословского чтения. Она показывает, насколько опасно отождествлять послушание власти с нравственной добродетелью. Библейское уважение к власти никогда не отменяет высшего послушания Богу, различения добра и зла и ответственности личности. Там, где человеческий приказ требует убийства невинного, отказ повиноваться становится не беззаконием, а формой верности нравственному закону.

Девятая глава рассматривает депортации из Германии, Австрии и протектората Богемии и Моравии. Арендт показывает, как обычное общество постепенно приспосабливалось к исчезновению соседей. Привилегированные категории, смешанные браки, иностранное гражданство и международные связи создавали административные исключения, которые не разрушали систему, а делали ее более управляемой. Терезин выполнял двойную функцию: был транзитным пунктом на пути к смерти и образцовым гетто для внешней пропаганды. Провозглашение рейха «очищенным от евреев» стало итогом не только действий СС, но и работы министерств, железных дорог, муниципальных органов, полиции и тех граждан, которые принимали освободившиеся квартиры и имущество. Арендт особенно настойчива в мысли, что массовое преступление не следует сводить к тайному заговору небольшой банды. Оно стало возможным благодаря институциональному сотрудничеству, профессиональной лояльности и способности общества принять ложь о «суровой необходимости» как нормальное объяснение исчезновения людей.

Десятая глава, посвященная Франции, Бельгии, Голландии, Дании и Италии, является сравнительным политическим исследованием. Одни и те же немецкие приказы давали разные результаты в зависимости от поведения правительств, администраций и населения. Во Франции режим Виши охотно выдавал иностранных евреев, но сопротивлялся полной депортации собственных граждан; в Бельгии административная слабость и сопротивление ограничили успех нацистов; в Голландии эффективная государственная система, отсутствие собственного правительства и точная регистрация населения сделали уничтожение особенно масштабным. Дания становится главным положительным примером. Датские власти отказались делить жителей на «своих» евреев и беженцев, угрожали отставкой, предупреждали общину, а все слои общества помогали укрывать людей и переправлять их в Швецию. Для Арендт это доказательство «гигантской потенциальной силы, скрытой в ненасильственном действии и сопротивлении». Италия действовала менее открыто, но систематически саботировала немецкие требования. Смысл сравнительного материала принципиален: Холокост осуществлялся могущественной машиной, однако степень ее успеха не была механически предопределена. Политическое и нравственное сопротивление имело реальные последствия.

Одиннадцатая глава переносит действие на Балканы и вновь демонстрирует различия между странами. В Югославии расчленение государства, гражданская война и деятельность местных коллаборационистов создали условия для массового уничтожения. В Греции, особенно в Салониках, нацистский аппарат при содействии местного еврейского совета быстро организовал гетто и депортации, а значительная часть общества оставалась равнодушной. Болгария представляет противоположный случай: хотя ее власти согласились на депортацию евреев с присоединенных территорий, сопротивление политиков, духовенства и общества остановило вывоз болгарских граждан-евреев. Румыния показана как страна, где местный антисемитизм, погромное насилие и коррупция порой превосходили немецкую инициативу; затем корыстный расчет и изменение военной ситуации побудили режим остановить часть депортаций. Эта глава разрушает упрощенное представление, будто немецкая оккупация автоматически производила одинаковый результат. Идеология, национальные институты, гражданская солидарность, церковная позиция, коррупция, страх и политический расчет образовывали различные сочетания, от которых зависели сотни тысяч жизней.

В двенадцатой главе анализируются Словакия и Венгрия. Словацкое марионеточное государство, руководимое католическим священником Йозефом Тисо, не только приняло антиеврейское законодательство, но и платило Германии за депортацию собственных граждан, хотя вмешательство Ватикана и внутреннее сопротивление позднее замедлили уничтожение. Венгрия долго сохраняла относительную автономию и потому стала убежищем для многих евреев Центральной Европы, однако после немецкой оккупации 1944 года депортации развернулись с катастрофической скоростью. Здесь Эйхман действовал особенно энергично, организуя отправку сотен тысяч людей в Освенцим. Одновременно велись переговоры о выкупе, обмене людей на грузовики и спасении ограниченных групп, включая поезд Кастнера. Арендт рассматривает эти сделки как нравственно двусмысленную область, где спасение избранных соседствовало с молчанием о судьбе большинства. Ее изложение выявляет реальность торга вокруг человеческой жизни, но иногда недостаточно учитывает, что участники переговоров действовали под террором, при нехватке информации и без реальной власти остановить депортации.

Тринадцатая глава, «Центры умерщвления на Востоке», уточняет пределы и масштаб ответственности Эйхмана. Арендт возражает обвинению, которое стремилось представить его непосредственным начальником лагерей смерти и универсальным руководителем уничтожения. Он не командовал айнзацгруппами, не управлял Освенцимом и не распоряжался всеми действиями на оккупированных восточных территориях. Но это ограничение полномочий не означает невиновности: его отдел координировал депортации, поддерживал связь с местными представителями и обеспечивал транспортировку людей к местам, назначение которых было ему известно. Правда, по Арендт, страшнее прокурорской карикатуры на одного всесильного злодея, потому что убийство было результатом деятельности разветвленной системы, в которой множество учреждений выполняло собственную функцию. Судьи во многом признают это, отвергая недоказанные утверждения о власти Эйхмана над лагерями, но все же склоняются к расширительному пониманию его роли. Глава тем самым возвращает читателя к вопросу о соучастии: отсутствие верховного командования не освобождает того, кто сознательно обеспечивает необходимое звено преступного процесса.

Четырнадцатая глава, «Доказательства и свидетели», оценивает саму судебную процедуру. Израильский закон позволял отступать от обычных правил доказательственного права, что было понятно ввиду исторической дистанции и уничтожения документов, но создавало риск смешения достоверного свидетельства с материалом, не относящимся непосредственно к обвиняемому. Защита находилась в неравном положении: ее потенциальные свидетели не желали приезжать в Израиль, а ресурсов для международного расследования не хватало. Вместе с тем Арендт не считает, что процесс был судебной фикцией: признания Эйхмана, документы и его собственные показания давали достаточно оснований для обвинения. Ее критика касается прежде всего выбора свидетелей. Множество рассказов раскрывали ужас Холокоста, но мало говорили о конкретных действиях подсудимого; зато истории сопротивления, спасения и отказа повиноваться звучали редко. Особенно значим пример немецкого сержанта Антона Шмидта, помогавшего евреям и казненного за это. Для Арендт такие случаи опровергают утверждение, будто выбора не существовало: в условиях террора большинство подчиняется, но всегда находятся люди, которые не принимают правила игры.

Пятнадцатая глава, «Приговор, апелляция и казнь», прослеживает финал процесса. Суд признает Эйхмана виновным по всем основным пунктам, хотя отвергает часть преувеличений обвинения и различает его роль на разных этапах политики. Он был не рядовым винтиком, а важным организатором и координатором депортаций; при этом его власть не была безграничной. Защита вновь апеллирует к юрисдикции, похищению и подчинению приказам, но Верховный суд оставляет приговор в силе. Прошение о помиловании отклоняется, Эйхман казнен, а его прах развеян за пределами территориальных вод Израиля. Последние слова обвиняемого вновь состоят из клише и демонстрируют его неспособность встретить собственную смерть в правдивом языке. Именно здесь появляется знаменитая формула о «страшной, бросающей вызов словам и мыслям банальности зла». Она не означает, что преступление было мелким, обыденным или простительным. Банальным оказывается не масштаб зла, а духовная пустота человека, который совершает его без демонической глубины, заменив мышление готовыми формулами и служебными обязанностями.

Эпилог переводит обсуждение из исторической плоскости в юридико-философскую. Арендт рассматривает обратную силу закона, право Израиля судить похищенного в Аргентине преступника, возможность международного трибунала и отличие преступлений против еврейского народа от преступлений против человечности. Она признает проблематичность похищения, но считает, что иной реальный путь привлечения Эйхмана к суду отсутствовал. Главный недостаток процесса, по ее мнению, состоял не в том, что его провел еврейский суд, а в недостаточном понимании новизны геноцида. Дискриминация, изгнание и уничтожение отличаются не только степенью. Геноцид есть «нападение на человеческое многообразие как таковое», посягательство на саму возможность совместного существования различных народов на земле. Поэтому в воображаемом обращении суда к Эйхману Арендт формулирует основание приговора не через ненависть или месть, а через политическую ответственность: «политика — это не детский сад, в политике исполнительность и поддержка это одно и то же». Тот, кто деятельно осуществлял политику, отказывавшую целым народам в праве населять землю, сам поставил себя вне сообщества человечества.

С богословской точки зрения наиболее плодотворна мысль Арендт о том, что нравственная катастрофа начинается с отказа судить и мыслить в присутствии другого. Христианская традиция не сводит грех к невежеству: зло связано и с волей, желанием, гордыней, страхом, идолопоклонством и сознательным подавлением истины. Поэтому «бездумность» нельзя понимать как полное объяснение преступления. Однако она точно описывает один из способов ожесточения сердца. Человек перестает называть убийство убийством, принимает язык системы, считает служебную роль исчерпывающим определением долга и ищет оправдание в согласии большинства. В богословских терминах здесь можно говорить о коллективной силе лжи, о властях и началах, действующих через институты, и одновременно о неустранимой личной ответственности каждого участника. Арендт важна именно тем, что не позволяет растворить вину ни в демонизации отдельного преступника, ни в абстрактной «вине всех». Виновность конкретна: она относится к тому, что человек сделал, поддержал, организовал и отказался остановить.

Сильнейшей стороной книги является ее способность увидеть нравственную опасность нормальности. Арендт показывает, что цивилизованность, образование, профессиональная компетентность и законопослушание сами по себе не защищают от участия в зле. Более того, без нравственного суждения они могут сделать зло эффективнее. Столь же убедителен анализ бюрократического языка, который не просто скрывает преступление, но преобразует внутренний мир исполнителя. Сравнение разных европейских стран придает аргументу политическую конкретность: сопротивление Дании, саботаж Италии и Болгарии, неодинаковое поведение администраций и населения доказывают, что преступная политика не была природной стихией. Люди и институты могли выбирать, а их выбор изменял число жертв. К достоинствам относится и настойчивое различение личной и коллективной вины. Обвинять всех одинаково означает в конечном счете не обвинить никого; напротив, суд должен устанавливать меру участия каждого. Наконец, книга защищает автономию правосудия от политической педагогики, не отрицая при этом права жертв свидетельствовать о пережитом.

Главные слабости труда проистекают из той же интеллектуальной смелости, которая обеспечивает его силу. Арендт порой слишком уверенно превращает наблюдения над речью Эйхмана в исчерпывающий диагноз личности. Последующие исследователи обращали внимание на его идеологическую убежденность, инициативность, хвастовство числом погибших и фанатическую энергию в Венгрии. Поэтому образ чистого карьериста, почти лишенного антисемитской страсти, может недооценивать соединение бюрократической бездумности с сознательной приверженностью национал-социализму. Понятие банальности зла убедительно как описание формы участия, но недостаточно как полная антропология зла. Оно мало говорит о желании господства, расовой ненависти, корысти, садизме и наслаждении властью, которые также питали систему. Теологически здесь недостает более глубокого понимания греха как самообмана воли, а не только дефекта мышления.

Еще серьезнее проблема еврейских советов. Арендт верно ставит вопрос о трагических последствиях административного сотрудничества, который нельзя исключать из истории ради благочестивого образа жертвы. Но ее резкая интонация и контрфактические оценки числа возможных спасшихся часто не учитывают радикальное неравенство сил, немецкую стратегию обмана, локальные различия и невозможность для людей представить программу полного уничтожения. Между добровольным пособничеством и решением под угрозой немедленной смерти существует нравственная дистанция, которую книга не всегда соблюдает. Послесловие Зуроффа справедливо напоминает и о позитивном историческом значении процесса: он разрушил послевоенное молчание, предоставил выжившим публичный голос и сделал их свидетельства частью общенациональной памяти. Арендт, сосредоточенная на юридической релевантности, недостаточно ценит эту функцию. Ее сарказм временами создает впечатление эмоциональной нечуткости, особенно когда объектом критики становятся жертвы и их руководители, тогда как к слабостям самого Эйхмана применяются тонкие психологические различения.

Книга принесет наибольшую пользу читателю, готовому воспринимать ее не как окончательную историю Холокоста, а как провокационное исследование ответственности. Пастыри и церковные руководители найдут в ней предупреждение против сакрализации власти, подмены совести дисциплиной и использования религиозного языка для оправдания государственного насилия. Студенты богословия смогут сопоставить арендианское понятие суждения с библейскими темами совести, ожесточения сердца, послушания Богу и ответственности перед ближним. Историкам и специалистам по церковной истории книга полезна сравнением поведения обществ и институтов, хотя ее фактические выводы необходимо проверять по современной историографии. Юристы и политологи получат глубокий материал о преступлениях против человечности, границах государственного суда и природе бюрократического соучастия. Для мирян книга важна как испытание привычного самооправдания: большинство участников преступных порядков редко считают себя злодеями; они говорят о долге, порядке, лояльности, эффективности и невозможности поступить иначе.

В конечном счете «Эйхман в Иерусалиме» сохраняет значение не потому, что каждое историческое суждение Арендт бесспорно, и не потому, что формула «банальность зла» дает универсальный ключ ко всем преступлениям. Ее непреходящая сила состоит в постановке вопроса, от которого невозможно уклониться: что происходит с человеком, когда он отказывается лично судить о содержании исполняемого приказа? Арендт показывает, что великое зло может осуществляться не только фанатиками и садистами, но и людьми, которые заботятся о карьере, правильно оформляют документы, соблюдают регламент и говорят языком своего учреждения. Однако ее же сравнительный материал свидетельствует, что такой исход не неизбежен. Датские чиновники, отдельные дипломаты, солдаты, священнослужители и простые граждане демонстрировали возможность отказа, иногда ценой собственной жизни. Поэтому книга является не только диагнозом бездумности, но и косвенной апологией суждения, мужества и солидарности. Ее следует читать критически, рядом с историческими исследованиями и свидетельствами жертв, но читать необходимо: она заставляет увидеть, что нравственная верность начинается задолго до момента открытого преступления — с сохранения правдивого языка, способности поставить себя на место другого и готовности сказать власти, что не всякий закон справедлив и не всякий приказ достоин исполнения.