Архипов - Древнерусская книга Даниила

Трехчастный труд А. А. Архипова «Древнерусская книга пророка Даниила в переводе с древнееврейского», опубликованный в 1982 году в серии «Предварительные публикации» Института русского языка АН СССР, представляет собой не три самостоятельных тома, а единое исследование, механически разделенное на три выпуска вследствие объема материала. Его жанр требует уточнения: перед нами не богословский комментарий к книге Даниила, не история ее экзегезы и не критическое издание рукописи в полном смысле слова, а историко-лингвистическая и текстологическая монография, центральным предметом которой служит древнерусский, точнее западнорусский, перевод Даниила, находящийся в составе Виленского библейского свода. Богословская значимость исследования возникает не из прямого обсуждения догматов, а из анализа того, как выбор еврейско-арамейского масоретского текста вместо привычной для православной книжности греческой традиции менял славянскую форму библейского повествования, мессианскую терминологию, состав книги, ее языковую композицию и характер восприятия пророческого текста. В этом отношении работа Архипова располагается на пересечении славистики, гебраистики, истории перевода, библейской текстологии и истории религиозной культуры Восточной Европы конца XV — начала XVI века. Уже подзаголовок «К истории гебраизмов в древнерусском книжном языке» показывает, что книга Даниила интересует автора прежде всего как уникальный документ непосредственного соприкосновения восточнославянской письменности с древнееврейским оригиналом, минуя обычное посредничество Септуагинты и церковнославянской традиции.

Главная проблема, которую решает Архипов, заключается в установлении тех особенностей Виленского перевода, которые невозможно удовлетворительно объяснить влиянием греческого, латинского или традиционного церковнославянского текста, но которые получают ясное объяснение при обращении к масоретской еврейско-арамейской версии Даниила. Сам автор формулирует свою задачу предельно точно: «целью работы является исследование и описание всех особенностей языка и текста этой книги, мотивированных исходным древнееврейским оригиналом». Определение гебраизма у него поэтому носит не общеязыковой, а строго операциональный и сравнительно-текстологический характер: «Под гебраизмом здесь понимается всякая особенность языка и текста, которая мотивируется языком и текстом масоретского варианта книги Даниила». Существенно продолжение этой формулы: такая особенность не должна мотивироваться каким-либо иным переводом книги. Тем самым Архипов сознательно ограничивает понятие гебраизма: это не просто слово еврейского происхождения, не всякая семитическая конструкция и не любое совпадение с масоретским текстом, а диагностический признак зависимости перевода от конкретного еврейского или арамейского чтения. Метод автора состоит в последовательном сопоставлении каждого подозрительного места с масоретским текстом, греческими редакциями, прежде всего Феодотионовой, Вульгатой и несколькими редакциями церковнославянского перевода. Особенно продуктивно то, что доказательством зависимости от еврейского оригинала оказываются у него не только удачные переводы, но и ошибки: неверно понятая огласовка, смешение близких букв, буквальный перевод идиомы или прочтение арамейского слова в еврейском значении нередко надежнее свидетельствуют об оригинале, лежавшем перед переводчиком, чем стилистически безупречное соответствие.

Первая часть начинается с обстоятельного установления происхождения и времени создания рукописи. Исследуемая книга Даниила входит в Виленский библейский свод, который, в свою очередь, является частью сборника из собрания Супрасльского монастыря. Архипов разделяет рукопись на две крупные части, написанные одной рукой, но на разной бумаге и, вероятно, соединенные под одним переплетом позднее. Первая часть содержит предисловие Франциска Скорины к Псалтыри, статьи о ее толковании и богослужебном употреблении, затем книги Иова, Руфи, Псалтирь, Песнь песней, Екклезиаст, Притчи, Плач Иеремии, Даниила и Есфирь; вторая включает Толковую Палею и произведения антииудейской направленности. Датировка определяется совокупностью палеографических, филигранологических и исторических данных. Бумага первой части имеет водяной знак, известный по рукописи 1514 года, однако сборник не мог возникнуть ранее 1517 года, поскольку содержит предисловие Скорины, впервые напечатанное именно тогда. Возможная связь рукописи с книгами, упомянутыми в супрасльской описи 1557 года, позволяет еще более сузить хронологические пределы. Итог Архипова выражен формулой: «можно считать установленной датировку Виленского сборника» концом 1510-х — началом 1520-х годов. При этом исследователь разумно разводит дату дошедшей рукописи и дату самого перевода: наличие переписческих ошибок, гиперкоррекций и следов редакторского вмешательства показывает, что сборник содержит копию более раннего протографа, а перевод теоретически мог предшествовать рукописи на несколько десятилетий.

Значительное место в первой части занимает спор с прежними интерпретациями Виленского свода и с устойчивым смешением его книг с переводческой деятельностью Скорины. Архипов анализирует обвинения князя Андрея Курбского, утверждавшего, что «Библия Руская» Скорины согласуется с переводом Лютера и несет черты «жидовского» перевода. Исследователь показывает, что собственные издания Скорины, основанные преимущественно на чешской и церковнославянской традиции, текстологически слишком сильно отличаются от лютеровской Библии, чтобы Курбский мог иметь в виду именно их. Скорины придерживался расширенного христианского состава Ветхого Завета, включал отсутствующие в масоретской традиции части Даниила и Есфири, употреблял православную тринитарную и крестную терминологию и истолковывал ветхозаветные образы христологически. Поэтому Архипов выдвигает гипотезу, что Курбский познакомился не с изданиями Скорины, а с Виленским сборником, где произведения Скорины действительно соседствовали с переводами, восходящими к масоретскому тексту. Эта реконструкция убедительна как объяснение исторического недоразумения, хотя автор честно признает ее гипотетический характер. Ее значение шире частного вопроса об источнике высказывания Курбского: Архипов демонстрирует, насколько легко книжное соседство текстов, переплетенных в одном кодексе, могло породить ложную атрибуцию и затем повлиять на конфессиональную репутацию автора, не имевшего отношения к соответствующему переводу.

Не менее важен кодикологический анализ, позволяющий отличить работу переводчика от деятельности позднейшего переписчика. Порядок книг и ежедневные пометы на полях показывают, что писец копировал уже перемешанный корпус, а не формировал его свободно при переплете. Воскресные пометы выделены киноварью, тогда как работа продолжалась и в субботу; это наблюдение Архипов использует против предположения, что дошедшую рукопись создавал иудей или последователь «жидовствующих». Переписчик не знал еврейского: он колебался между еврейскими и церковнославянскими формами имен, исправлял непонятные буквальные переводы по собственному разумению и иногда превращал точное чтение протографа в бессмыслицу. Особенно выразителен анализ тридцать первой главы Притчей. В Вульгате стихи алфавитной поэмы предваряются названиями еврейских букв; Виленский текст также вводит эти названия, но их формы не совпадают полностью ни с латинской, ни с греческой традицией и в ряде случаев отражают собственно еврейское, притом близкое к сефардскому, произношение. Отсюда Архипов заключает, что автор протографа знал еврейский алфавит, его фонетику и различение вариантов букв с дагешем и без него. Попытка позднейшего писца совместить двадцатидвухбуквенный библейский акростих с более дробной грамматической классификацией закончилась неудачей: для последних названий не хватило предусмотренных мест, и в тексте остались пробелы. Этот случай хорошо иллюстрирует основной принцип книги: даже графическая небрежность или оставленное пустое место превращаются при внимательном анализе в свидетельство истории текста.

Центральным концептуальным открытием первой части является объяснение двуязычной композиции Виленского Даниила. Автор подчеркивает: «Виленский перевод обладает поразительной и уникальной в русской словесности особенностью» — текст книги составлен из фрагментов на церковнославянском языке и на одном из юго-западнорусских диалектов. Распределение этих фрагментов в общих чертах соотносится с двуязычием масоретского Даниила, где 1:1–2:4а и главы 8–12 написаны по-еврейски, а 2:4б–7:28 — по-арамейски. Западнорусскими оказываются преимущественно места, соответствующие еврейским разделам, тогда как церковнославянский текст используется в арамейской части. Однако совпадение не механическое: третья глава, написанная в оригинале по-арамейски, переведена на западнорусский, а начало второй и восьмая глава сохраняют церковнославянскую форму. Архипов объясняет отклонения практическими условиями работы. Третья глава настолько сильно отличалась в церковнославянской традиции от масоретского текста вследствие включения Песни трех отроков, что переводчику пришлось переработать ее заново; кроме того, она имела особое литургическое значение. Напротив, там, где готовый церковнославянский текст можно было исправить точечно, переводчик сохранял его. Такая модель убедительнее прежнего объяснения И. Е. Евсеева, согласно которому переводчик будто бы просто экономил труд и заменял готовый текст лишь при особенно больших расхождениях: степень текстологического различия сама по себе не соответствует языковым границам Виленской версии.

Особенно смелой является социолингвистическая интерпретация этого двуязычия. В иудейской культуре эпохи формирования Даниила древнееврейский язык обладал сакральным и книжным престижем, тогда как арамейский был языком повседневного общения. В восточнославянской диглоссии функциональные отношения распределялись противоположно: церковнославянский являлся высоким языком богослужения и книжности, а местная речь — низким и разговорным кодом. Виленский переводчик, однако, поставил на место сакрального еврейского именно западнорусский диалект, а арамейскому сопоставил церковнославянский, создав своеобразную «диглоссию наизнанку». Архипов отвергает мысль о сознательном кощунственном замысле, поскольку подобная языковая инверсия была бы слишком очевидной и разрушительной для коммуникации. По его мнению, она свидетельствует о человеке, стоявшем вне внутренней системы славяно-русской книжной культуры и воспринимавшем церковнославянский просто как иной язык. Его вывод сформулирован категорично: «лингвистическая композиция виленского перевода… вытекает из принадлежности его к инокультурной среде», которой могла быть «интеллектуальная элита восточноевропейского еврейства». Сопоставление с чином «пещного действа», где халдеи говорят по-русски, а благочестивые отроки — по-церковнославянски, позволяет автору показать противоположную, внутренне славянскую модель двуязычия: здесь распределение языков полностью соответствует традиционной иерархии сакрального и профанного. Гипотеза Архипова объясняет многие данные сразу, но именно в этой части его аргументация наиболее нуждается в критической осторожности: языковая компетенция и происхождение переводчика не всегда могут быть однозначно выведены из функционального распределения кодов.

После историко-кодикологического и социолингвистического введения начинается словарь гебраизмов, занимающий основную часть всех трех выпусков. Автор выделяет шесть классов: текстуальные, семантические, морфологические, синтаксические, случаи учета масоретских помет qere и собственные имена. Завершающие страницы первой части посвящены текстуальным гебраизмам, то есть таким чтениям, при которых Виленский перевод следует составу и редакции масоретского текста вопреки греческой и церковнославянской версиям. Уже сам состав книги показателен: в ней отсутствуют тринадцатая и четырнадцатая главы, то есть истории Сусанны, Вила и дракона, а в третьей главе пропущена Песнь отроков. Для православного читателя это не незначительное сокращение, а переход к иной канонико-текстуальной форме книги. В отдельных стихах перевод сохраняет отсутствующие в греческом повторения, арамейские частицы, иные синтаксические границы или, напротив, опускает элементы, имеющиеся только в Септуагинте или Феодотионе. В 6:4, 6:5 и 6:8 трудные повторные фрагменты масоретского текста переведены заново на западнорусский, поскольку в церковнославянском шаблоне их не было. В 11:43 смысл стиха восстанавливается благодаря масоретским акцентам, выполняющим функцию синтаксической пунктуации: ливийцы и кушиты оказываются отдельной группой «сподвижников», а не частью египетских сокровищ, как в греческой традиции. В двенадцатой главе ряд чтений также совпадает с масоретской редакцией против греческого текста. Таким образом, текстуальные гебраизмы доказывают не только знакомство переводчика с отдельными еврейскими словами, но и его ориентацию на конкретную редакционную форму всей книги.

Вторая часть целиком посвящена семантическим гебраизмам и представляет собой наиболее объемный и содержательно разнообразный раздел исследования. Архипов движется в порядке стихов от первой до двенадцатой главы, показывая, как внутренняя форма еврейского или арамейского слова определяет выбор славянского эквивалента. В первом стихе глагол, обозначающий осаду Иерусалима, переводится как «обложил», что ближе к исходному значению еврейского корня «сжимать, придавать форму», чем к греческому и латинскому соответствиям. В 1:4 три однокоренных еврейских слова передаются тремя образованиями от славянского корня «вед-», благодаря чему сохраняется отсутствующая в других версиях этимологическая фигура. Выражение pat-bag, буквально обозначающее кусок царской пищи, превращается в необычное «хлеба куса царского»; сочетание кажется тяжеловесным, но точно отражает двучленную структуру оригинала. Еврейское слово, связанное одновременно с милосердием и материнской утробой, передается через «жалование», а персидское заимствование, воспринятое греческой и латинской традициями как имя Меласар, переводится функционально как «кормчий», поскольку переводчик распознает обозначение придворной должности. Даже ошибка в 1:21 — «поживе Даниил» вместо «был Даниил» — оказывается результатом смешения близко написанных еврейских глаголов «быть» и «жить». В совокупности эти наблюдения дают портрет переводчика, стремящегося проникнуть в морфемное и этимологическое устройство оригинала, иногда ценой естественности славянской речи.

Разбор арамейских глав особенно важен, поскольку раскрывает пределы компетенции переводчика. Архипов показывает, что тот мог обращаться к арамейскому тексту и исправлять по нему церковнославянскую основу, но нередко читал арамейские формы как еврейские. Знаменитое «по-арабски» в 2:4 возникло вместо «по-арамейски» вследствие смешения графически близких букв мем и бет и неразличения начальных алеф и айн в произношении. Ошибка слишком специфична, чтобы возникнуть при работе с греческим или церковнославянским текстом, и потому становится прямым свидетельством чтения еврейского письма. В третьей главе выражение «все против сего тое ж годины» представляет собой пословное разложение арамейской частицы «поэтому»: каждый ее компонент переводчик понимает согласно омонимичным еврейским словам. «Нажечи печь одну семью» буквально воспроизводит арамейскую модель «один-семь» со значением «всемеро». Арамейское выражение «обратить внимание» интерпретируется через еврейское значение глагола «класть», отчего возникает фраза «не положили на тебе чти». В сцене с истуканом перечисление музыкальных инструментов показывает как знания, так и пробелы переводчика: названия рога и свистка он распознает по семитским корням, но греческие заимствования в арамейском передает гадательно, поскольку, по мнению Архипова, не владеет греческим. Подобные места чрезвычайно ценны методологически: автор не идеализирует переводчика и не приписывает ему безошибочное знание языков, а реконструирует конкретную рабочую ситуацию, в которой хорошее знание еврейского соседствовало с ограниченной арамейской подготовкой и слабым владением церковнославянским.

В главах 4–7 Архипов отмечает точечные исправления церковнославянского текста по арамейскому оригиналу. «Во дворце моем» заменяет ошибочное «в народе моем», поскольку переводчик правильно различает значения слова «дворец» и «храм». Небесный посланник назван «ангелом святым» там, где греческая и славянская традиции сохраняют загадочное «ир и свят», восходящее к буквальной передаче арамейского «бодрствующий». В повествовании о львиной яме царю не приносят «еды», как в греческом, а не входят «наложницы», что соответствует арамейскому чтению и известному иудейскому толкованию. В восьмой главе «повседное» обозначает ежедневное жертвоприношение и обнаруживает знакомство переводчика с еврейской храмовой терминологией. Загадочное palmoni, оставленное греческой и церковнославянской традициями как имя Фелмони, переводится как «оному», то есть «некоему». В девятой главе множество обычных, на первый взгляд, лексем — «просити», «страшный», «сидящие», «правда», «пустота» — систематически совпадают с еврейскими значениями против греческих эквивалентов. Архипов показывает, что доказательная сила заключается здесь не в отдельном слове, которое могло бы появиться случайно, а в последовательной серии совпадений в пределах одного фрагмента.

Наиболее заметны богословские последствия семантических решений в пророческих главах 9–12. В 9:25 греческое выражение, традиционно воспринимаемое христианским сознанием как «Христос Вождь», передается описательно — «помазанный князь» или «помазанный государь», что точнее соответствует нарицательному значению еврейских слов, но ослабляет непосредственную христологическую идентификацию. В 10:16 переводчик сохраняет множественное «сынов человеческих» против единственного числа других версий; Архипов предполагает, что такая поправка могла сознательно разрушать ассоциацию с новозаветным титулом Сына Человеческого. В 11:38 слово ma‘uzzim, транслитерированное в греческой, латинской и церковнославянской традициях как загадочное имя Мазоим, переводится как «бог силен» или «бог крепостей». В 11:45 другое слово, принятое древними переводами за географическое имя Ападано, получает этимологическую передачу «опасание его». В 12:3 «оправдающие многих» правильно отражает каузативное причастие от корня «быть праведным», тогда как греческий перевод превращает его в «от праведных многих». Наконец, формула «во веки вечные» восстанавливает значение еврейского ‘ad — «вечность», которое греческий переводчик спутал с омографом «еще». Эти случаи показывают, что обращение к масоретскому тексту не просто заменяет одни слова другими: оно меняет традиционные христианские ассоциации, уточняет грамматическую субъектность пророческих высказываний и иногда возвращает словам более широкий дохристианский смысл. Вместе с тем Архипов не всегда достаточно строго различает точность перевода и конфессиональное намерение: отсутствие привычной христологической формулы еще не доказывает сознательной антихристианской полемики.

Третья часть открывается морфологическими гебраизмами. Здесь предметом анализа становится уже не значение отдельной лексемы, а грамматическая форма: число, время, залог, глагольная порода, инфинитив, причастие или каузативность. Виленский перевод сохраняет два императива в «падите и поклонитесь» там, где греческий и церковнославянский тексты заменяют первый глагол причастием. Единственное число «из руки твоей» противопоставлено греческому множественному и церковнославянскому двойственному. Будущее время «не будем служити… не будем кланятися» точно передает арамейские имперфекты против настоящего времени традиционных переводов. Страдательное причастие «от меня положен указ» воспроизводит арамейскую форму вместо греческой личной конструкции. В 9:1 «поставлен царем» раскрывает каузативное значение еврейской глагольной породы: персонаж не просто «царствовал», но был поставлен царствовать. В 9:21 этимологическая фигура «летая летением» отражает сочетание причастия с отглагольным существительным, а «мазью не мазался» — еврейскую конструкцию абсолютного инфинитива и личной формы. Архипов последовательно показывает, что переводчик пытался передавать не только словарный смысл, но и грамматический профиль оригинала. Иногда это приводило к поразительной точности, иногда — к ошибке, как в 10:14, где форма простой породы была принята за каузативную и «что случится» превратилось в «что пригодится». В научном отношении именно такие ошибки особенно доказательны, поскольку предполагают непосредственный морфологический анализ еврейской формы.

Синтаксические гебраизмы разделены автором на особенности предложного управления и передачу категории определенности. В первом случае переводчик сохраняет непривычные для славянской речи модели еврейских предлогов: «послушал к речи сей», «в год один Дарию», «персам» вместо «в Персии», «над нами и над судьями нашими». Такие конструкции нарушают естественное управление принимающего языка, но точно воспроизводят отношения, выраженные еврейскими le, ‘al или min. Особенно показателен дательный падеж при имени правителя: «в лето едино Дариавешу» буквально передает еврейское «в год один к Дарию». Во втором подразделе Архипов исследует способы передачи определенного артикля, отсутствующего как грамматическая категория в славянских языках. Переводчик нередко использует указательное местоимение «оный»: «оное брашно», «оная земля», «оное проклятие», «оное видение», «оный князь», «оные слова». В других случаях артикль вызывает появление относительного местоимения или особой синтаксической конструкции. Это не механическое правило, но повторяемость приема показывает, что переводчик осознавал семантику еврейской определенности и стремился выразить ее доступными славянскими средствами. Рассмотрение status constructus, сопряженного состояния двух имен, выявляет сходную тенденцию к формальному калькированию: переводчик часто использует родительный падеж даже там, где смысл требовал бы объектной конструкции. Благодаря этому Архипов способен отделить подлинные следы еврейского синтаксиса от обычных западнорусских особенностей.

Самостоятельный раздел третьей части посвящен собственным именам и еврейским словам. Здесь автор сопоставляет формы Дариавеш, Ахашверош, Гавриэль, Михаэль, Хидекель и другие с греческими, латинскими и церковнославянскими вариантами. Одни формы передают еврейское произношение, другие сохраняют переписческие искажения, которые, тем не менее, выводимы только из еврейского прототипа. Особый интерес представляют случаи перевода имен или традиционно непереведенных обозначений по их предполагаемой этимологии. Река Улай не смешивается с нарицательным словом «поток», Уфаз понимается через семантику плавления золота, Кетим передается как «римские» корабли, а ma‘uzzim — через понятие силы и крепости. Порой такая этимологизация оказывается верной, порой ошибочной, но в обоих случаях она свидетельствует о принципиальной установке переводчика: непонятное слово нельзя просто транслитерировать, его следует истолковать. Эта установка придает Виленскому тексту характер своеобразного лексического комментария, встроенного непосредственно в перевод, однако одновременно увеличивает риск превращения древнего собственного имени в ложное нарицательное значение.

Последний раздел посвящен масоретским пометам qere — редакционным указаниям, предписывающим читать слово иначе, чем оно традиционно написано в основном тексте. Архипов объясняет двойственность масоретской системы: согласный текст, ketiv, сохраняет унаследованное написание, тогда как qere предлагает нормативное чтение на полях или в особом аппарате. Виленский перевод в нескольких местах следует именно qere. В 9:12 единственное «слово его» соответствует исправленному чтению против множественного «слова его» в греческой традиции; в 9:24 «окончить грех» воспроизводит замену одной близкой еврейской буквы другой вместо «запечатать грех»; в 11:18 «положит лице свое» следует qere, тогда как основной текст допускает «повернет лицо свое»; возможный пример обнаруживается и в 11:33. Значение этих наблюдений трудно переоценить. Они показывают, что переводчик имел дело не просто с набором еврейских согласных и не с устным пересказом, а с текстом, принадлежавшим развитой масоретской книжной традиции и снабженным редакционным аппаратом. Тем самым словарь Архипова постепенно реконструирует не только язык оригинала, но и материальный тип источника, которым мог пользоваться переводчик.

Для богословского читателя главный результат трех частей заключается в демонстрации того, насколько существенно различие между каноном, текстовой редакцией и переводческой традицией. Православная книга Даниила веками читалась преимущественно в форме, восходящей к Феодотиону и включающей Песнь трех отроков, Сусанну, Вила и дракона; Виленский текст ориентирован на масоретский состав и потому исключает эти фрагменты. Традиционные христологические формулы девятой главы, образ Сына Человеческого, названия небесных и земных властей, терминология святилища и жертвы предстают в иной языковой конфигурации. Архипов не утверждает, что одна редакция богословски истинна, а другая ложна, но его материал предостерегает от наивного отождествления конкретной переводческой формулы с единственно возможным смыслом оригинала. Одновременно труд показывает, что «буквальность» не является нейтральной. Этимологически точный перевод может разорвать многовековую церковную ассоциацию, а традиционный эквивалент может сохранять богословскую полноту, не совпадая с формальной структурой масоретского чтения. Поэтому исследование полезно для более зрелого понимания соотношения еврейского текста, Септуагинты и церковной рецепции: текстология выявляет происхождение чтений, но сама по себе не решает вопроса об их канонической и догматической функции.

Наибольшую пользу книга принесет историкам русского и белорусского книжного языка, славистам, гебраистам, специалистам по истории библейского перевода и исследователям восточноевропейской рукописной культуры. Для них словарь Архипова является почти лабораторным протоколом переводческой работы: по отдельным морфемам, формам и ошибкам можно наблюдать, как славянский книжник или иноязычный переводчик анализировал древнееврейское слово. Историки Церкви найдут здесь важный материал по проблеме «жидовствующих», окружению Скорины, Супрасльскому монастырю и конфессиональной судьбе переводов с еврейского. Студентам библеистики труд полезен как школа сравнительной текстологии, хотя его чтение предполагает хотя бы начальное знакомство с древнееврейской и греческой грамматикой. Пастырям и образованным мирянам книга может помочь увидеть сложность истории библейского текста, но она едва ли пригодна как непосредственное пособие для проповеди или духовного чтения: автор почти не рассматривает богословское содержание Даниила как целое, а его анализ раздроблен на сотни микроскопических языковых наблюдений.

Сильнейшей стороной работы является строгость сравнительного метода. Архипов не ограничивается заявлением, что перевод сделан с еврейского, а стремится доказать зависимость каждого чтения, помещая рядом еврейский или арамейский текст, греческие редакции, Вульгату, церковнославянские варианты и Виленскую форму. Благодаря этому читатель способен проверить аргумент и увидеть, почему совпадение не могло возникнуть через известного посредника. Не менее ценно различение переводчика и переписчика: оно защищает исследование от распространенной ошибки, когда все особенности дошедшего списка приписываются первоначальному автору. Архипов превосходно использует «негативные» данные — бессмыслицы, смешения букв, неверное членение слова и гиперкоррекции. Его анализ показывает, что ошибка обладает исторической структурой и может точно указывать, какое слово, письмо или огласовка находились перед переводчиком. Большим достоинством является и широта контекста: языковые наблюдения соединяются с филигранями, составом кодекса, историей Супрасльского собрания, полемикой Курбского, изданиями Скорины, еврейской алфавитной традицией, восточнославянской диглоссией и литургическим «пещным действом». Благодаря этому словарь гебраизмов перестает быть каталогом курьезов и становится реконструкцией культурной встречи нескольких письменных миров.

Вместе с тем труд сохраняет признаки именно «предварительной публикации». В нем нет единого итогового заключения, сводной таблицы всех выявленных признаков, полноценного указателя еврейских корней и систематического ранжирования примеров по степени доказательности. Одни статьи почти неопровержимо свидетельствуют о еврейском оригинале, как «по-арабски» вместо «по-арамейски» или следование qere, тогда как другие допускают влияние греческого, латинского или обычное лексическое совпадение; сам Архипов иногда это признает, но формальная структура словаря ставит сильные и слабые доказательства рядом. Определение гебраизма как особенности, не мотивированной никаким другим переводом, методологически ясно, однако на практике не всегда выдерживается: некоторые чтения могли возникнуть одновременно из еврейского и греческого, а иногда их доказательная сила зависит от общей гипотезы о направлении правки. Исторические выводы о личности переводчика также более категоричны, чем позволяет материал. Принадлежность к «интеллектуальной элите восточноевропейского еврейства» правдоподобна, но не исключены промежуточные фигуры — крещеный еврей, христианский гебраист, совместная работа нескольких лиц или перевод, прошедший несколько редакционных стадий. Не вполне доказано и то, что каждое устранение традиционной христологической ассоциации было полемическим: точная передача числа или нарицательного значения слова могла быть следствием филологического буквализма, а не антиисповедального замысла. Наконец, автор уделяет мало внимания положительной богословской программе переводчика: читатель узнает, от каких церковных формул текст отдаляется, но почти не получает ответа, какую целостную интерпретацию Даниила создавала новая версия.

Несмотря на эти ограничения, совокупный труд Архипова остается исследованием исключительной научной ценности. Он убеждает не риторикой, а накоплением взаимно подтверждающих деталей. Текстуальные пропуски и добавления, буквальные кальки, значения корней, глагольные породы, необычное управление, перевод артикля, формы имен, названия еврейских букв и учет qere складываются в единую картину непосредственной работы с масоретской книгой Даниила. Одновременно эта картина не является простой историей «возвращения к оригиналу»: перед нами сложный переводческий организм, в котором еврейский и арамейский текст соединен с церковнославянским шаблоном, западнорусской речью, латинскими приемами, традицией рукописного копирования и позднейшими исправлениями. Именно поэтому три выпуска следует читать как одно целое. Первая часть устанавливает происхождение памятника, реконструирует культурный профиль переводчика и формулирует метод; вторая раскрывает семантическую глубину и риск этимологического перевода; третья доводит доказательство до уровня морфологии, синтаксиса, ономастики и масоретского аппарата. Для богословского клуба книга особенно ценна тем, что учит различать слово Писания, его текстовую редакцию, перевод и церковное истолкование, не смешивая их, но и не разрывая искусственно. Архипов показывает: история библейского текста проходит не только через великие соборы и богословские системы, но и через почти незаметный выбор падежа, огласовки, местоимения или значения корня — выбор, в котором иногда отражается целая конфессиональная и культурная эпоха.