Аристотель - Природа политики

Перед нами не единый авторский трактат под названием «Природа политики», а подготовленная Эльвирой Вашкевич научно-популярная хрестоматия, объединяющая избранные фрагменты трех произведений Аристотеля: первых двух книг «Политики», восьмой книги «Физики» и шести книг «Никомаховой этики». Тексты даны в переводе Сергея Жебелева и сопровождаются предисловием, преамбулами, биографическими справками и развернутыми комментариями составителя. Это обстоятельство необходимо учитывать с самого начала, поскольку оценивать книгу следует одновременно на двух уровнях: как знакомство с подлинными рассуждениями Аристотеля и как современный издательский проект 2018 года, имеющий собственную интерпретационную программу. Заглавие акцентирует политическую проблематику, однако фактический замысел книги шире: показать единство аристотелевского понимания природы, человеческого действия, нравственного совершенства и общественного устройства. Вместе с тем хрестоматийный характер издания означает, что перед читателем находятся не полные трактаты, а тщательно, хотя и не всегда бесспорно, отобранные части.

Исторический контекст аристотелевской мысли определяется кризисом классического греческого полиса, ослаблением традиционных городов-государств, возвышением Македонии и поиском такой формы политической жизни, которая могла бы соединить устойчивость, справедливость и возможность нравственного совершенствования граждан. Аристотель, родившийся в Стагире в 384 году до нашей эры, почти два десятилетия провел в платоновской Академии, но выработал метод, существенно отличавшийся от платоновского. Если Платон чаще восходит от изменчивой действительности к умопостигаемому образцу, то Аристотель начинает с наблюдаемых форм жизни, разбирает их составные элементы, сопоставляет существующие законодательства, анализирует мнения предшественников и лишь после этого формулирует нормативный вывод. Его аргументация одновременно аналитична, эмпирична, диалектична и телеологична. Аналитический элемент проявляется в расчленении сложного целого на простейшие отношения; эмпирический — в привлечении опыта Спарты, Крита, Карфагена и других государств; диалектический — в последовательном рассмотрении чужих мнений и возникающих затруднений; телеологический — в убеждении, что природа всякой вещи раскрывается через ее завершение и назначение. Государство, добродетель, дружба и даже движение космоса понимаются не как случайные совокупности явлений, а как упорядоченные процессы, направленные к определенной цели.

Богословский интерес к книге обусловлен не тем, что Аристотель формулирует какое-либо библейское учение, а тем, что многие созданные им понятия позднее стали частью языка христианской философии. Рассуждение о первом неподвижном двигателе оказалось важнейшим материалом для естественного богословия; учение о цели и природе повлияло на разработку представлений о естественном законе; различение интеллектуальных и нравственных добродетелей было воспринято средневековой этикой; понимание справедливости, рассудительности и общего блага вошло в христианскую социальную мысль. Однако читать Аристотеля следует исторически трезво: его Бог не является непосредственно Богом Авраама, Исаака и Иакова, его полис не есть Церковь, а его этика не знает ни библейского учения о творении из ничего, ни грехопадения, ни благодати, ни искупления. Поэтому ценность книги для богословского клуба заключается именно в возможности увидеть философскую грамматику, которой христианские мыслители позднее воспользовались, одновременно преобразовав ее в свете Откровения.

Предисловие Вашкевич стремится представить Аристотеля как «человека-универсала», чьи интересы охватывали логику, биологию, физику, этику и политику. Составитель подчеркивает жизненную актуальность античных вопросов, связывает политические взгляды философа с его отношениями с Александром Македонским, обращает внимание на рабовладельческий и эллиноцентрический характер его антропологии, а затем вводит читателя в каждый из трех трактатов. Такая рамка действительно облегчает первое знакомство с автором, но уже во вступлении обнаруживается характерная особенность всей книги: историческое объяснение постоянно соседствует с публицистическим суждением. Аристотель сравнивается с современными политическими идеологиями, его идеи иллюстрируются событиями XX века, литературными сюжетами и повседневными примерами. Для популярного издания это делает изложение живым, однако для академического чтения требует постоянного различения между собственным текстом философа и оценками комментатора.

Первая книга «Политики» открывается фундаментальным тезисом о том, что всякое человеческое объединение возникает ради некоторого блага, а политическое общение охватывает все остальные формы общения и стремится к высшему благу. Аристотель отвергает представление, будто власть государственного мужа отличается от власти домохозяина или господина только количеством подчиненных. Для него семья, господство над рабом и управление свободными гражданами являются качественно различными отношениями. Метод исследования состоит в том, чтобы разложить государство на первоначальные элементы и проследить их естественное развитие. Сначала мужчина и женщина соединяются ради продолжения рода, господствующий и подчиненный — ради сохранения жизни, несколько семей образуют селение, а несколько селений — самодостаточное государство. Именно здесь звучит одна из самых емких формул политической философии Аристотеля: государство возникает ради жизни, но существует ради благой жизни, то есть является общением, «возникшим ради потребностей жизни, но существующим ради достижения благой жизни». Политическое единство, следовательно, оправдано не самим фактом совместного проживания и не одной только безопасностью, а возможностью жить нравственно достойно.

Из этой телеологии выводится знаменитое утверждение, что «человек по природе своей есть существо политическое». Его смысл глубже простой констатации человеческой общительности. Пчелы и стадные животные также живут совместно, но лишь человек обладает логосом — речью и разумом, посредством которых различает полезное и вредное, справедливое и несправедливое, доброе и злое. Государство возникает там, где совместное существование становится пространством обсуждения и осуществления справедливости. В этом отношении политика у Аристотеля не отделена от этики: плохой человек, вооруженный умом и волей, становится опаснее животного, тогда как добродетельный человек достигает завершения своей природы в правовом общении. Целое у философа предшествует части не хронологически, а функционально: рука вне организма сохраняет название, но утрачивает способность быть рукой; подобным образом изолированный индивид не может осуществить все человеческие возможности вне устойчивых отношений с другими.

С богословской точки зрения эта антропология одновременно плодотворна и ограниченна. Плодотворна она потому, что противостоит индивидуализму и показывает: человеческое благо невозможно без ответственности, закона, справедливости и общего дела. Ограниченность состоит в том, что достоинство личности оказывается у Аристотеля тесно связано с ее функцией внутри политического целого. Библейское понимание человека как образа Божия придает достоинство каждому независимо от политической полезности, пола, происхождения, телесных возможностей или гражданского статуса. У Аристотеля же универсальность человеческой природы сразу нарушается различением между теми, кто будто бы способен властвовать, и теми, кто якобы рожден для подчинения.

Следующая часть первой книги посвящена домохозяйству и рабству. Семья рассматривается как совокупность трех отношений: господина и раба, мужа и жены, отца и детей. Особенно подробно философ исследует природное рабство. Раб определяется как «одушевленная собственность», орудие практической деятельности и человек, который принадлежит не самому себе, а другому. Аргументация строится на аналогии души и тела, разума и страстей: как разум должен управлять неразумными стремлениями, так человек, обладающий способностью предвидеть, будто бы по природе призван управлять тем, кто способен лишь выполнять распоряжения. Аристотель признает, что рабство, возникшее вследствие войны и насилия, не всегда справедливо, однако сохраняет положение о существовании природных рабов. Более того, война против тех, кто «предназначен» подчиняться, но не желает этого, может объявляться естественно справедливой.

Именно здесь наиболее ясно обнаруживается опасность телеологического метода, когда исторически сложившийся институт возводится в ранг природы. Аристотель замечает противоречия рабства, различает законное и природное, задает вопрос о добродетели раба и признает его способность понимать разум, но не делает из этих наблюдений вывода о принципиальном человеческом равенстве. Его система не позволяет полностью преодолеть социальную структуру собственного мира. Аналогичная иерархия применяется к женщине: она признается свободной и причастной разуму, однако ее способность решения объявляется «лишенной действенности». Женщина, ребенок и раб могут обладать добродетелью, но лишь в той мере, в какой она соответствует их подчиненному назначению. Для современного читателя и особенно для христианского богословия эти положения не могут быть нейтральными историческими деталями. Они демонстрируют, насколько философское рассуждение нуждается в нравственном критерии, который не выводится из существующих социальных отношений.

Разбор искусства приобретения имущества продолжает исследование домохозяйства. Аристотель различает естественное приобретение средств, необходимых для жизни, и хрематистику — безграничное накопление богатства ради самого богатства. Земледелие, скотоводство и иные способы обеспечения семьи рассматриваются как естественные, поскольку имеют предел, заданный достаточностью. Торговля и деньги первоначально возникают для облегчения обмена, но превращаются в самостоятельную сферу, когда средство становится целью. Особенно резко осуждается ростовщичество: деньги, предназначенные быть мерой обмена, начинают «рождать» деньги. Нравственная проблема заключается не в собственности как таковой, а в утрате правильной иерархии целей. Домохозяйство служит жизни, жизнь — благой деятельности, тогда как хрематистика заставляет жизнь служить накоплению. Эта критика сохраняет исключительную актуальность и хорошо согласуется с библейским предупреждением об опасности превращения богатства в предмет поклонения. Вместе с тем сам Аристотель оставляет тяжелый физический труд рабам и ремесленникам, предполагая, что политическая и созерцательная жизнь требует досуга, обеспечиваемого чужим трудом.

Вторая книга «Политики» демонстрирует Аристотеля как критика политических утопий. Сначала рассматривается платоновское «Государство». Основной объект критики — стремление Платона довести единство полиса до общности имущества, жен и детей у стражей. Аристотель утверждает, что государство по природе является множеством различающихся людей. Если единство усиливать без меры, государство превратится сначала в семью, а затем в одного человека и тем самым перестанет быть государством. Политическое единство должно быть не арифметической одинаковостью, а согласованным взаимодействием различных функций и состояний. Здесь проявляется глубокий принцип всей аристотелевской социальной мысли: благо целого состоит не в уничтожении различий, а в их правильном порядке.

Критика общности имущества опирается на наблюдение, что люди меньше заботятся о том, что принадлежит неопределенному множеству, и больше — о том, за что отвечают лично. Однако Аристотель не защищает собственность как абсолютное право. Наиболее желательной он считает такую систему, при которой имущество принадлежит отдельным лицам, но используется с учетом общей пользы. Частная собственность создает возможность щедрости, дружеского обмена и личной ответственности, тогда как нравственная испорченность не исчезает при юридическом обобществлении. Источник конфликтов философ усматривает не только в институтах, но и в желаниях. Поэтому государство нельзя исправить одной переменой собственности: необходимы воспитание, добрые нравы, философия и закон. Эта мысль особенно важна для христианской социальной этики, поскольку напоминает, что никакая структура сама по себе не устраняет греховность человека, хотя справедливость или несправедливость структуры способны поощрять разные формы поведения.

При анализе платоновских «Законов» Аристотель отмечает неопределенность статуса земледельцев и ремесленников, непродуманность военной политики, противоречие между фиксированным числом земельных участков и неограниченным деторождением, а также олигархическую направленность избирательных процедур. Его особенно интересует практическая исполнимость проекта: сколько земли понадобится населению, кто будет производить продукты, каким образом сохранятся имущественные нормы, кто получит оружие и политические права. В отличие от Платона он не удовлетворяется красотой идеального образа, а проверяет его на устойчивость к демографическим, экономическим и психологическим обстоятельствам. Именно это придает «Политике» характер раннего сравнительного исследования институтов.

Проект Фалея Халкидонского строится на имущественном равенстве. Аристотель признает, что чрезмерное неравенство порождает возмущения, но считает недостаточным уравнять землю, не изменив желаний. Преступления совершаются не только из нужды, но и из честолюбия, жажды удовольствий и стремления к превосходству. Поэтому важнее воспитывать умеренность, чем механически устанавливать одинаковые наделы. Проект Гипподама Милетского предполагает разделение десяти тысяч граждан на ремесленников, земледельцев и воинов, земли — на священную, общественную и частную, а судебных дел — на три разряда. Аристотель показывает внутреннее противоречие этой стройной схемы: безоружные земледельцы и ремесленники формально участвуют в управлении, но фактически зависят от вооруженного сословия; неясно, кто будет обрабатывать общественную землю и содержать воинов; усложненный способ вынесения судебных решений не устраняет, а умножает неопределенность.

Рассуждение о предложении награждать авторов полезных нововведений приводит к более общему вопросу об изменении законов. Аристотель не является безусловным консерватором: старые законы могут быть примитивны и несправедливы, а политическое искусство, как медицина, способно совершенствоваться. Однако частая перемена норм разрушает привычку повиновения, без которой закон остается бессильным. Устойчивость права зависит не только от логической безупречности постановлений, но и от укорененности в нраве общества. Это один из наиболее зрелых выводов книги: улучшение отдельного закона следует сопоставлять с ущербом, который наносит правопорядку легкомысленное отношение к закону вообще.

Анализ Спарты, Крита и Карфагена показывает сравнительный метод Аристотеля во всей полноте. В Спарте он критикует илотию как источник постоянной опасности, концентрацию земли в руках немногих, устройство эфората, пожизненность геронтов, финансовую слабость и воспитание, направленное почти исключительно на воинскую доблесть. Спарта умеет побеждать, но не умеет пользоваться миром и досугом; ее законы готовят граждан к приобретению господства, но не к благой жизни после победы. Критская система оценивается как близкая спартанской: государственное финансирование общих трапез признается удачным, тогда как наследственно-аристократический порядок избрания космов и безответственность совета — опасными. Карфаген получает более высокую оценку благодаря устойчивости и согласию народа с существующим строем, хотя совмещение нескольких должностей, зависимость власти от богатства и возможность обогащения правителей также подвергаются критике. Завершается политическая часть кратким обзором законодателей, в котором достоинство закона определяется не оригинальностью, а ясностью, соответствием цели и практическими последствиями.

Отбор только первых двух книг «Политики» имеет очевидный недостаток. Читатель знакомится с происхождением государства, домохозяйством, собственностью, рабством и критикой чужих проектов, но не получает последующего систематического учения Аристотеля о гражданстве, правильных и извращенных формах правления, причинах революций, смешанном строе, среднем слое, наилучшем государстве и общественном воспитании. Поэтому политическая часть хрестоматии ценна как введение в метод философа, но не может заменить чтение полного трактата. Содержание издания подтверждает, что в него включены лишь книги I и II «Политики», книга VIII «Физики» и отдельные книги «Никомаховой этики».

Восьмая книга «Физики» посвящена вечности движения и поиску его первого начала. Первая глава ставит вопрос, возникло ли движение когда-то или «всегда было и всегда будет, бессмертное и непрекращающееся». Аристотель доказывает, что допущение абсолютного начала движения противоречиво: если движущие и движимые вещи прежде находились в ином отношении, их переход к новому состоянию уже был изменением; если существовало время, существовало и движение, поскольку время есть число движения. Вторая глава рассматривает возражения: каждое отдельное изменение имеет предел, покоящиеся тела начинают двигаться, а животное кажется способным начать движение из себя. Ответ состоит в различении конкретного конечного изменения и вечного движения как космического порядка, а также в более внимательном анализе самодвижения живого существа.

Третья глава отвергает как учение о всеобщем покое, так и утверждение, будто все без исключения непрерывно движется. Опыт показывает три класса сущего: всегда неподвижное, всегда движущееся и то, что попеременно движется и покоится. Четвертая глава классифицирует движения как естественные и насильственные, самостоятельные и случайные, вызванные собой или другим. Даже естественное движение тяжелого тела вниз и легкого вверх объясняется не автономной самопричинностью, а переходом от возможности к действительности при наличии соответствующих условий. Пятая глава развивает тезис, что все движущееся приводится в движение чем-либо, и пытается остановить бесконечный регресс причин. В самодвижущемся существе необходимо различать движущую и движимую части; в конечном счете требуется начало, которое движет, само не будучи движимым.

Шестая глава связывает вечность движения с существованием вечного и неизменного двигателя. Изменчивые двигатели объясняют движения, которые начинаются и прекращаются, но не вечный порядок космоса. Седьмая глава устанавливает первенство перемещения относительно роста, убывания, возникновения и качественного изменения: другие изменения предполагают пространственное сближение и разделение действующих начал. Восьмая глава доказывает, что только круговое движение может быть единым, бесконечным и непрерывным, потому что прямолинейное движение требует поворота, а поворот означает остановку и начало противоположного движения. Девятая глава объявляет круговое перемещение первичным и наиболее совершенным. Десятая завершает аргумент: источник бесконечного движения не может обладать конечной телесной силой и вообще величиной, поэтому «первый двигатель… неделим, не имеет ни частей, ни какой-либо величины».

Для истории богословия эта аргументация имеет огромное значение, но комментарий хрестоматии истолковывает ее чрезмерно прямолинейно, утверждая, что Аристотель тем самым пришел к монотеизму и дал почти научное доказательство существования Бога. В действительности между неподвижным двигателем Аристотеля и христианским учением о Боге остается принципиальная дистанция. Аристотель исходит из вечности движения и, следовательно, не говорит здесь о свободном творении мира из ничего. Его доказательство направлено на объяснение вечного космического порядка, а не на раскрытие личного Творца, промышляющего о мире, вступающего в завет и действующего в истории спасения. Христианские богословы действительно использовали аристотелевскую причинность, но включали ее в иную метафизику творения. Поэтому восьмую книгу лучше воспринимать не как готовое христианское доказательство, а как выдающийся философский анализ зависимости изменчивого от неизменного.

«Никомахова этика» в хрестоматии представлена книгами I, III, V, VI, VIII и IX. Первая книга исследует высшее человеческое благо. В начальных главах устанавливается иерархия целей: врачевание стремится к здоровью, военное искусство — к победе, хозяйство — к богатству, а политика упорядочивает частные искусства ради общего блага. Высшая цель должна желаться ради нее самой и делать жизнь самодостаточной. Большинство называет ее счастьем, но понимает счастье по-разному: как удовольствие, честь, богатство или созерцание. Жизнь удовольствий слишком зависима от телесных склонностей, честь зависит от признания других, богатство является только средством. Затем Аристотель критикует платоновскую идею единого Блага, поскольку слишком отвлеченное благо не объясняет конкретной человеческой деятельности.

Центр первой книги составляет так называемый аргумент функции. Благо музыканта состоит в хорошем исполнении функции музыканта, благо глаза — в хорошем зрении; следовательно, человеческое благо следует искать в специфически человеческой деятельности разумной души. Отсюда выводится определение: «счастье — это некая деятельность души в полноте добродетели». Счастье не настроение и не пассивное обладание качествами, а устойчивая деятельность в соответствии с совершенством на протяжении целой жизни. В последующих главах это определение сопоставляется с распространенными мнениями, обсуждается роль внешних благ и удачи, возможность назвать человека счастливым до смерти и влияние бедствий на уже сложившийся характер. Добродетельный человек не неуязвим для страдания, но сохраняет внутренний порядок и достойно использует обстоятельства. Завершает книгу различение разумной и неразумной частей души, подготавливающее учение о нравственных и интеллектуальных добродетелях.

Третья книга исследует условия нравственной ответственности. Сначала различаются добровольные, вынужденные и совершенные по неведению поступки. Особое внимание уделяется смешанным действиям, когда человек, например, выбрасывает имущество за борт ради спасения жизни: само по себе действие нежелательно, но в конкретных обстоятельствах избирается добровольно. Затем анализируется сознательный выбор. Он не тождествен желанию, страсти или мнению, поскольку относится не к конечной цели, а к средствам, находящимся в нашей власти. Решение принимается о возможном и зависящем от нас, тогда как цель является предметом желания. Из этого Аристотель выводит ответственность за формирование характера: повторяющиеся добровольные действия делают человека справедливым или несправедливым, умеренным или распущенным.

Вторая половина книги посвящена мужеству и благоразумию. Мужество прежде всего проявляется перед угрозой достойной смерти, особенно в войне за общее благо. Аристотель отличает подлинное мужество от гражданской дисциплины, военного опыта, ярости, самоуверенности и неведения опасности. Мужественный человек не лишен страха, но боится надлежащего, ради надлежащей цели и надлежащим образом. Благоразумие как умеренность относится к телесным удовольствиям, главным образом к вкусу и осязанию. Распущенность рассматривается как более добровольный порок, чем трусость, поскольку удовольствие активно избирается, тогда как страдание побуждает к бегству. Через оба анализа раскрывается нравственная середина: добродетель не есть слабый компромисс, а правильная мера страсти, определяемая разумом и целью.

Пятая книга посвящена справедливости. В широком смысле справедливость совпадает с полной добродетелью, обращенной к другому: закон требует поступков мужества, умеренности и заботы об общем благе. В узком смысле она регулирует распределение благ и исправление ущерба. Распределительная справедливость следует геометрической пропорции: равным предоставляется равное, а различия в долях должны соответствовать признанному основанию распределения. Исправительная справедливость восстанавливает равенство между потерпевшим и причинившим ущерб независимо от их общественного положения. Рассуждение о взаимном воздаянии приводит к анализу обмена и денег как общей меры несоизмеримых товаров и услуг. Затем различаются естественное и установленное право, добровольная и недобровольная несправедливость, несправедливый поступок и несправедливый характер. Особое значение имеет учение о справедливой снисходительности: общий закон неизбежно формулируется универсально и потому иногда нуждается в исправлении применительно к исключительному случаю. Доброта здесь не отменяет справедливость, а исполняет ее более точно, чем буквальное применение нормы.

Шестая книга рассматривает интеллектуальные добродетели. Душа достигает истины посредством искусства, науки, рассудительности, мудрости и ума. Наука имеет дело с необходимым и доказуемым; искусство — с производством; рассудительность, или phronesis, — с изменчивой областью человеческого действия; ум постигает первые начала; мудрость соединяет ум и науку применительно к высшим предметам. Рассудительность особенно важна для политики и этики, потому что недостаточно знать общую норму: необходимо распознать конкретную ситуацию. Она предполагает опыт и не сводится к технической ловкости. Хитрый человек способен эффективно находить средства, но рассудительный выбирает средства к доброй цели. В завершении книги нравственная добродетель и рассудительность связываются взаимно: без правильного характера разум будет служить дурным желаниям, а без практического разума доброе намерение останется слепым.

Восьмая и девятая книги образуют единое исследование дружбы. Дружба рассматривается как добродетель или состояние, тесно связанное с добродетелью, и как условие, без которого не может быть полноценной жизни: «никто не выберет жизнь без друзей, даже в обмен на все прочие блага». Аристотель различает дружбу ради пользы, ради удовольствия и ради самого друга. Первые две формы прекращаются, когда исчезает выгода или приятность. Совершенная дружба возникает между добродетельными людьми, которые желают друг другу блага ради них самих. Она редка, требует времени, совместной жизни и узнавания характера. Неравные дружбы — между старшим и младшим, правителем и подданным, мужем и женой — сохраняются благодаря пропорциональности: превосходящий в одном должен получать соответствующее воздаяние в другом.

Дружба соотносится со справедливостью и распространяется на все виды общения. Аристотель сопоставляет царскую власть, аристократию и политию с тиранией, олигархией и демократией, показывая, что характер политической дружбы зависит от того, стремится ли власть к общему или частному благу. Семейные отношения также описываются как разновидности дружбы, хотя и в рамках присущей философу иерархической модели. Девятая книга исследует жалобы и обязательства в неравных отношениях, основания прекращения дружбы, доброжелательность, единомыслие и любовь благодетеля к облагодетельствованному. Учение о правильном себялюбии становится кульминационным: порочный человек любит в себе страсти и выгоду, добродетельный — разумное и прекрасное начало, поэтому способен отказаться от внешних преимуществ ради достойного поступка. Счастливый человек нуждается в друзьях не из недостатка, а потому, что добродетель деятельна, стремится делать добро и нуждается в совместном созерцании достойных поступков. Друзья, живя вместе, укрепляют или портят друг друга, так что дружба становится школой характера.

Наибольшую пользу эта книга принесет читателям, которым требуется первое содержательное знакомство с Аристотелем без немедленного погружения в специализированную филологию. Студенты богословия найдут здесь философские предпосылки учений о естественном законе, добродетели, справедливости, общем благе и первой причине. Пастыри и церковные преподаватели могут использовать материал для обсуждения связи характера и поступка, нравственного воспитания, власти, собственности, дружбы и общественной ответственности. Мирянам, ищущим интеллектуально серьезного разговора о счастье, книга покажет отличие благой жизни от удовольствия, успеха и богатства. Специалистам по истории Церкви она будет полезна как введение в интеллектуальный мир, без которого трудно понимать схоластику. Однако исследователю античности, философу-профессионалу или автору академической работы потребуется полное издание трактатов с греческим текстом, нумерацией Беккера, текстологическими примечаниями и современной библиографией.

Сильнейшая сторона самой аристотелевской мысли состоит в ее системном единстве. Политика отвечает на вопрос, какое общение делает возможной благую жизнь; этика — какой характер необходим участнику такого общения; физика — каким образом изменчивый порядок зависит от устойчивого начала. Человеческое благо не сводится ни к субъективному удовлетворению, ни к внешней эффективности. Оно требует деятельности, воспитания желания, правильного суждения, справедливых институтов и дружеских отношений. Другим достоинством является интеллектуальная честность метода: философ не только предлагает собственные решения, но подробно рассматривает возражения, признает частичную правоту оппонентов и проверяет теории последствиями. Его критика чрезмерного политического единства, безграничного накопления, формального уравнительства, поспешного изменения законов и военизированного воспитания сохраняет аналитическую силу.

Значительным достоинством хрестоматии является удачное соседство трех тематических блоков. Оно позволяет увидеть, что «политическое» для Аристотеля нельзя отделить от антропологии и этики, а вопрос о цели государства — от вопроса о цели человека. Комментарии объясняют имена, институты, мифологические сюжеты и исторические реалии, которые иначе затрудняли бы неподготовленного читателя. Перевод Жебелева в целом сохраняет логическую строгость и терминологическую плотность оригинала, а популярные пояснения иногда действительно переводят абстрактное рассуждение в область доступного опыта.

Конструктивная критика должна прежде всего касаться внутренних ограничений Аристотеля. Его учение о природном рабстве, подчиненном положении женщины и превосходстве греков над «варварами» является не случайной оговоркой, а частью политической антропологии. Философ способен тонко анализировать справедливость и одновременно исключать значительную часть людей из полноты гражданского и нравственного равенства. Его идеал благой жизни предполагает досуг, собственность, образование и участие в управлении, но недостаточно спрашивает, кем и какой ценой создаются материальные условия этого досуга. Добродетельная политика оказывается преимущественно политикой свободных мужчин-граждан.

С христианской точки зрения этика Аристотеля нуждается в существенном дополнении. Она глубоко описывает привычку, выбор, разумную меру и нравственную дружбу, но не раскрывает трагической глубины греха и неспособности человека исцелить себя исключительно воспитанием. Она знает прощение как разумную снисходительность, но не знает искупительной благодати. Совершенная дружба направлена на добродетельного и подобного, тогда как евангельская любовь распространяется на грешника, чужого и врага. Аристотелевское счастье зависит от определенного количества внешних благ, хорошего происхождения, здоровья и политической устойчивости; библейская надежда способна утверждать блаженство и среди гонения, утраты и внешнего поражения. Это не обесценивает философа, но указывает границу между добродетельной жизнью, постигаемой естественным разумом, и новой жизнью, даруемой во Христе.

Уязвимой стороной издания являются сами комментарии. Их разговорность облегчает чтение, но нередко переходит в анахронизм и сенсационность. Сопоставление Аристотеля с национализмом XX века, утверждение, будто отдельные места напоминают теорию Большого взрыва, замечание, что философ «почти открыл» третий закон Ньютона, и тем более некритическое упоминание якобы измеренного веса души создают впечатление интеллектуальной близости там, где требуется точное различение понятий. Подобные аналогии могут быть отправной точкой беседы, но не должны подменять исторический анализ. Особенно спорно утверждение, что вывод о неподвижном двигателе равнозначен приходу к христианскому монотеизму: оно затушевывает различие между вечным аристотелевским космосом и библейским творением.

Не менее существенна проблема отбора. Из «Никомаховой этики» исключена вторая книга, содержащая основополагающее учение о приобретении нравственной добродетели через привычку и о середине, хотя последующие включенные книги постоянно предполагают эти положения. Отсутствует десятая книга, где окончательно обсуждаются удовольствие и созерцательная жизнь как вершина счастья. Из «Политики» устранены книги, содержащие основную классификацию государственных устройств и собственный положительный проект Аристотеля. «Физика» представлена только заключительной книгой, тогда как определения природы, причины, места, времени и движения разработаны ранее. В результате начинающий читатель получает сильные фрагменты, но иногда лишается необходимых предпосылок и завершения аргумента. Комментарий старается восполнить пробелы краткими пересказами, однако пересказ не заменяет текста.

Итоговая оценка книги поэтому должна быть двойственной, но в целом положительной. Как академическое издание Аристотеля она недостаточна: выборочность, отсутствие полноценного научного аппарата, публицистическая манера комментариев и ряд сомнительных модернизаций требуют осторожности. Как интеллектуально насыщенное введение книга выполняет свою задачу убедительно. Она ставит перед читателем вопросы, которые не утратили остроты: ради чего существует государство, где проходит граница между собственностью и алчностью, может ли закон исправить человека, каким образом свобода связана с характером, что делает поступок добровольным, чем равенство отличается от справедливости, почему разум нуждается в добродетели и почему даже счастливый человек не может обойтись без друзей. Для богословского клуба особая ценность хрестоматии состоит в возможности вести не поверхностный спор между «языческой философией» и христианством, а внимательный разговор о том, что естественный разум способен увидеть в порядке мира и человеческой жизни, где он достигает подлинной мудрости и где обнаруживает необходимость света, превосходящего его собственные возможности.