Аристотель - Категории - Об истолковании

Предлагаемое издание следует рассматривать не как единую книгу в строгом авторском смысле, а как тщательно подобранный корпус трех взаимосвязанных логико-философских произведений: аристотелевских «Категорий», порфириевского «Введения к “Категориям” Аристотеля» и трактата Аристотеля «Об истолковании». В русском издании 2023 года «Категории» и «Введение» даны в переводе А. В. Кубицкого, а «Об истолковании» — в переводе Э. Л. Радлова. Такое соединение текстов исторически оправданно: «Категории» и «Об истолковании» вошли в состав логического корпуса Аристотеля, позднее получившего название «Органон», тогда как «Введение», или «Исагогика», Порфирия служило пропедевтикой к чтению «Категорий». Сам Аристотель жил задолго до возникновения христианского богословия, поэтому говорить о богословском контексте создания его трактатов можно лишь с существенной оговоркой: они не были написаны для разрешения христианских догматических споров. Их богословское значение возникло в истории рецепции, когда разработанные здесь понятия сущности, рода, вида, различия, свойства, отношения, утверждения, необходимости и возможности стали частью языка патристической и особенно средневековой мысли. Древние комментаторы понимали логику как универсальный инструмент дисциплинированного мышления и объединили шесть аристотелевских логических трактатов под именем «Органона»; через переводы и комментарии Боэция «Категории», «Об истолковании» и «Исагогика» вошли в образовательную культуру латинского христианства и составили важнейшую часть так называемой старой логики. Именно поставленные Порфирием, но сознательно оставленные без ответа вопросы об универсалиях породили многовековые дискуссии, затронувшие учение о творении, божественных идеях, природе общих понятий и соотношении единого и многого. (Internet Encyclopedia of Philosophy)

Главная проблема всего сборника может быть сформулирована как исследование условий, при которых человеческая речь способна осмысленно говорить о существующем и образовывать истинные или ложные суждения. «Категории» движутся от отдельных слов и способов предикации к основным родам сказуемого и бытия; Порфирий разъясняет понятийную иерархию, позволяющую определять вещи через род и видовое отличие; «Об истолковании» исследует переход от простого термина к высказыванию, от значения к истине, от именования к утверждению и отрицанию. Метод Аристотеля не является дедукцией из единого метафизического принципа. Он начинает с различений, укорененных в обыденной и научной речи, рассматривает типичные примеры, проверяет возможные определения на обращаемость, выявляет исключения, ставит возражения и уточняет смысл понятий через их логические свойства. Перед нами не завершенная аксиоматическая система, а аналитическая лаборатория, в которой язык, мысль и действительность исследуются одновременно. Поэтому аристотелевские категории нельзя без остатка свести ни к грамматическим формам, ни к субъективным понятиям, ни к самостоятельным классам вещей: они обозначают фундаментальные способы, которыми существующее может быть названо и высказано. Именно эта пограничность между логикой и онтологией сделала трактаты столь плодотворными для богословия, но она же стала источником многочисленных интерпретационных споров.

Первая глава «Категорий» начинается с различения одноименных, соименных и отыменных вещей. Одноименность предполагает общее имя при различии соответствующих ему понятий о сущности, соименность — единство и имени, и определения, а отыменность — образование наименования от другого слова, как «мужественный» от «мужества». Эта краткая глава устанавливает принципиальное требование: сходство слов еще не гарантирует тождества смысла. Для богословской речи данный тезис имеет первостепенное значение, поскольку одно и то же слово может употребляться о Боге и творении не в одном и том же смысле. Вторая глава вводит два пересекающихся отношения: сказывание о подлежащем и нахождение в подлежащем. Универсальное «человек» сказывается об отдельном человеке, но не находится в нем как случайное свойство; конкретная белизна находится в теле, но не сказывается о нем как об универсальном; знание может и находиться в душе, и сказываться о частном умении; отдельный человек не находится в подлежащем и не сказывается о подлежащем. Так возникает четырехчастная схема, отличающая универсальные сущности, индивидуальные акциденции, универсальные акциденции и индивидуальные сущности. Третья глава устанавливает транзитивность сущностной предикации: если «живое существо» сказывается о человеке, а «человек» — о Сократе, то «живое существо» сказывается и о Сократе. Четвертая глава представляет знаменитые десять категорий: сущность, количество, качество, отношение, место, время, положение, обладание, действие и претерпевание. При этом отдельные термины еще не истинны и не ложны; истина и ложь возникают лишь при их соединении в утверждении или отрицании.

Пятая глава, посвященная сущности, образует метафизическое ядро «Категорий». Первичной сущностью Аристотель называет то, что не сказывается ни о каком подлежащем и не находится ни в каком подлежащем: отдельного человека, отдельную лошадь, конкретное единичное сущее. Видами и родами этих единичных вещей являются вторичные сущности: «человек» и «живое существо». Вид оказывается сущностью в большей мере, чем род, поскольку он ближе к индивиду и полнее отвечает на вопрос, чем является данная вещь. Это учение принципиально отличается от понимания индивидуального предмета как простого экземпляра общего понятия. Логическая и онтологическая зависимость направлена здесь к конкретному: роды, виды, свойства и состояния либо сказываются о первичных сущностях, либо находятся в них. Поэтому Аристотель формулирует радикальное положение: «Если бы не существовало первых сущностей, не могло бы существовать и ничего другого». В богословской перспективе этот тезис предостерегает против растворения конкретной личности в абстрактной природе. Однако переносить его непосредственно на тринитарное или христологическое учение нельзя: аристотелевская первая сущность есть индивидуальный представитель вида, тогда как христианское понятие ипостаси, особенно применительно к Богу, не совпадает с единичным экземпляром универсальной сущности.

Далее Аристотель исследует признаки сущности. Она не имеет противоположности, не допускает большей или меньшей степени и обозначает определенное «это». Один человек не является человеком в большей степени, чем другой, хотя может быть более белым, здоровым или образованным. Наиболее характерное свойство сущности состоит в способности сохранять численное тождество при изменении противоположных состояний. Отдельный человек может быть здоровым и затем больным, добрым и затем дурным, теплым и затем холодным, оставаясь тем же человеком. Автор подытоживает: «Особенность сущности — это то, что, будучи тождественной и одной по числу, она способна принимать противоположности в силу собственной перемены». Это положение представляет собой раннюю и исключительно важную формулу тождества в изменении. Сущность не есть сумма своих актуальных свойств; она служит устойчивым носителем изменений. Для христианской антропологии такая схема полезна при различении природы человека и его нравственного или телесного состояния: больной не перестает быть человеком, грешник не утрачивает человеческой природы, а духовное обновление не уничтожает личную тождественность. В то же время аристотелевская модель предполагает изменяемый субстрат и потому неприменима к Богу без серьезного преобразования, поскольку классический теизм исповедует божественную неизменность и отсутствие акцидентальных состояний в Боге.

Шестая глава посвящена количеству. Аристотель различает раздельные количества, к которым относятся число и произнесенная речь, и непрерывные — линию, поверхность, тело, время и место. Части непрерывного соприкасаются на общей границе, тогда как части числа или последовательные слоги существуют раздельно. Дополнительным критерием служит положение частей: части линии, поверхности, тела и места расположены относительно друг друга, а число, время и речь обладают скорее порядком, чем пространственным положением. Количеством в собственном смысле является то, что измеримо само по себе; белизна называется большой лишь постольку, поскольку велика поверхность белого тела, а действие — продолжительным через соотнесение со временем. Количество не допускает степеней и обычно не имеет противоположности; его собственный признак — возможность быть равным или неравным. Глава показывает характерную аристотелевскую стратегию: категория определяется не одним абстрактным предложением, а совокупностью различий, примеров и свойственных ей типов предикации.

В седьмой главе исследуется соотнесенное. Отношением является то, чье бытие выражается через направленность к иному: двойное есть двойное чего-либо, знание есть знание познаваемого, господин есть господин раба. Аристотель рассматривает противоположность и степень в отношениях, их взаимную обратимость и одновременность существования соотнесенных сторон. Особенно важно требование правильно называть корреляты. Крыло следует определять не просто как крыло птицы, поскольку крылья бывают и у иных существ, а как крыло крылатого; тогда становится возможной обратная формула: крылатое является крылатым посредством крыла. Однако не всякая пара отношений симметрична во времени и бытии. Познаваемое может существовать до знания о нем, а чувственно воспринимаемое — до чувственного восприятия. Аристотель также спрашивает, не являются ли части сущности, например голова или рука, относительными сущностями. Его окончательный критерий эпистемологичен: если мы определенно знаем нечто как относительное, мы должны знать, к чему именно оно относится; голову же можно знать как голову, не зная, чья она. Поэтому сущность не сводится к отношению. Для богословия данная глава особенно значима, поскольку тринитарная традиция использовала понятие отношения для выражения различия Отца, Сына и Святого Духа. Но аристотелевское отношение относится к категории акциденций и потому не может быть перенесено в учение о Троице без преобразования: в Боге отношение не мыслится как добавочное свойство уже существующей сущности.

Восьмая глава анализирует качество как то, благодаря чему вещи называются такими-то. Первым видом качества являются устойчивые свойства и преходящие состояния. Знание и добродетель обладают относительной прочностью, тогда как тепло, холод, здоровье и болезнь могут быстро изменяться. Второй вид составляют природные способности и неспособности: предрасположенность к бегу, сопротивляемость болезни, твердость или мягкость. Третий вид — претерпеваемые качества и состояния, воздействующие на чувства либо возникающие из телесных и душевных переживаний: сладость, горечь, тепло, холод, белизна, чернота. Четвертый вид образуют фигура и внешний облик. Затем Аристотель отделяет качество от положения частей: плотность, рыхлость, гладкость и шероховатость могут обозначать не собственно качество, а конфигурацию элементов. Качества могут иметь противоположности и допускать степени, хотя не все: геометрическая фигура не бывает треугольником в большей или меньшей мере. Собственным признаком качества оказывается сходство и несходство. Анализ особенно интересен тем, что добродетель рассматривается как устойчивое качество, а не как единичный поступок или мимолетное настроение. Тем самым создается понятийная основа для понимания нравственного формирования как приобретения прочного расположения души, хотя полноценно эта тема развивается уже в этических сочинениях Аристотеля.

Девятая глава кратко рассматривает шесть оставшихся категорий. Действие и претерпевание способны иметь противоположности и степени: можно сильнее или слабее нагревать и быть нагреваемым, радоваться или печалиться. Положение связывается с видами расположения, а место, время и обладание объявляются достаточно ясными. Эта неравномерность уже показывает, что перед читателем не систематический учебник в современном смысле: сущности, количеству, отношению и качеству посвящены пространные исследования, тогда как остальные категории намечены почти конспективно. Десятая глава переходит от категорий к четырем типам противолежания: соотнесенности, противоположности, лишенности и обладанию, утверждению и отрицанию. Двойное противолежит половинному как коррелят, благо — злу как противоположность, слепота — зрению как лишенность обладания, а «он сидит» — «он не сидит» как утверждение и отрицание. Существенное различие состоит в том, что лишь противоречащие высказывания требуют, чтобы одно было истинно, а другое ложно; противоположные свойства вне высказывания сами по себе не истинны и не ложны.

Одиннадцатая глава уточняет природу противоположностей. Благу противоположно зло, но одному злу иногда противолежит другое зло: избыток и недостаток противоположны друг другу, тогда как добродетельная мера противостоит обоим. Это различение косвенно связывает логическую структуру противоположности с этическим учением о середине. Двенадцатая глава выделяет несколько смыслов предшествования: по времени, по необратимому следованию бытия, по порядку, по достоинству и в причинном отношении. Если существует два, необходимо существует одно, но из существования одного не следует существование двух; поэтому одно предшествует двум по порядку бытийного следования. Тринадцатая глава рассматривает существующее вместе: вещи могут возникать одновременно, взаимно предполагать друг друга без причинной зависимости или быть соподчиненными видами одного рода. Четырнадцатая глава различает возникновение, уничтожение, увеличение, уменьшение, превращение и перемещение, причем каждому виду движения соответствует особый тип противоположности. Пятнадцатая завершает трактат перечислением смыслов обладания: обладание качеством, количеством, одеждой, частью тела, содержимым сосуда, имуществом или семейной связью. Последние главы нередко именуются постпредикаментами: они уже не раскрывают отдельные категории, а исследуют универсальные отношения порядка, противолежания, изменения и обладания.

Порфириевское «Введение» начинается с ясного педагогического самоограничения. Чтобы понимать категории, определения, деления и доказательства, необходимо знать пять предикабилий: род, вид, различающий признак, собственный признак и привходящий признак. Однако Порфирий отказывается решать онтологический вопрос об универсалиях: «Я буду избегать говорить относительно родов и видов — существуют ли они самостоятельно или же находятся в одних только мыслях». Далее он добавляет еще два вопроса: являются ли универсалии телесными или бестелесными и существуют ли они отдельно от чувственных вещей или в самих вещах. Парадокс истории состоит в том, что это методическое воздержание стало источником дискуссий большей силы, чем мог бы иметь однозначный ответ. Для богословия вопрос оказался неизбежным: если роды и виды существуют реально, необходимо выяснить характер их реальности и отношение к божественному уму; если они существуют только в мышлении или языке, возникает вопрос об объективности наших понятий о сотворенной природе.

Вторая глава Порфирия различает несколько значений рода: род как происхождение от общего предка, род как начало рождения и, наконец, логический род, сказываемый о многих различающихся по виду вещах при указании их сущности. «Живое существо» сказывается о человеке, быке и лошади не как случайное качество, а как ответ на вопрос, чем они являются. Род отличается от индивидуального имени тем, что сказывается о многом; от вида — тем, что охватывает вещи, различающиеся не только числом, но и видом; от собственного признака — тем, что относится более чем к одному виду; от различия и акциденции — тем, что выражает сущность, а не качество или состояние. Метод Порфирия здесь предельно школьный и вместе с тем строгий: определение считается удачным, если оно не слишком широко, не слишком узко и содержит признаки, отделяющие термин от всех соседних понятий.

Третья глава, самая пространная, посвящена виду и различающему признаку. Вид определяется как подчиненное роду и как сказываемое о многих, различающихся числом, при указании их сущности. Порфирий строит иерархию от высшего рода через промежуточные роды и виды к низшему виду и далее к индивидуам. В категории сущности цепь может идти от сущности к телу, одушевленному телу, живому существу, разумному существу, человеку и, наконец, к Сократу и Платону. Высший род является только родом, низший вид — только видом, промежуточные понятия выступают видом относительно высшего и родом относительно низшего. Отсюда возникает знаменитое «древо Порфирия», хотя графического изображения в данном издании нет. Индивидуальная вещь описывается через совокупность особенностей, которая не повторяется в другом индивиде. Различающие признаки делятся на отделимые и неотделимые, а неотделимые — на сущностные и привходящие. Видообразующее различие входит в определение вещи: человек есть живое существо разумное и смертное. Род играет роль материала определения, различие — роль формы. Эта аналогия оказала огромное влияние на схоластическую технику дефиниции, но одновременно закрепила эссенциалистскую модель, в которой познание направлено на неизменную видовую структуру вещи.

Четвертая глава определяет собственный признак. Порфирий различает свойство, присущее только одному виду, но не всем его представителям; свойство, присущее всему виду, но не исключительно ему; свойство, присущее только данному виду и всему его объему, но не всегда; и собственный признак в строгом смысле, принадлежащий одному виду, всему виду и всегда. Классическим примером становится способность человека смеяться. Такой признак не входит в сущностное определение человека, но допускает обращение: если перед нами человек, он по природе способен смеяться, а существо, по природе способное смеяться, является человеком. Пятая глава определяет привходящий признак как то, что может появляться и исчезать без уничтожения субстрата. Акциденция бывает отделимой, как сон, и неотделимой, как определенная окраска, хотя и неотделимый признак не входит в сущность носителя. Шестая глава устанавливает общее для всех пяти предикабилий: они сказываются о многом, хотя различным образом.

Главы с седьмой по десятую последовательно сопоставляют род с различием, видом, собственным и привходящим признаком. Род и различие охватывают виды и индивиды, входят в определения и предшествуют тому, что через них определяется, но род отвечает на вопрос о сущности, тогда как различие — на вопрос о сущностном качестве; род потенциально содержит противоположные различия, а одно различие не содержит другого. Род и вид оба сказываются сущностно, но род шире, предшествует виду и охватывает несколько видов, тогда как вид в отношении своих индивидов допускает взаимное сказывание лишь на уровне объема: все люди относятся к виду человека, но не все живые существа являются людьми. Род и собственный признак могут одинаково охватывать подчиненное множество, однако собственный признак принадлежит лишь одному виду и обращается с ним, а род — нескольким видам. Род и акциденция сказываются о многом, но род выражает сущность, не допускает степени и предшествует индивидам, тогда как акциденция сообщает качество или состояние, может усиливаться и ослабевать и нуждается в уже существующем субстрате. Одиннадцатая глава подводит формальный итог и показывает, что попарных различий между пятью терминами не двадцать, а десять, поскольку каждое сравнение не должно повторяться в обратном порядке.

Главы с двенадцатой по семнадцатую завершают систему оставшимися сопоставлениями. Различие и вид одинаково и постоянно принадлежат охватываемым ими индивидам, но различие сказывается как качество сущности и может присутствовать в нескольких видах, тогда как вид сказывается как сама сущность. Различие и собственный признак постоянны, однако первое не обязательно обращается с отдельным видом, а второй строго взаимозаменим с ним. Различие и неотделимая акциденция могут быть постоянно присущи носителям, но различие не допускает степеней и конституирует вид, тогда как акциденция способна усиливаться и ослабевать. Вид и собственный признак обращаются друг с другом, но вид логически предшествует свойству и существует в индивиде актуально, тогда как собственный признак может присутствовать как способность. Вид и акциденция сказываются о многом, однако одна сущность принадлежит одному низшему виду и одновременно может иметь множество акциденций. Наконец, собственный и неотделимый привходящий признаки постоянно сопровождают носителя, но собственный признак относится исключительно к одному виду и равным образом ко всему его объему, тогда как неотделимая акциденция встречается у различных видов и допускает степени. Порфирий создает чрезвычайно компактную таблицу логических отношений, которая учит не смешивать сущность, существенное различие, необходимое следствие сущности и фактически неотделимое, но все же случайное свойство.

«Об истолковании» переносит внимание с простых терминов на структуру высказывания. Первая глава предлагает семантическую схему, согласно которой письменные знаки обозначают звуки, звуки — душевные представления, а представления являются подобиями предметов. Ее центральная формула гласит: «То, что в звукосочетаниях, — это знаки представлений в душе, а письмена — знаки того, что в звукосочетаниях». Письменность и звучание различаются у народов, но душевные представления и предметы, к которым они относятся, предполагаются общими. Истина и ложь возникают не в простом понятии, а в соединении и разъединении. «Человек», «белое» и даже вымышленный «козлоолень» что-то означают, но сами по себе не являются истинными или ложными. Во второй главе имя определяется как условно значимое звукосочетание, не выражающее времени и не распадающееся на самостоятельно значимые части. Третья глава определяет глагол как знак, дополнительно выражающий время и всегда сказываемый о чем-либо. Четвертая отличает всякую осмысленную речь от речи высказывающей: молитва имеет смысл, но не является истинной или ложной; предметом логики служит лишь речь, содержащая утверждение или отрицание.

Пятая глава различает простое и сложное высказывание. Простое высказывание приписывает нечто чему-либо или отнимает нечто от чего-либо с учетом времени; сложная речь соединяет несколько простых. Шестая определяет утверждение как высказывание чего-то о чем-то, отрицание — как отнятие чего-то от чего-то, а противоречие — как пару утверждения и отрицания об одном и том же, в одном и том же отношении и смысле. Седьмая глава вводит различие общего и единичного и фактически закладывает основание традиционного логического квадрата. «Каждый человек справедлив» и «ни один человек не справедлив» противоположны: они не могут быть вместе истинными, но могут быть вместе ложными. «Каждый человек справедлив» и «не каждый человек справедлив» противоречат друг другу: одно должно быть истинным, а другое ложным. Частные утверждение и отрицание могут быть одновременно истинными, если одни люди обладают свойством, а другие нет. Восьмая глава связывает единство высказывания с единством обозначаемого: одно имя еще не гарантирует одного предмета мысли, если выражение случайно объединяет разнородные вещи.

Девятая глава, посвященная высказываниям о будущем, является философской вершиной трактата. Проблема формулируется через будущие единичные события. Если уже сейчас одно из утверждений «завтра произойдет морское сражение» и «завтра морское сражение не произойдет» определенно истинно, то кажется, что будущее не может сложиться иначе. Истинность будущего утверждения превращается в необходимость события, а случайность и человеческое решение оказываются иллюзией. Аристотель не отрицает закона исключенного третьего: морское сражение произойдет или не произойдет. Он отрицает распределение необходимости между отдельными членами альтернативы. Необходимо, что событие будет или не будет, но не необходимо, что именно оно произойдет, и не необходимо, что именно оно не произойдет. Для будущего случайного «один член противоречия хотя и необходимо истинен или ложен, однако не определенно вот этот или вот этот». Здесь логический анализ непосредственно соприкасается с богословскими вопросами провидения, предведения и свободы. Сам трактат не обсуждает божественное знание, поэтому использовать его как готовое решение проблемы предопределения было бы ошибкой. Тем не менее он предлагает важнейшее различение между необходимостью самой дизъюнкции и необходимостью каждого ее члена, а также между необходимостью следствия и необходимостью события.

Десятая глава анализирует составные части предложений с определенными и неопределенными именами и глаголами. Аристотель показывает, что отрицание следует присоединять не произвольно: отрицанием «человек идет» является «человек не идет», а не «не-человек идет». Он систематизирует возможные сочетания имени, неопределенного имени, связки и отрицания и обращает внимание на экзистенциальные затруднения, возникающие при высказываниях о несуществующем. Одиннадцатая глава рассматривает соединение сказуемых. То, что два предиката истинны по отдельности, не всегда позволяет объединить их в одно сложное сказуемое. Человек может быть хорошим и кожевником, но из этого не обязательно следует, что он хороший кожевник: слово «хороший» меняет область оценки при соединении. Напротив, «живое существо» и «двуногое» могут образовать единое определительное содержание человека. Аристотель тем самым различает простое суммирование истинных характеристик и образование смыслового единства, предупреждая логические ошибки, возникающие из-за незаметного изменения значения при соединении слов.

Двенадцатая и тринадцатая главы образуют ранний очерк модальной логики. Автор рассматривает утверждения о возможном, невозможном, могущем быть и необходимом и выясняет, где именно должно стоять отрицание. «Могущее быть» противоречит не «могущему не быть», поскольку одно и то же может обладать обеими возможностями, а «не могущему быть». Возможность быть и возможность не быть совместимы в контингентном, тогда как возможность и невозможность одного и того же несовместимы. В тринадцатой главе прослеживаются отношения следования: возможное связано с не-невозможным, невозможное быть — с необходимостью не быть, невозможное не быть — с необходимостью быть. Особое место занимает различие способностей, основанных на разуме, и природных способностей. Разумная способность может быть направлена к противоположным действиям: врач способен лечить и при определенных условиях причинять вред; огонь же обладает естественной способностью нагревать и не выбирает противоположного. Завершение главы связывает необходимость с действительностью и утверждает первенство действительности перед возможностью применительно к вечному и первому.

Четырнадцатая глава возвращается к вопросу о противоположности высказываний. Противоположно ли утверждению простое отрицание или утверждение противоположного свойства? Что сильнее противостоит суждению «благо есть благо»: «благо не есть благо» или «благо есть зло»? Аристотель заключает, что наиболее противоположным истинному мнению является противоречащее ему мнение, отрицающее присущее вещи самой по себе. Мнение, что благо есть зло, предполагает более сложную ошибку, но логически опирается на отрицание того, что благо есть благо. Поэтому общему утверждению противоположно общее отрицание относительно того же субъекта, а не утверждение другого, пусть даже противоположного предиката. Глава завершает трактат возвращением от речи к мышлению: отношения между высказываниями отражают отношения между мнениями, знаками которых они являются.

Наибольшую пользу данный сборник принесет студентам философии и богословия, изучающим историю понятий, патристику, схоластику, философию языка и догматический метод. Для них он показывает происхождение терминологической дисциплины, без которой трудно понимать различия между сущностью и свойством, природой и индивидуумом, необходимым и случайным, утвердительной и отрицательной речью. Исследователям истории Церкви книга полезна как ключ к интеллектуальной культуре поздней Античности и Средневековья. Пастыри и проповедники получат от нее не готовые материалы для проповеди, а навык более ответственного обращения со словами: различение значения термина, сущностного утверждения, метафоры, отношения и случайного признака помогает избегать двусмысленности и ложных противопоставлений. Мирянам, ищущим интеллектуально серьезного введения в классическую мысль, текст также может быть полезен, но его трудно рекомендовать как самостоятельное начальное чтение. Архаичность переводов, высокая плотность аргументации и отсутствие развернутого комментария требуют либо предварительной подготовки, либо обсуждения в группе.

Сильнейшая сторона труда состоит в исключительной точности различений. Аристотель постоянно показывает, что интеллектуальные ошибки возникают не только из ложных посылок, но и из смешения разных способов сказывания. Одно дело — сказать, чем является предмет, другое — каков он, третье — сколько его, четвертое — к чему он относится. Одно дело — противоположность свойств, другое — логическое противоречие. Одно дело — возможность не быть, другое — невозможность быть. Эти разграничения сохраняют силу далеко за пределами античной логики. Не менее важна связь семантики с онтологией: высказывание истинно не благодаря одной лишь правильной форме, но благодаря соответствию тому, как обстоит дело. При этом авторы не превращают язык в прозрачное зеркало реальности. Они тщательно исследуют условность имен, неоднозначность слов, зависимость значения от соединения и невозможность механически суммировать предикаты. Порфирий, в свою очередь, превращает рассеянные аристотелевские наблюдения в обучающую систему и показывает, как строится определение через ближайший род и видовое отличие.

Для богословского читателя особенным достоинством является воспитание интеллектуального смирения. Порфирий прямо обозначает границу своего исследования и не выдает логическую классификацию за решение глубочайшей онтологической проблемы. Аристотель также нередко признает трудность вопроса, рассматривает возражение и исправляет первоначальное определение. Такой метод полезен в догматическом рассуждении: точность не требует притворной исчерпывающей ясности, а признание тайны не освобождает от дисциплины понятий. Тексты помогают увидеть, почему богословию необходимо различать то, что говорится о Боге сущностно, относительно, причинно, отрицательно или метафорически. Они также предостерегают от превращения грамматического сходства в онтологическое тождество. Если слово «благой» употребляется о Боге и человеке, из этого еще не следует, что благость присутствует в них одним и тем же способом. Однако сама теория аналогии здесь еще не разработана; сборник предоставляет инструменты постановки вопроса, но не его христианское решение.

Критическая оценка должна прежде всего учитывать промежуточное положение «Категорий» между логикой и метафизикой. Аристотель перечисляет десять категорий, но не дает строгого доказательства полноты списка. Почему основных родов именно десять и по какому единому принципу они выведены, остается не вполне ясным. Некоторые категории исследованы подробно, другие почти только названы. Граница между сущностью, качеством и отношением временами требует дополнительных уточнений, а глава об отношении фактически пересматривает собственное исходное определение. Учение о первичных и вторичных сущностях также создает напряжение: универсальные виды и роды называются сущностями, но одновременно описываются как указывающие некоторое качество сущности. Сопоставление с другими аристотелевскими произведениями обнаружило бы развитие и изменение его метафизической терминологии, однако данное издание не предоставляет такого контекста. Поэтому читатель может ошибочно принять раннюю категориальную схему за окончательную и неизменную систему всей философии Аристотеля.

Порфириевская систематизация отличается педагогической ясностью, но ее примеры и предпосылки не всегда убедительны для современного читателя. Определение человека как разумного смертного животного полезно логически, однако не объясняет всего богатства человеческого бытия и может создавать впечатление, будто сущность исчерпывается набором классификационных признаков. «Способность смеяться» едва ли может без оговорок служить уникальным и универсальным собственным признаком человека в современном биологическом смысле. Неотделимые акциденции иллюстрируются примерами цвета кожи, которые отражают античные способы описания и требуют исторически осторожного чтения. Более фундаментальная трудность состоит в том, что Порфирий откладывает вопрос о реальном статусе универсалий, но продолжает рассуждать так, будто иерархия родов и видов достаточно устойчива и объективна. Это оправданно для элементарного учебника логики, однако недостаточно для богословской онтологии, где необходимо выяснить, существует ли общая природа до индивидов, в индивидах, в человеческом понятии или как замысел божественного разума.

В «Об истолковании» наиболее спорным остается решение проблемы будущих случайных событий. Текст ясно защищает реальность альтернативы и сопротивляется логическому фатализму, но его точная теория истинностного значения будущих единичных утверждений допускает разные толкования. Не вполне очевидно, считает ли Аристотель такие утверждения уже истинными или ложными, но не определенно истинными, либо полагает, что обычная двузначность к ним до осуществления события неприменима. Для богословия эта неоднозначность существенна: проблема божественного предведения не решается простым отказом приписать будущему высказыванию определенную истинность, поскольку всеведение Бога не может быть сведено к человеческому прогнозу. Аналогичным образом модальные главы дают тонкие логические различия, но не выстраивают целостной метафизики свободы, причинности и необходимости. Их следует читать как начало обсуждения, а не как завершенный трактат о провидении.

Определенные претензии вызывает и само издание. Оно делает классические тексты доступными в компактном русском томе и удачно помещает Порфирия между двумя аристотелевскими трактатами, однако почти не снабжает читателя научным аппаратом. Отсутствуют обстоятельное введение, комментарии к спорным местам, словарь греческих терминов, указатель понятий и принятая в академических исследованиях нумерация Беккера. Некоторые переводческие обороты звучат архаично или тяжеловесно, а передача греческих слов в электронной версии местами технически искажена. Особенно неудобно, что «Введение» Порфирия напечатано внутри книги под именем Аристотеля на колонтитулах и в общем оформлении, что может создать у неподготовленного читателя впечатление единого авторства. Обложечное определение книги как научно-популярного издания также не вполне соответствует реальной сложности текста: это первоисточник, требующий медленного чтения и комментария, а не популярное изложение античной философии.

И все же указанные ограничения не уменьшают фундаментальной ценности сборника. Его единство обнаруживается не в единстве авторства, а в последовательном движении мысли: от способов именования — к категориям сказуемого и бытия, от категорий — к родовидовой организации понятий, от простых понятий — к предложениям, противоречиям и модальностям. Перед читателем возникает древняя, но по-прежнему актуальная программа интеллектуальной ответственности: прежде чем спорить об истинности, необходимо установить, что означают наши слова; прежде чем соединять понятия, следует понять, в каком отношении они сказываются; прежде чем объявлять нечто необходимым, нужно отличить необходимость от возможности, действительность — от способности, а противоречие — от простой противоположности. Для богословского клуба книга особенно ценна именно как школа мышления, а не как источник готовых догматических формул. Она не сообщает христианского учения о Боге, Троице, воплощении, творении или человеке, но помогает понять тот понятийный инструмент, посредством которого значительная часть этого учения исторически формулировалась. Читать ее следует одновременно с благодарностью и критической осторожностью: благодарностью за созданную ею дисциплину определения и доказательства, осторожностью — чтобы философские категории сотворенного мира не превратить в меру, которой без остатка измеряется тайна Бога.