Аристотель - идеи и интерпретации

Книга «Аристотель: идеи и интерпретации», вышедшая в Москве в издательстве «Аквилон» в 2017 году под общей редакцией М.С. Петровой, представляет собой не авторскую монографию с одной последовательно развиваемой концепцией, а масштабный коллективный труд, объединяющий историко-философские исследования, источниковедческие реконструкции и комментированные переводы. Это обстоятельство принципиально важно для ее правильного прочтения: внутреннее единство издания создается не единством авторского голоса, а общей исследовательской проблемой — выяснением того, каким образом идеи Аристотеля формировали европейские способы мыслить о природе, человеке, душе, теле, научном доказательстве, образовании, медицине, обществе и культуре. Сборник подготовлен в рамках междисциплинарного проекта «Наследие Аристотеля как конституирующий элемент европейской рациональности в исторической перспективе» и сознательно соединяет историю философии, интеллектуальную историю, историю науки, филологию, медицину и исследования рецепции. Редактор определяет применяемую методологию через метод релевантных контекстов, интертекстуальное прочтение источников, специальные герменевтические процедуры и просопографический анализ. Поэтому книга исследует не только то, что говорил сам Аристотель, но и то, что последующие эпохи слышали в его текстах, как они отбирали, переосмысливали и иногда радикально преобразовывали его идеи.

Основной историко-богословский вызов, стоящий за этим изданием, состоит в необходимости преодолеть упрощенное представление об аристотелизме как о завершенной системе положений, механически передававшейся от Античности к Средневековью и Новому времени. Авторы показывают, что наследие Стагирита существовало не в виде неподвижного корпуса ответов, а как подвижная сеть понятий, проблем и исследовательских приемов. В одних контекстах Аристотель выступал систематизатором наук, в других — авторитетом в вопросах души и тела, в третьих — источником политической классификации народов, в четвертых — опосредованным участником медицинских и антропологических дискуссий. Для богословского читателя особенно существенно, что аристотелевские категории оказывались включены в рассуждения о бессмертии души, воскресении тела, тождестве человеческой личности, природе сна, устройстве живого организма и соотношении материального субстрата с формой. Сборник не предлагает собственно христианской догматической оценки этих процессов, однако предоставляет редкий материал для понимания того понятийного языка, на котором позднеантичные и средневековые христианские авторы формулировали многие антропологические и эсхатологические вопросы. Уже поэтому книга имеет значение не только для специалистов по античной философии, но и для патрологов, историков богословия и исследователей христианской антропологии.

Первая часть открывается статьей Е.В. Афонасина «“Следы” прошлого… Аристотель — историк философии». Ее центральная мысль состоит в том, что Аристотель обладал более развитым историческим сознанием, чем ему нередко приписывает современная критика. Отправной точкой становится знаменитое положение: «Человеку свойственно стремиться к знанию». Это стремление истолковывается не только как индивидуальная жажда истины, но и как коллективный процесс накопления, утраты и восстановления знания. Еще выразительнее звучит приведенное из «Протрептика» свидетельство: «Ведь жизнь ценят ради возможности ощущения и, прежде всего, способности видеть; а любят эту способность в высшей мере потому, что, в сравнении с другими ощущениями, она является лишь разновидностью знания». Афонасин показывает, что для Аристотеля философия имеет историю: цивилизации возникают, достигают расцвета, гибнут в катастрофах, а сохранившиеся мудрые изречения становятся «следами» утраченных искусств и форм знания. Восстановление цивилизации проходит путь от необходимых ремесел к прекрасным искусствам, от них — к законам и политической организации, затем к медицине, исследованию природы, математике и, наконец, к первой философии. Такое построение позволяет увидеть в Аристотеле не только классификатора предшествующих доктрин по собственным четырем причинам, но и мыслителя исторической преемственности.

При этом статья избегает некритической идеализации Аристотеля как историка. Автор подробно обсуждает возражения Гарольда Чернисса и Джона Мак-Диармида, полагавших, что Аристотель использовал досократиков преимущественно как материал для построения собственной системы. Действительно, когда Фалес, Эмпедокл или Парменид излагаются как предшественники аристотелевского учения о причинах, остается вопрос, ставили ли они перед собой именно те задачи, которые приписывает им Стагирит. Однако Афонасин показывает, что Аристотель нередко различает полученные сведения, вероятностные реконструкции и собственные выводы. За вводной статьей следует подборка свидетельств об утраченных произведениях — «Протрептике», «О философии», «О пифагорейцах», «О философии Архита», «О Демокрите» и «О поэтах». Особенно важна методологическая оговорка переводчика: в большинстве случаев перед нами не буквальные фрагменты, а поздние свидетельства, пересказы, интерпретации и литературные имитации. Тем самым книга учит осторожности: реконструкция утраченного текста не может быть простым собиранием цитат, поскольку каждый посредник использовал Аристотеля в собственных целях. Сами свидетельства позволяют увидеть широту интересов философа — от восточной мудрости и пифагореизма до истории поэзии, происхождения диалога и культурных обычаев.

Следующий блок посвящен двум впервые переведенным на русский язык трактатам «О движении животных» и «О передвижении животных». Во вводной статье Афонасин помещает их на пересечении метафизики, психологии, физиологии и механики. Аристотель стремится объяснить, каким образом внутреннее стремление становится телесным движением. Животному необходима неподвижная опора, подобно тому как сустав обеспечивает движение конечности, а космическое движение требует первого неподвижного двигателя. Однако переход от универсального принципа к физиологии осуществляется через желание, воображение, ощущение и практическое рассуждение. В «О движении животных» особенно значимо описание практического силлогизма: «В нашем же случае вывод, полученный из двух посылок, становится действием». Мысль о благе и осознание возможности его достижения не просто порождают новое суждение, но приводят тело в движение. Тем самым Аристотель связывает разум, волевое стремление и материальную организацию организма, не сводя действие ни к чистой механике, ни к бесплотному решению души.

Трактат «О передвижении животных» переводит ту же телеологическую установку в область сравнительной анатомии. Аристотель рассматривает симметрию тела, различие правого и левого, устройство конечностей, способы ходьбы, полета, плавания и ползания. Форма частей объясняется их функцией и образом жизни животного: широкая лапа полезна в воде, плавник соответствует водной среде, крыло — воздушному движению. Современному читателю отдельные наблюдения покажутся наивными или эмпирически ошибочными, однако историческая ценность трактата состоит в попытке выстроить причинное объяснение многообразия живых форм. Для богословского осмысления природы здесь важно различать аристотелевскую имманентную телеологию и библейское учение о творении. Аристотель обнаруживает целесообразность внутри природной формы и функции, но не развивает учение о личном Творце в христианском смысле. Вместе с тем именно этот язык порядка, цели и органического единства впоследствии оказался чрезвычайно плодотворным для христианской натурфилософии.

За трактатами Аристотеля следует «Метафизика» Теофраста с предисловием Афонасина. Этот раздел особенно полезен для разрушения представления о перипатетической школе как о сообществе пассивных хранителей учения основателя. Теофраст не просто повторяет Аристотеля, а подвергает сомнению основания первой философии. Его небольшой трактат имеет апоретический характер: это скорее собрание вопросов и аргументов, чем завершенная система. Теофраст склонен понимать космос как живое и упорядоченное целое, движение которого естественно и не обязательно требует независимого первого двигателя. Он настороженно относится к телеологическим объяснениям, если они отрываются от наблюдаемых процессов. Характерным выражением его метода служит утверждение, что при исследовании природы «с чувственного восприятия нам и следует начать наше рассмотрение». Тем самым ученик Аристотеля сохраняет требование причинного знания, но сильнее подчеркивает ограниченность человеческого доступа к первоначалам. Для богословия этот текст важен как свидетельство ранней дискуссии о соотношении имманентного порядка космоса и трансцендентной причины движения.

Публикация фрагментов Дикеарха из Мессины продолжает тему развития аристотелевской школы. Во вступлении Афонасин представляет Дикеарха как одного из создателей интеллектуальной истории и философской биографии. Его интересует не только содержание учений, но и изменение самого образа жизни философа: от кратких практических наставлений семи мудрецов через социальный морализм Пифагора и Сократа к академическому существованию ученого у Платона. Фрагменты демонстрируют чрезвычайную широту его деятельности: Дикеарх писал о душе, политике, географии, культурной истории, состязаниях, литературной критике и биографиях. Такой материал показывает, что перипатетическая традиция с самого начала стремилась не только комментировать учение Аристотеля, но и собирать, классифицировать и исторически истолковывать человеческий опыт. В этом смысле Ликей предстает институцией коллективного исследования, а не просто школой, сохраняющей слова учителя.

Раздел об интерпретациях биографии Аристотеля начинается обстоятельной статьей М.В. Егорочкина. Автор различает две основные ветви античной биографической традиции: линию Диогена Лаэртия и Гесихия Милетского и линию Птолемея ал-Гариба, связанную с позднеантичными неоплатоническими жизнеописаниями. Особое внимание уделяется происхождению каталогов аристотелевских сочинений, завещанию философа и дискуссии о том, восходят ли материалы Диогена к Гермиппу Смирнскому, Аристону Кеосскому или александрийским библиотечным перечням. Далее публикуются «Vita Hesychii» и «Vita Marciana». Первая сохраняет сведения о жизни и обширный список сочинений, вторая отражает неоплатоническую школьную среду V–VI веков и стремится представить Аристотеля в согласии с платонической традицией. Эти тексты нельзя читать как нейтральные биографические документы. Они конструируют образ философа, отвечающий нуждам школы: Аристотель становится образцом ученого, мудреца, ученика Платона и носителя почти универсального знания. Комментарии Егорочкина особенно ценны тем, что отделяют ранние свидетельства от поздней легендарной разработки и показывают, как биография превращается в инструмент интеллектуальной легитимации.

Раздел «Концепции Аристотеля и их последующее восприятие» открывается исследованием Н.П. Волковой о делении философских дисциплин. Автор исходит из аристотелевского различения теоретического, практического и поэтического знания, уделяя основное внимание теоретическим наукам — физике, математике и первой философии. Проблема состоит в том, что каждая наука имеет собственный род сущего и собственные исходные положения, но при этом философское знание должно сохранять единство. Волкова показывает, что аподиктическая наука доказывает следствия из истинных и первичных посылок, однако не способна доказать собственные начала, не впадая в бесконечный регресс. Поэтому необходима философия, исследующая сущее как сущее, основания бытия и мышления. Она дает фундамент частным дисциплинам, хотя сама не является аподиктической наукой в том же смысле. Эта реконструкция особенно полезна богослову, поскольку проясняет происхождение средневекового представления о философии как архитектоническом знании, способном исследовать начала, общие для разных наук.

Во второй статье Волкова обращается к одному из наиболее спорных мест трактата «О душе» — учению об активном и пассивном уме. Пассивный ум способен становиться всеми умопостигаемыми формами, тогда как активный делает возможным их актуальное мышление. Сам Аристотель пишет, что «существует, с одной стороны, такой ум, который становится всем, с другой — ум, всё производящий». Волкова последовательно связывает этот текст с определением души как первой энтелехии естественного тела. Человеческая способность мыслить существует сначала как возможность, подобно обладанию знанием, которое еще не применяется. Активный же ум сравнивается со светом, актуализирующим потенциально видимые цвета. Отсюда возникает трудность: если активный ум отделен, несмешан и бестелесен, может ли он считаться частью индивидуальной человеческой души и быть предметом естественной науки о душе? Автор приходит к выводу, что природоведению доступен ум как первая энтелехия человека, тогда как активный ум, не имеющий материи, выходит за пределы физики. Статья дает ясную постановку проблемы, из которой выросли учения Александра Афродисийского, Аверроэса и Фомы Аквинского, хотя сама не доводит обсуждение до христианского вопроса о личном бессмертии.

Наиболее непосредственно богословским по своему значению является исследование В.В. Петрова об аристотелевском учении о росте и тождестве человеческого тела. Аристотель различает изменчивую материю организма и сохраняющуюся форму: тело постоянно принимает новую пищу и утрачивает прежнее вещество, но остается телом одного индивида. Петров прослеживает, как эта проблема истолковывалась Александром Афродисийским, Иоанном Филопоном и Симпликием, а затем была перенесена в христианские споры о воскресении. Ориген соединяет аристотелевскую теорию роста со стоическим понятием семенного логоса и допускает сохранение телесного эйдоса после распада земного субстрата. Мефодий Олимпийский настаивает на более сильной преемственности воскресшего тела с земным, а Григорий Нисский использует образ формы или печати, по которой душа распознает и собирает принадлежащие ей элементы. Особая заслуга статьи состоит в демонстрации того, что патристические учения о воскресении нельзя полностью понять в изоляции от античных дебатов об индивидуальной форме, смеси и материальной текучести. Вместе с тем материал показывает и пределы философской реконструкции: новозаветное обетование воскресения не выводится из аристотелевской онтологии, а христианские авторы приспосабливают философские категории к содержанию веры, которое превосходит исходные возможности этих категорий.

Далее М.С. Петрова рассматривает рецепцию Аристотеля в латинском платонизме Поздней Античности на материале Макробия. Ее анализ разрушает схему жесткого противостояния платонизма и аристотелизма. Макробий использует рассуждения, восходящие к «Проблемам», «О поэтах» и утраченному трактату «Об опьянении», но часто делает это опосредованно, через Плутарха, Афинея, Авла Геллия, Арнобия или уже сложившиеся тематические подборки. В результате аристотелевская идея может существовать в латинском тексте без имени Аристотеля, становясь общим местом образованной культуры. М.А. Ведешкин дополняет эту картину исследованием образования императора Юлиана. Биография Юлиана показывает, что в IV веке изучение логики и естественной философии Аристотеля оставалось обязательной ступенью философской подготовки, в том числе для неоплатоников. Аристотель не вытеснял Платона, а обеспечивал дисциплину мышления и понятийный инструментарий, необходимый для восхождения к платонической метафизике.

Две следующие статьи Петровой демонстрируют метод интертекстуальной реконструкции на более частных сюжетах. Исследование фрагмента «Об опьянении» сопоставляет Плутарха, Афинея и Макробия, чтобы восстановить аристотелевское объяснение различного воздействия вина на мужчин, женщин, юношей и стариков. Автор осторожно отделяет вероятную структуру исходного рассуждения от поздних физиологических добавлений. Статья о средневековой онейрокритике прослеживает, как аристотелевское естественное объяснение сна и сновидений проникает в тексты Гильома из Конша и псевдо-Августина. Сон начинает описываться не только как пространство пророчества или духовного воздействия, но и как телесный процесс, связанный с пищеварением, испарениями, сердцем, мозгом и деятельностью чувственной души. В средневековой христианской культуре возникает синтез платонизма, неоплатонизма и аристотелизма: сверхъестественная возможность видения не исключается, но рядом с ней формируется физиология сна. Для богословского читателя это ценный пример того, как различение естественных и сверхъестественных причин постепенно углублялось внутри христианской интеллектуальной традиции.

Статья О.В. Окуневой переносит исследование в XVI век и показывает наиболее нравственно неоднозначную сторону аристотелевского наследия. Понятия из «Политики», прежде всего учение о естественном рабстве и варварстве, использовались для оценки коренных народов Америки. В Вальядолидском диспуте Хуан Хинес де Сепульведа и Бартоломе де Лас Касас, занимавшие противоположные позиции, обращались к одному и тому же Аристотелю. Один находил в нем оправдание завоевания и подчинения, другой оспаривал применимость категории природного раба к индейцам. Португальские хронисты также интерпретировали бразильские общества через европейскую понятийную сетку — отсутствие веры, закона и царя. Этот раздел существенно углубляет центральный тезис книги: быть конституирующим элементом рациональности не означает быть однозначным источником истины и гуманности. Разумная классификация способна служить исследованию, но может превращаться в орудие культурного превосходства и политического насилия. Для христианской оценки это особенно важно: философская традиция нуждается во внешнем нравственном суде, основанном на достоинстве человека как образа Божия, а не только на степени соответствия определенной форме политической жизни.

Последний крупный раздел посвящен истории медицины. Д.А. Балалыкин в статье «Античная медицина после Герофила» реконструирует соперничество рационалистов, эмпириков и методистов. Рациональная традиция соединяла теорию природы, анатомические исследования и клиническое наблюдение. Эмпирики подозрительно относились к рассуждениям о невидимых причинах и предпочитали накопление успешных практических случаев. Методисты допускали общую теорию, но сводили заболевания к универсальным состояниям стеснения, расслабления или их сочетания и считали глубокое изучение анатомии излишним. Автор видит в Гиппократе, Герофиле и Галене основную линию развития научной медицины, тогда как эмпиризм и методизм называет историческими ответвлениями, не приведшими к полноценной теории организма. Сильная сторона статьи — постоянное соотнесение медицинской практики с натурфилософскими предпосылками. Более спорна ее выраженно прогрессистская схема, в которой школы оцениваются преимущественно по степени приближения к современной науке.

Совместная статья Балалыкина и Н.П. Шок предлагает понятие аподиктического метода как единства строгого доказательства, анатомического исследования, учения об общей патологии и клинической систематики. Гиппократ связывается с первоначальным поиском естественных причин болезни, Аристотель — с разработкой теории доказательства, систематическими вскрытиями животных и сравнительной анатомией, Гален — с превращением эксперимента и анатомического наблюдения в средство полемической проверки теории. Эта трехступенчатая конструкция помогает увидеть, что влияние Аристотеля на медицину заключалось не только в отдельных физиологических положениях, но и в требованиях к способу аргументации. Однако термин «аподиктический метод» употребляется авторами довольно широко: он объединяет логическое доказательство, эмпирическое исследование и клиническую классификацию, отношения между которыми требуют более строгого философского разграничения.

В статье о микроструктуре живой материи Балалыкин анализирует галеновское понятие гомеомерий — мельчайших однородных частей тканей. Гален соединяет аристотелевское учение о форме и целевой организации с представлением о смешении первоэлементов. Здоровье определяется соразмерностью смеси и сохранностью естественных функций, болезнь — их нарушением. Теоретическая натурфилософия здесь непосредственно служит врачебной практике: невидимая микроструктура объясняет наблюдаемые свойства органов, хотя сама не может быть непосредственно исследована. В рассуждениях Галена целесообразность органов связывается с замыслом Творца, но богословскому читателю важно не отождествлять этот телеологический язык с полнотой христианской доктрины творения. Перед нами философско-медицинская теология порядка, а не библейское учение о свободном творческом акте, грехопадении и эсхатологическом обновлении тела.

Исследование физиологического эксперимента в полемике Галена со стоиками показывает практическую работу античной рациональности. Спор идет о местонахождении управляющей части души: в сердце или в мозге. Гален не удовлетворяется поэтическими аналогиями, этимологией слов и доводами от близости органа к выполняемой функции. Перерезая нервы, повреждая спинной мозг и наблюдая сохранение пульса после прекращения произвольного движения, он различает источники разных телесных функций. Сердце отвечает за пульсацию, мозг — за произвольные движения и ощущения; нет необходимости сводить все жизненные процессы к одному органу. Особенно значимо проведенное им различие между научными посылками и суждениями, основанными на образах, авторитетах и словесных ассоциациях. Статья убедительно демонстрирует синтетический характер галеновского метода: философская теория предлагает вопросы, логика контролирует выводы, анатомический эксперимент проверяет предпосылки, а клиническое наблюдение возвращает исследование к конкретному больному.

Завершает книгу работа А.Ю. Серегиной о «Книге повитух» Джейн Шарп, первом медицинском произведении, опубликованном женщиной в Англии XVII века. Автор помещает сочинение одновременно в историю медицины, аристотелевско-галеновскую традицию и «спор о женщинах». Не владея университетской латынью и не имея прямого доступа к большинству аристотелевских трактатов, Шарп заимствовала материал через английские медицинские компендиумы Николаса Калпепера и Хелкайи Крука. Однако она не была пассивным переписчиком. Она сокращала сложные рассуждения о причинности, осторожно дистанцировалась от авторов-мужчин и исключала фрагменты, представлявшие женщину как несовершенного мужчину. Ссылка на Аристотеля становилась риторическим средством участия в публичной ученой культуре: соглашаясь с признанным авторитетом, Шарп могла оспаривать мнения современных врачей, не выступая открыто против всей мужской интеллектуальной среды.

Переведенные фрагменты «Книги повитух» показывают сложный состав популярного знания XVII века. Аристотелевская биология, галеновское учение о качествах и жидкостях, ренессансная анатомия, практический опыт повитух и астрологическая космология сосуществуют в одном тексте. Шарп может критиковать нелепое распределение стадий формирования плода между планетами, но сохраняет представление об их совместном влиянии. Ее рассуждение достигает почти философской выразительности: «всё, что порождено, со временем портится, ничто не вечно в этом мире, но постоянное движение порождает изменение». Эта заключительная публикация удачно завершает общую историю книги: идеи Аристотеля покидают философскую школу, проходят через латинскую университетскую культуру и медицинские компиляции, а затем входят в практический текст женщины, находившейся вне академических институций. Одновременно они упрощаются, смешиваются с иными традициями и становятся средством социальной самоутвержденности.

Наибольшую пользу издание принесет профессиональным историкам философии, антиковедам, филологам-классикам и специалистам по истории науки, поскольку содержит новые русские переводы, подробные текстологические комментарии и обширную библиографию. Студентам богословия и церковной истории особенно полезны статьи об уме, идентичности растущего тела, воскресении, Макробии, средневековых теориях сна и рецепции античной медицины. Пастыри и преподаватели, интересующиеся историей христианской антропологии, смогут увидеть, откуда происходят многие привычные понятия о душе, форме, материи, природе и цели. Исследователи биоэтики найдут материал о тождестве тела, развитии эмбриона, медицинском эксперименте и связи теории с практикой. Мирянину без философской подготовки чтение будет затруднено греческой терминологией, источниковедческими дискуссиями и специальными медицинскими разделами; это не вводная книга об Аристотеле, а научное издание, предполагающее хотя бы первоначальное знакомство с античной философией.

Главное достоинство сборника заключается в соединении первичных текстов с историей их интерпретации. Читателю не просто сообщают, что Аристотель влиял на последующие эпохи, но дают возможность наблюдать конкретные механизмы влияния: цитирование, пересказ, школьный комментарий, латинское посредничество, арабскую передачу, тематическую компиляцию, полемическую переработку и популяризацию. Не менее ценна междисциплинарность. Учение об уме связывается с психологией, теория роста — с эсхатологией, «Политика» — с колониальными практиками, логика доказательства — с анатомией и клиникой, биология — с гендерной историей. Сильной стороной является и филологическая добросовестность: авторы постоянно различают подлинный текст, свидетельство, поздний пересказ и собственную реконструкцию. В результате Аристотель предстает не музейным классиком, а участником многовекового спора о пределах знания и природе человека.

Конструктивная критика прежде всего должна учитывать жанр книги. Поскольку перед нами сборник, а не монография, отдельные исследования существенно различаются по методу, глубине и степени связи с центральным тезисом. Первая половина посвящена текстам, биографии и философским концепциям, тогда как заключительный медицинский блок занимает непропорционально большое место и временами превращает книгу об аристотелевском наследии в специализированную историю античной медицины. Редакторское предисловие заявляет очень широкую концепцию европейской рациональности, но не формулирует достаточно строгих критериев, по которым можно было бы отличить собственно аристотелевскую причинность от общей античной научной установки или позднейших синтетических построений. Иногда наличие терминологической или сюжетной параллели оказывается главным свидетельством влияния, хотя возможность независимого развития идеи или участия иных традиций заслуживала бы более развернутого обсуждения.

С богословской точки зрения наиболее заметным ограничением является отсутствие систематического различения философского и откровенного знания. Статьи превосходно показывают, как Ориген, Мефодий и Григорий Нисский использовали античные категории, но почти не рассматривают, каким образом библейское учение о творении, личности и воскресении изменяло смысл этих категорий. Вопрос об активном уме подводит к теме бессмертия, однако не сопоставляется подробно с христианским пониманием индивидуальной души. Галеновская телеология упоминает Творца, но различие между философским демиургизмом и христианской доктриной творения остается за пределами анализа. Наконец, ряд медицинских статей строится на довольно линейной модели движения от древней протонауки к современной научности. Такая перспектива помогает оценить эмпирическую результативность теорий, но рискует недооценить историческую рациональность тех школ, которые не вошли в победившую линию развития.

Несмотря на эти ограничения, «Аристотель: идеи и интерпретации» является значительным научным трудом и особенно плодотворным чтением для богословского клуба, готового обсуждать не только готовые догматические формулы, но и историю понятий, посредством которых эти формулы осмыслялись. Книга показывает двойственность интеллектуального наследия: аристотелевские категории помогали христианским мыслителям рассуждать о душе и воскресении, врачам — исследовать организм, ученым — формулировать требования доказательства, но теми же категориями оправдывали иерархию народов и колониальное насилие. Поэтому главный урок сборника заключается не в призыве безоговорочно возвратиться к Аристотелю, а в необходимости исторически ответственного присвоения философии. Великая система мысли становится плодотворной лишь тогда, когда ее понятия подвергаются проверке опытом, критическим разумом и нравственной истиной. Именно в этом отношении книга достигает результата, выходящего далеко за пределы антиковедения: она показывает, что европейская рациональность сформировалась не как простое наследование окончательных ответов, а как длительный процесс перевода, спора, отбора, исправления и переосмысления.