Архангельское Евангелие 1092 г

Перед нами не богословская монография в привычном смысле слова и не авторский трактат, последовательно доказывающий определенный тезис, а особый издательский опыт возвращения современному читателю одного из древнейших памятников восточнославянской христианской письменности. Выпущенное в Москве в 2019 году Патриаршим центром древнерусской богослужебной традиции при храме Рождества Иоанна Предтечи в Сокольниках «Архангельское Евангелие 1092 года» представляет собой полный текст четырех канонических Евангелий, набранный в стилистике древней кириллической книги и воспроизводящий язык знаменитой рукописи. Уже это обстоятельство требует важного уточнения: рецензируемый том нельзя отождествлять ни с самой рукописью 1092 года, ни с ее точным факсимильным воспроизведением. Историческое Архангельское Евангелие является богослужебным Евангелием-апракосом, в котором чтения располагались по порядку церковного года, а не в последовательности Матфей — Марк — Лука — Иоанн. Начальные три тетради рукописи утрачены; сохранившийся памятник состоит из нескольких частей, написанных разными почерками, причем в одной из писцовых записей назван Мичка, а дата 1092 года содержится в другой части кодекса. Именно эта дата традиционно распространяется на всю рукопись. Памятник хранится в Российской государственной библиотеке и с 1997 года включен ЮНЕСКО в международный реестр «Память мира» как источник исключительной ценности для истории славянской письменности, языка, палеографии и книжной культуры. (BigEnc)

Исторический контекст Архангельского Евангелия определяется первым столетием после Крещения Руси, когда христианская вера переставала быть лишь религией княжеского двора и становилась основанием новой литургической, образовательной и культурной жизни восточнославянского общества. В XI веке Евангелие существовало прежде всего не как предмет индивидуального домашнего чтения, а как священная книга церковного собрания. Его читали за богослужением, целовали, торжественно выносили, сопровождали светом и каждением; само материальное присутствие кодекса свидетельствовало о присутствии возвещаемого в нем Христа. Церковнославянский язык русской редакции становился языком молитвы, догматического сознания и культурной памяти. Поэтому историческое Архангельское Евангелие важно не только как ранний список переведенного библейского текста, но и как свидетельство того, каким образом Священное Писание входило в духовный мир Древней Руси. Его лексика, орфография, сокращения священных имен, ритм синтаксиса и характер письма показывают, что принятие христианства было одновременно актом богословского просвещения и формированием письменной культуры. ЮНЕСКО справедливо связывает значение памятника с развитием древнерусской литературы, книгописных школ и распространением церковнославянского языка, тогда как энциклопедическое описание подчеркивает его литургический характер и сложный состав. (UNESCO)

Издатели 2019 года ставят перед собой не собственно археографическую, а реконструктивно-просветительскую задачу. На второй странице прямо сказано, что текст Архангельского Евангелия сохранился не полностью, поэтому недостающие места были восполнены по Остромирову Евангелию 1056–1057 годов, Мариинскому, или Григоровичеву, Евангелию и Галичскому Евангелию 1144 года; соответствующие фрагменты взяты из издания Н. И. Ильминского 1889 года. После этой краткой редакционной справки следуют Евангелие от Матфея на страницах 3–123, Евангелие от Марка на страницах 124–192, Евангелие от Луки на страницах 193–317 и Евангелие от Иоанна на страницах 318–411, а на последней странице помещено издательское послесловие в форме традиционной писцовой молитвы. Таким образом, перед читателем не восстановление первоначальной структуры апракоса, а полное Четвероевангелие, составленное на основании текста Архангельского памятника и родственных древних списков. Его метод можно определить как конфессионально-реконструктивный: редакторы стремятся дать непрерывное церковнославянское чтение канонического текста, сохранив древнюю языковую форму и по возможности восполнив утраты материалом близкой эпохи.

Главная проблема, которую решает это издание, поэтому носит не характер догматической полемики, а характер культурно-богословского посредничества. Как сделать древний евангельский текст не музейным экспонатом, а читаемой церковной книгой? Как показать, что христианство Древней Руси было укоренено не в смутной народной религиозности, а в конкретном евангельском слове? Как сохранить дистанцию почти в тысячу лет и вместе с тем дать современному читателю возможность пройти весь канонический путь от родословия Христа у Матфея до явления воскресшего Господа ученикам у моря Тивериадского? Ответ редакторов заключается не в комментариях, поскольку пространного введения или толкования в книге нет, а в самом способе предъявления текста. Аргументация здесь является не дискурсивной, а перформативной: читателя вводят в древнюю графическую и языковую среду и предлагают услышать знакомые евангельские слова в их раннем славянском звучании. Орнаментальные заставки перед каждым Евангелием, крупные инициалы, красный цвет основного набора, традиционные сокращения и свободное пространство полей создают впечатление не современной справочной публикации, а богослужебной книги. Вместе с тем арабская нумерация стихов и деление на современные главы помогают ориентироваться в тексте, соединяя древность формы с удобством последовательного чтения.

Евангелие от Матфея открывает книгу родословием и повествованиями о происхождении Мессии. Первая глава соединяет Иисуса с Авраамом и Давидом, утверждая одновременно историческую конкретность воплощения и исполнение заветных обетований; рождение от Девы истолковывается через имя Эммануил, то есть «с нами Бог». Во второй главе поклонение волхвов, бегство в Египет, избиение младенцев и возвращение Святого Семейства раскрывают драму мессианского явления: язычники узнают Царя, тогда как политическая власть стремится Его уничтожить. Третья глава переносит действие к проповеди Иоанна Крестителя, крещению Иисуса и троичному откровению Отца, Сына и Духа. В четвертой главе Христос побеждает искушения в пустыне, начинает галилейское служение, призывает первых учеников и формулирует основное содержание Своей проповеди: «покаитесz приближи бо сz цr7ствиѥ нб7сьноѥ». Эта краткая фраза задает богословский горизонт всего Матфеева повествования. Царство Божие не является отвлеченной идеей или исключительно будущей наградой; оно приблизилось в личности и служении Иисуса, а потому требует обращения, перемены ума и переустройства жизни.

Пятая, шестая и седьмая главы образуют Нагорную проповедь, в которой Матфей представляет Христа как нового и вместе с тем окончательного истолкователя Закона. Заповеди блаженства открывают перевернутую логику Царства: блаженными названы не сильные и самодовольные, а нищие духом, плачущие, кроткие, милостивые, чистые сердцем и изгнанные за правду. Далее Иисус не отменяет Закон, но раскрывает его предельную глубину, перенося нравственную ответственность из области внешнего действия в область сердца. Убийство коренится в гневе, прелюбодеяние — в похотливом взгляде, ложь — в раздвоенности слова, а любовь к ближнему достигает полноты лишь тогда, когда распространяется на врага. Особенно резко звучит древний текст: «любите врагы вашz. бlгословите кльнUщая вы… молите за творzщая вамъ напасти». В шестой главе милостыня, молитва и пост освобождаются от театральной религиозности; молитва «Отче наш» помещает человеческие нужды внутрь прошения о Божием имени, Царстве и воле. Здесь же осуждается служение маммоне и страх перед будущим, а центром духовного существования становится повеление искать прежде Царства Божия и Его правды. Седьмая глава соединяет запрет лицемерного осуждения, призыв к молитвенному прошению, золотое правило, предупреждение о ложных пророках и образ дома на камне. Истинным учеником оказывается не тот, кто лишь произносит «Господи, Господи», а тот, кто исполняет волю Отца.

Восьмая и девятая главы показывают царственную власть Христа в конкретных делах: Он очищает прокаженного, исцеляет слугу сотника, укрощает бурю, изгоняет бесов, прощает грехи расслабленному, призывает Матфея, принимает мытарей и грешников, воскрешает дочь начальника, исцеляет кровоточивую женщину, слепых и немого. Чудеса у Матфея являются не самодостаточными демонстрациями сверхъестественной силы, а знаками наступившего Царства и восстановления разрушенного творения. Десятая глава переносит эту миссию на двенадцать апостолов: полученная ими власть неотделима от уязвимости, гонений и необходимости исповедовать Христа перед людьми. В одиннадцатой главе вопрос Иоанна Крестителя становится поводом раскрыть мессианские признаки служения Иисуса; одновременно неверие городов, видевших чудеса, обнаруживает, что внешнее свидетельство не отменяет свободы сердца. Двенадцатая глава обостряет конфликт вокруг субботы, исцелений и обвинений в союзе с Веельзевулом, тогда как тринадцатая собирает притчи о сеятеле, плевелах, горчичном зерне, закваске, сокровище, жемчужине и неводе. Царство действует сокрыто, требует восприимчивого сердца, растет среди сопротивления и окончательно обнаруживает свою правду лишь в эсхатологическом разделении.

В главах 14–20 повествование сосредоточивается на формировании учеников. Четырнадцатая глава соединяет смерть Иоанна Крестителя, насыщение множества и хождение по водам; пятнадцатая противопоставляет внешнюю ритуальную чистоту чистоте сердца и показывает веру хананеянки; шестнадцатая достигает кульминации в исповедании Петра, за которым немедленно следует первое предсказание страданий. В семнадцатой главе преображение открывает славу Сына, но эта слава не отменяет пути к кресту. Восемнадцатая глава посвящена жизни общины: детскому смирению, заботе о малых, братскому обличению, церковному связыванию и разрешению, а также безграничному прощению, выраженному притчей о немилосердном должнике. Девятнадцатая глава рассматривает брак, детей, богатство и цену ученичества. Двадцатая раскрывает благодатную свободу Бога в притче о работниках в винограднике и снова противопоставляет человеческое стремление к первенству добровольному служению Сына Человеческого, пришедшего отдать жизнь для искупления многих.

Главы 21–25 описывают вхождение Иисуса в Иерусалим, очищение храма и окончательное столкновение с религиозными руководителями. Притчи о двух сыновьях, злых виноградарях и брачном пире показывают трагедию тех, кто формально принадлежит народу Завета, но отвергает пришедшего Сына. Споры о подати кесарю, воскресении и наибольшей заповеди демонстрируют мудрость Иисуса, тогда как обличения книжников и фарисеев в двадцать третьей главе направлены не против Закона как такового, а против религии, утратившей правду, милость и веру. Эсхатологическая речь в главах 24–25 соединяет разрушение храма, скорби истории, пришествие Сына Человеческого, необходимость бодрствования и окончательный суд. Притчи о десяти девах и талантах завершаются изображением разделения народов по их отношению к «малым сим», благодаря чему ожидание конца становится не расчетом дат, а ответственностью за верность, милосердие и деятельную любовь.

Двадцать шестая и двадцать седьмая главы ведут через помазание в Вифании, Тайную вечерю, Гефсиманию, предательство Иуды, отречение Петра, суд, распятие, смерть и погребение. Матфей показывает крест одновременно как глубину человеческого отвержения и исполнение Писаний. Двадцать восьмая глава отвечает на смерть благовестием воскресения и всемирного послания. Слова воскресшего Христа: «дана ми ѥсть всzка власть. на небеси и на земли», — становятся основанием поручения научить все народы, крестя их во имя Отца, Сына и Святого Духа. Таким образом, Матфеево Евангелие движется от родословия Израиля к миссии среди всех народов, от имени Эммануил в первой главе к обещанию «Я с вами» в последней. Христология Матфея имеет ярко выраженный царственный и экклезиологический характер: Иисус есть Сын Давидов, новый Моисей, Господь субботы, Судия мира и пребывающий среди учеников Эммануил.

Евангелие от Марка, начинающееся на странице 124, сразу меняет темп повествования. Здесь нет рассказа о рождении или родословия; первый стих торжественно объявляет: «Зачало еµанGлиѥ iс7µ ¦а сн7а б9ия». Первая глава быстро проводит читателя от служения Иоанна и крещения Иисуса к искушению, призванию учеников, изгнанию нечистого духа и многочисленным исцелениям. Во второй главе прощение расслабленного, трапеза с мытарями, вопрос о посте и споры о субботе выявляют власть Иисуса и растущее сопротивление. Третья глава соединяет исцеление сухорукого, избрание Двенадцати и обвинение Христа в одержимости. Четвертая посвящена притчам и укрощению бури, пятая — освобождению бесноватого, исцелению кровоточивой и воскрешению дочери Иаира. В шестой главе отвержение в Назарете, послание апостолов, смерть Крестителя, насыщение пяти тысяч и хождение по морю показывают, как откровение силы соседствует с непониманием. Седьмая глава вновь переносит вопрос о чистоте в сердце человека и рассказывает о вере язычницы, а восьмая приводит к исповеданию Петра после второго насыщения и исцеления слепого.

С середины восьмой главы структура Марка определяется путем к кресту. Петр исповедует Иисуса Христом, однако отвергает мысль о страдающем Мессии, и потому призыв взять крест становится ключом к правильному ученичеству. Девятая глава соединяет преображение, исцеление бесноватого отрока, новое предсказание страданий и наставление о смирении. Десятая рассматривает верность в браке, принятие Царства как ребенок, опасность богатства, служение вместо господства и исцеление Вартимея. В главах 11–12 Иисус входит в Иерусалим, очищает храм, произносит суд над бесплодной смоковницей, рассказывает притчу о виноградарях и отвечает на вопросы противников; рассказ о бедной вдове противопоставляет жертвенную веру религиозному тщеславию. Тринадцатая глава призывает бодрствовать среди исторических потрясений. Четырнадцатая и пятнадцатая описывают помазание, вечерю, Гефсиманию, арест, суд, отречение Петра, распятие и смерть. В шестнадцатой главе женщины находят пустую гробницу, после чего издание приводит повествование о явлениях воскресшего, послании апостолов, вознесении и всемирной проповеди. Марково богословие особенно настойчиво разрушает представление о славе без страдания: Сын Божий познается окончательно не только в чудесах, но у креста, где Его исповедует римский сотник.

Евангелие от Луки, занимающее страницы 193–317, разворачивает историю Иисуса как исполнение Божиих обетований в судьбе Израиля и одновременно как начало спасения всех народов. Первая глава содержит обращение к Феофилу, благовестие о рождении Иоанна и Иисуса, встречу Марии и Елисаветы, песнь Богородицы и пророчество Захарии. Вторая глава рассказывает о переписи, Рождестве, пастухах, Симеоне и Анне, а затем о двенадцатилетнем Иисусе в храме. Третья соединяет проповедь Крестителя, крещение и родословие, доведенное не только до Авраама, как у Матфея, но до Адама и Бога, что заранее подчеркивает всечеловеческий масштаб спасения. В четвертой главе после искушения Иисус приходит в назаретскую синагогу и читает Исайю: «д¦ъ гн7ь на мнэ… бlговэститъ нищимъ. посъла мz… проповэдати плэньникомъ tпUщениѥ. и слэпымъ прозрэниѥ». Эта цитата становится программой всего Лукина повествования: действие Духа проявляется в благой вести бедным, освобождении, исцелении и восстановлении отвергнутых.

Пятая глава описывает чудесный улов, призвание первых учеников и Левия, очищение прокаженного и прощение расслабленного. В шестой избрание Двенадцати предваряет проповедь на равнине, где блаженства сопровождаются предостережениями богатым и насыщенным. Седьмая глава соединяет веру языческого сотника, воскрешение сына вдовы, вопрос Иоанна и прощение грешницы. В восьмой главе притча о сеятеле и слова о правильном слышании подтверждаются властью Христа над бурей, демонами, болезнью и смертью. Девятая глава включает послание апостолов, насыщение пяти тысяч, исповедание Петра, преображение и начало пути в Иерусалим. Десятая рассказывает о послании семидесяти, милосердном самарянине и сестрах Марфе и Марии. Здесь Лука показывает, что ближний определяется не этнической или религиозной принадлежностью, а милосердием, а деятельное служение должно исходить из внимательного слушания слова Господа.

В одиннадцатой главе молитва Господня, притча о настойчивом друге, споры об изгнании бесов и обличения законников раскрывают необходимость внутренней цельности. Двенадцатая призывает освободиться от лицемерия, страха, жадности и беспечности; притча о безумном богаче показывает ничтожность накопления без богатства в Боге. В тринадцатой покаяние, исцеление согбенной женщины и образ тесных врат соединяются с плачем об Иерусалиме. Четырнадцатая учит смирению, бескорыстному гостеприимству и трезвому исчислению цены ученичества. Пятнадцатая образует вершину Лукиной теологии милости в притчах о потерянной овце, потерянной монете и блудном сыне. Шестнадцатая рассматривает верность в обращении с богатством и противопоставляет пирующего богача нищему Лазарю. Семнадцатая соединяет прощение, веру, благодарность исцеленного самарянина и учение о Царстве Божием. В восемнадцатой настойчивая вдова, мытарь, дети, богатый начальник и слепой у Иерихона представляют разные формы нужды, смирения и доверия. Девятнадцатая глава рассказывает о Закхее, притче о минах, входе в Иерусалим и плаче Христа о городе.

В главах 20–21 усиливается конфликт в храме, звучит притча о злых виноградарях и раскрывается эсхатологическая перспектива; лепта вдовы вновь показывает, что Божия оценка не совпадает с внешним масштабом дара. Двадцать вторая глава описывает Тайную вечерю, спор учеников о первенстве, молитву за Петра, Гефсиманию и арест. Двадцать третья проводит Иисуса через суд Пилата и Ирода к Голгофе, причем только Лука сохраняет молитву о прощении распинателей и обещание рая покаявшемуся разбойнику. Двадцать четвертая глава соединяет пустую гробницу, путь в Эммаус, узнавание Христа в преломлении хлеба, явление ученикам и вознесение. Лука тем самым завершает Евангелие в храме и готовит продолжение истории в книге Деяний. Его особый вклад в четвероевангельское свидетельство состоит в богословии Святого Духа, молитвы, милосердия, радости, обращения богатства, достоинства женщин, восстановления грешников и включения язычников в спасительный замысел Бога.

Евангелие от Иоанна открывается на странице 318 величественным прологом: «Искони бэ слово. и слово бэ отъ бога. и богъ бэ слово». В отличие от синоптиков, Иоанн начинает не с земного происхождения Иисуса и не с проповеди Крестителя, а с вечного бытия Слова у Бога. Первая глава соединяет предвечность Логоса, творение, жизнь, свет, воплощение и свидетельство Иоанна, после чего рассказывает о первых учениках. Во второй главе чудо в Кане открывает славу Христа, а очищение храма указывает на Его тело как истинное святилище. Третья глава через беседу с Никодимом раскрывает необходимость рождения свыше, действие Духа и любовь Бога, отдающего Сына ради спасения мира. В четвертой разговор с самарянкой показывает переход от локализованного к поклонению «в духе и истине», а исцеление сына царедворца подтверждает животворящую силу слова. В пятой главе исцеление у купальни становится поводом для речи о единстве действия Отца и Сына, воскресении и суде.

Шестая глава соединяет насыщение множества, хождение по морю и речь о хлебе жизни, в которой вера описывается как принятие Самого Христа. Седьмая и восьмая главы разворачивают споры о происхождении Иисуса, воде живой, свете мира, истине и свободе; конфликт достигает утверждения о бытии Сына прежде Авраама. В девятой главе исцеление слепорожденного превращается в духовный суд: физически слепой приходит к вере, тогда как уверенные в своем зрении обнаруживают слепоту сердца. Десятая представляет Христа дверью овцам и добрым Пастырем, отдающим жизнь за стадо. Одиннадцатая глава достигает кульминации знамений во воскрешении Лазаря и откровении Иисуса как воскресения и жизни. Двенадцатая соединяет помазание в Вифании, вход в Иерусалим, желание эллинов увидеть Иисуса и слова о пшеничном зерне, которое должно умереть, чтобы принести плод. Слава Сына у Иоанна парадоксальным образом раскрывается именно в приближении часа крестной смерти.

Главы 13–17 составляют прощальную беседу. В тринадцатой Иисус умывает ноги ученикам и превращает служение раба в образ Божественной любви; новая заповедь требует любить друг друга по мере Христовой любви. В четырнадцатой Он открывает Себя как путь, истину и жизнь, обещает иного Утешителя и говорит: «миръ оставляѭ вамъ. миръ мои даѭ вамъ. не якоже весь мирь даѥть». Пятнадцатая глава использует образ истинной виноградной лозы, чтобы описать пребывание учеников во Христе и плод любви. Шестнадцатая раскрывает служение Святого Духа, Который обличит мир, наставит учеников и прославит Сына; скорбь учеников будет обращена в радость. Семнадцатая глава содержит первосвященническую молитву, в которой взаимное пребывание Отца и Сына становится основанием единства Церкви. Единство здесь не административная унификация, а участие в любви и славе Триединого Бога.

Главы 18–19 рассказывают об аресте, допросах, суде Пилата, распятии, смерти и погребении. Иоанн особенно подчеркивает царственное достоинство Иисуса даже в унижении: никто не отнимает у Него жизнь помимо Его воли, а крест становится престолом, на котором завершается дело, порученное Отцом. Двадцатая глава ведет от пустой гробницы через встречи с Марией Магдалиной и учениками к исповеданию Фомы: воскресший Иисус дарует мир, посылает апостолов и сообщает им Духа. Автор прямо объясняет цель своего отбора знамений — привести читателя к вере, что Иисус есть Христос, Сын Божий, и через веру дать ему жизнь. Двадцать первая глава изображает чудесный улов, трапезу у моря и восстановление Петра через троекратный вопрос о любви. Завершающее свидетельство любимого ученика сохраняет открытость предания: дела Иисуса не могут быть исчерпаны написанными книгами. Так Иоанново Евангелие завершает Четвероевангелие высочайшим богословским синтезом христологии, триадологии, сотериологии и экклезиологии.

Последовательное чтение четырех частей показывает, что сила книги заключается не в искусственном сведении евангелистов к одному голосу, а в сохранении их согласованной полифонии. Матфей раскрывает Иисуса как исполнение Закона и пророков, Царя и Учителя нового народа Божия; Марк сосредоточивает внимание на тайне страдающего Сына Божия и крестном характере ученичества; Лука изображает движение спасения от Израиля ко всем народам, подчеркивая действие Духа и милость к отверженным; Иоанн вводит земную историю Иисуса в вечное общение Отца, Сына и Духа. В совокупности эти перспективы не просто сообщают сведения о жизни Христа, а формируют каноническое пространство веры. Читатель проходит путь от ожидания Мессии к Его воплощению, от провозглашения Царства к кресту, от пустой гробницы к апостольской миссии и от исторических деяний Иисуса к исповеданию Его предвечным Словом. Именно эта каноническая целостность составляет скрытый богословский тезис издания.

Особенно выразительна последняя страница. После завершения Иоаннова текста редакторы помещают молитвенное послесловие, стилизованное под древнюю писцовую запись. В нем говорится, что всякое доброе дело получает начало от Бога и Им приводится к завершению, а затем следует просьба не проклинать потрудившихся над книгой, если в ней обнаружатся ошибки, но исправлять их с милостью, поскольку «вси бо требуемъ милости и прощенiz t бGа и чlкъ». Этот финал не является лишь декоративной архаизацией. Он выражает богословие книжного труда как церковного служения. Переписчик или издатель не господствует над текстом, а несет перед ним ответственность; осознание возможной ошибки соединяется с надеждой на братское исправление. В контексте современного издательского проекта это звучит как исповедание ограниченности реконструкции и одновременно как просьба принимать книгу в духе церковного мира.

Наибольшую пользу это издание может принести пастырям и проповедникам, желающим почувствовать древнюю славянскую форму знакомых евангельских мест. Оно помогает увидеть, какие слова и синтаксические конструкции формировали язык древнерусской проповеди, гимнографии и молитвы. Студенты богословия смогут использовать книгу как наглядное введение в историю славянской библейской традиции, особенно если будут читать ее параллельно с современным синодальным переводом, греческим текстом и научными исследованиями древних рукописей. Для участников богословского клуба издание полезно тем, что замедляет чтение: непривычная графика не позволяет механически пробежать давно известные фразы и заставляет вновь всматриваться в слова о Царстве, покаянии, кресте, воскресении и любви. Специалисты по истории Церкви, литургике и славянской филологии также найдут здесь удобный текстовый материал, хотя для профессионального исследования им понадобится значительно более развитый научный аппарат. Подготовленный мирянин, знакомый хотя бы с основами церковнославянского языка, сможет использовать том для благочестивого чтения, но начинающему читателю отсутствие словаря и параллельного современного перевода создаст существенные трудности.

К сильным сторонам книги прежде всего относится ее способность представить Евангелие как материальное и эстетическое событие церковной культуры. Современные библейские издания нередко делают текст максимально нейтральным и функциональным; здесь же письмо, цвет, орнамент и композиция напоминают, что для средневекового христианина красота книги была формой исповедания достоинства Слова Божия. Заставки перед Матфеем, Марком, Лукой и Иоанном не просто разделяют части, но торжественно вводят читателя в каждое новое свидетельство. Архаические буквы, титла и сокращения возвращают словам плотность, которую они теряют при многократном привычном чтении. Вторая сила заключается в полном каноническом охвате: издание позволяет прочитать все четыре Евангелия в едином древнеславянском регистре. Третьей достоинством является осторожное сохранение некоторых особенностей рукописной традиции. Редакционные сноски указывают на предполагаемые ошибки переписчика, лишние буквы или частицы и расхождения с публикацией Ильминского. Благодаря этим замечаниям древний текст не романтизируется как механически безошибочный артефакт: читатель видит реальный процесс передачи Писания через человеческий труд.

Высоко следует оценить и богословскую трезвость самого издательского замысла. Книга не навязывает читателю пространных интерпретаций и не заслоняет евангельский текст авторским голосом. Перед нами почти безмолвное служение издателя, который предоставляет говорить Матфею, Марку, Луке и Иоанну. В эпоху, когда Библия нередко используется как набор цитат для подтверждения заранее сформированных позиций, последовательное воспроизведение полного повествования возвращает отдельные изречения в их канонический контекст. Нагорная проповедь оказывается связана с крестом и воскресением; чудеса — с призывом к ученичеству; милость к грешникам — с судом над нераскаянностью; высокая христология Иоанна — с умыванием ног и распятием. Поэтому ценность издания состоит не только в древности языка, но в приглашении к целостному чтению. Оно напоминает, что церковное богословие рождается не из изолированных формул, а из внимательного пребывания внутри всей евангельской истории.

Вместе с тем именно характер редакционного проекта обусловливает его главную слабость. Заглавие «Архангельское Евангелие 1092 года» способно создать впечатление, будто читатель получает полный текст конкретной рукописи в ее исторической форме. В действительности исторический памятник является неполным апракосом, тогда как рецензируемый том представляет последовательное Четвероевангелие, восполненное по нескольким другим рукописям. Это принципиальное различие сообщается лишь в одном кратком абзаце на второй странице. Не объясняется, какие именно фрагменты принадлежат Архангельскому Евангелию, какие взяты из Остромирова, Мариинского или Галичского списков и по каким критериям выбирался источник в каждом случае. В основном тексте восполненные места не имеют систематической визуальной маркировки. Поэтому книгу нельзя использовать как дипломатическое издание Архангельского кодекса и тем более как точную реконструкцию его первоначального чтения. Это не умаляет ее духовно-просветительской ценности, но требует значительно более четкого определения жанра.

Отсутствие развитого введения особенно заметно при сравнении с подлинно факсимильным изданием 1912 года, в котором были воспроизведены 178 листов рукописи методом трехцветной фотоцинкографии и даже имитировался ее исторический переплет. Издание 2019 года, напротив, является современным набором, художественно стилизованным под древнюю книгу. Это решение делает текст значительно более удобным для непрерывного чтения, но одновременно скрывает материальные особенности самого кодекса: различия почерков, состояние пергамена, повреждения, позднейшие записи, структуру тетрадей и палимпсестные листы. Развернутое предисловие могло бы объяснить разницу между факсимиле, дипломатической транскрипцией, критическим текстом и реконструктивным церковным изданием. Оно же могло бы сообщить историю обнаружения и изучения рукописи, охарактеризовать ее литургический тип, описать труд писцов и показать место памятника среди древнейших славянских книг. Без этого читатель видит впечатляющий результат, но почти ничего не узнает о сложном историко-филологическом процессе, который за ним стоит. (Search RSL)

С научной точки зрения недостаточен и текстологический аппарат. Отдельные сноски отмечают очевидные описки, предполагаемые пропуски или чтения Ильминского, однако они не складываются в последовательную систему. Нет сопоставления с греческим текстом, указания на рукописные семейства, описания переводческой техники, перечня орфографических принципов публикации или таблицы условных обозначений. Не объясняется, какие черты передают реальную орфографию Архангельского Евангелия, а какие являются результатом современной типографской нормализации. Не обсуждается и то, как перестройка апракосного материала в последовательность четырех Евангелий влияет на восприятие памятника. Богослужебный порядок чтений представляет текст через ритм Пасхи, Пятидесятницы, воскресных дней и праздников; канонический порядок Матфея, Марка, Луки и Иоанна формирует другую логику восприятия. В издании 2019 года литургический памятник фактически превращается в книгу для последовательного чтения, но богословский смысл этой трансформации остается неосмысленным.

С педагогической точки зрения полезны были бы параллельный современный перевод, краткий церковнославянский словарь, объяснение титл, числовых обозначений и архаических грамматических форм. Без такой помощи книга предполагает уже подготовленного читателя. Начинающий может восхититься красотой страниц, но быстро утомиться от непривычного начертания букв и сокращений. Пастырю или преподавателю приходится самостоятельно создавать весь необходимый мост между древним текстом и современной аудиторией. Недостает также указателей важнейших тем, ветхозаветных цитат и литургических употреблений. При их наличии книга могла бы стать не только памятным или библиофильским изданием, но полноценным учебным пособием по библеистике, церковнославянскому языку и истории богослужения.

Богословская критика должна быть столь же осторожной, как текстологическая. Древность рукописи сама по себе не превращает каждое ее частное чтение в более авторитетное догматическое свидетельство по сравнению с совокупной греческой и славянской традицией. Перед нами список перевода, созданный и передававшийся конкретными писцами, а в издании 2019 года еще и дополненный по другим памятникам. Поэтому его нельзя использовать изолированно для решения спорных экзегетических или догматических вопросов. Напротив, его подлинная ценность раскрывается внутри церковной соборности: он свидетельствует, как Евангелие принималось, читалось и звучало в ранней восточнославянской Церкви. В этом качестве книга чрезвычайно важна, но ее свидетельство должно изучаться вместе с греческими рукописями, другими древними переводами, святоотеческой экзегезой и литургическим преданием.

Итоговая оценка труда зависит от того, чего именно ожидает читатель. Как критическое издание исторической рукописи книга недостаточна: ее композиционный принцип, источники восполнений и текстологические решения требуют гораздо более обстоятельного объяснения. Как факсимиле она также не должна восприниматься, поскольку воспроизводит не реальные листы Архангельского кодекса, а стилизованный набор полного Четвероевангелия. Однако как церковно-просветительское издание, возвращающее современному православному читателю звучание древней славянской евангельской традиции, этот труд заслуживает высокой оценки. Его достоинство заключается в соединении канонической полноты, визуальной красоты, языковой архаики и сдержанного благоговения перед текстом. Он позволяет почувствовать, что слова о воплощении Слова, приближении Царства, любви к врагам, милости к грешникам, кресте и воскресении были не поздней культурной надстройкой, а сердцем духовного мира Руси уже в XI столетии. Перед нами книга, которая требует медленного чтения и не обещает легкой доступности, но именно благодаря этому способна вывести читателя из привычного потребления библейских фраз к внимательному слушанию. Ее окончательный богословский урок состоит в том, что Евангелие принадлежит одновременно вечности Божия Слова и конкретной истории человеческого письма: оно передается хрупкими руками, несет следы утрат и ошибок, нуждается в бережном восстановлении, но сквозь эту человеческую немощь продолжает возвещать неизменную весть о Христе, Который был распят, воскрес и пребывает со Своей Церковью до скончания века.