Арминий - Избранные сочинения - О предопределении

Предлагаемый русскому читателю том «Избранные сочинения Якоба Арминия. О предопределении, свободе воли и сущности Бога», подготовленный под редакцией Джона Д. Вагнера и изданный на русском языке в 2014 году, представляет собой не цельную авторскую монографию, а тематически организованный корпус текстов, позволяющий проследить становление, уточнение и полемическую защиту богословской позиции Арминия. Именно этим определяется как особая ценность книги, так и известная сложность ее рецензирования: читатель имеет дело не с последовательным учебником догматики, написанным по единому плану, а с диспутами, официальным исповеданием взглядов, подробным разбором сочинения оппонента, апологетическим ответом на распространявшиеся обвинения и частным письмом, которое фактически превращается в краткую догматическую декларацию. Редакторы русского издания справедливо подчеркивают, что историческое восприятие Арминия долгое время определялось не столько внимательным чтением его собственных произведений, сколько последующим осуждением ремонстрантов на Дортском синоде 1618–1619 годов и теми конфессиональными стереотипами, которые сформировались уже после смерти богослова. Сборник поэтому выполняет двойную функцию: знакомит с содержанием арминианской сотериологии и одновременно возвращает голос самому Арминию, нередко существенно отличающемуся от упрощенного образа защитника автономной человеческой воли.

Исторический контекст этих текстов связан с внутренним кризисом реформатского богословия конца XVI и начала XVII века. Арминий не выступает здесь как внешний критик Реформации и не стремится восстановить средневековую систему заслуг. Он мыслит внутри протестантской парадигмы, признает высший авторитет Писания, необходимость искупительной смерти Христа, оправдание грешника по благодати через веру, глубокую поврежденность человеческой природы и абсолютную зависимость спасения от действия Святого Духа. Его несогласие направлено против определенного способа построения реформатской доктрины о вечных декретах, особенно против супралапсарианского представления, согласно которому избрание одних и отвержение других логически предшествуют решению о сотворении человека и допущении грехопадения. Главный вопрос Арминия можно сформулировать следующим образом: возможно ли истолковать Божье всевластие так, чтобы Бог оставался святым, благим и справедливым, грех действительно принадлежал свободному творению, евангельский призыв был искренне обращен ко всем слышащим, а человеческая ответственность не превращалась в фикцию? Его метод соединяет библейскую аргументацию, схоластические различения, логическое исследование причинности, обращение к отцам Церкви и сопоставление с протестантскими вероисповеданиями. Арминий постоянно проверяет доктрину не только по отдельным библейским выражениям, но и по ее неизбежным следствиям: что она говорит о характере Бога, о природе греха, о смысле повелений и обетований, о служении Христа и о возможности нравственной ответственности.

Редакционное предисловие задает этому чтению выраженно апологетический тон. В нем Арминий представлен как богослов, несправедливо оклеветанный и фактически реабилитируемый публикацией его собственных сочинений. Такая установка полезна постольку, поскольку побуждает отказаться от карикатур и читать первоисточник; однако ее необходимо воспринимать критически, поскольку редактор временами превращает сложный внутрипротестантский спор в слишком резкое противопоставление кальвинистского «произвола» и арминианской «любви». Собственные тексты Арминия тоньше подобной схемы. Он не противопоставляет любовь Бога Его власти, будто эти качества вступают в конкуренцию, а утверждает, что Божья воля никогда не действует вопреки Божьей сущности, мудрости, благости и справедливости. Всевластие, в его понимании, означает не способность Бога совершать нравственно противоречивое, а совершенную свободу действовать согласно собственной святой природе. Поэтому основной конфликт книги проходит не между суверенным Богом и свободным человеком, а между двумя пониманиями суверенности: одно видит высшую свободу Бога в безусловном определении всех событий, другое — в господстве, которое способно создать подлинно действующих существ, допустить их сопротивление, ограничивать последствия зла и привести историю к предустановленной цели, не становясь источником греховной вины.

Первая глава, «Публичные диспуты», открывается трактатом о свободной воле и сразу разрушает распространенное обвинение Арминия в пелагианстве. Он различает свободу от внешней юрисдикции, свободу от управления, свободу от необходимости, свободу от греха и свободу от страдания. Первые виды в абсолютном смысле принадлежат лишь Богу, тогда как человеческая свобода должна рассматриваться в связи с различными состояниями человека: первозданной невинностью, падением и обновлением во Христе. До грехопадения человек обладал достаточным знанием, святостью и способностью повиноваться, хотя и тогда зависел от Божьей помощи. После падения его духовная способность не просто ослаблена: разум помрачен, желания развращены, а воля порабощена грехом. Позднее Арминий выразит эту мысль предельно ясно: «В своем падшем и греховном состоянии человек неспособен сам по себе мыслить, желать или делать то, что является истинным добром». Возрождение действительно освобождает человека для добра, но и возрожденная воля не становится автономной: начало доброго действия, его продолжение, укрепление и завершение зависят от предваряющей, сопровождающей и сохраняющей благодати. Свобода у Арминия поэтому не является независимостью от Бога; это восстановленная благодатью способность разумно и непринужденно отвечать Богу.

В этой же главе Арминий формулирует положительное учение о предопределении. Он отказывается начинать с тайного распределения человеческих индивидов между спасением и погибелью и начинает со Христа. «Предопределение, — пишет он, — есть предвечное решение доброй воли Бога во Христе оправдать, усыновить и наделить вечной жизнью… верующих». Такая формулировка обнаруживает христологический центр всей его системы. Бог не избирает абстрактных людей вне отношения к Посреднику, чтобы затем предоставить им Христа как средство исполнения уже принятого постановления; напротив, Христос есть основание, Глава и средоточие избрания. Предметом спасительного декрета являются грешники, соединяемые со Христом верой, причем сама вера не считается независимым человеческим достижением, а признается Божьим даром. Противоположностью избранию является осуждение неверующих, однако неверие и другие грехи принадлежат им самим, а не производятся тайным предвечным воздействием Бога. Эта конструкция стремится сохранить одновременно неизменность Божьего плана, безусловную необходимость Христа, благодатный характер веры и нравственную осмысленность суда. Вместе с тем уже здесь возникает вопрос, который будет сопровождать весь сборник: как именно дарованная Богом вера может быть непринудительной и почему одни принимают благодать, а другие сопротивляются ей?

Следующие части «Публичных диспутов» посвящены провидению, его отношению ко злу и природе действенного призвания. Арминий не допускает деистического представления о Боге как о наблюдателе, отстранившемся от созданного мира. Бог сохраняет способности творений, управляет обстоятельствами, препятствует греху, допускает его, направляет уже начатое злое действие к результату, которого не предполагал грешник, ограничивает продолжительность и силу зла, а затем наказывает или прощает виновного. Продажа Иосифа, испытание Иова, нападение Ассирии и ожесточение грешников служат примерами того, как Божье правление охватывает зло, не отождествляясь с его нравственной причиной. Особенно важно различение между действием как онтологическим событием и грехом как нарушением закона: Бог может сохранять силу, благодаря которой совершается действие, но греховное направление этой силы возникает из воли творения. В рассуждении о призвании Арминий также избегает обеих крайностей. Он отказывается как от представления, будто одна внешняя проповедь без Духа способна породить веру, так и от мистической идеи внутреннего слова, сообщающего душе содержание, отличное от проповеданного Евангелия. Внешнее служение Слова и внутреннее действие Духа образуют единое благодатное обращение, которому человек, однако, способен противиться.

Вторая глава, первая часть «Объявления мнений», возникла в обстановке публичных подозрений и политико-церковного давления. Арминию приписывались статьи о предопределении, грехопадении, свободной воле, первородном грехе и спасении младенцев, вследствие чего он был вынужден представить собственные взгляды перед властями. Значительную часть текста занимает разбор различных реформатских схем предопределения. Наиболее радикальная из них утверждает, что Бог прежде решения сотворить человека постановил прославить милость в спасении определенных лиц и справедливость в осуждении остальных, а сотворение, грехопадение и историческое управление стали средствами исполнения этого решения. Арминий возражает не только отдельным фразам, но всей логике подобного построения. Если грехопадение включено в неизменный план как необходимое средство, человек фактически не может не согрешить; если он не может не согрешить, вина утрачивает нравственный смысл; если же Бог определяет событие, без которого исполнение Его высшей цели невозможно, различие между «причинением» и «допущением» становится словесным. Именно отсюда возникает постоянное обвинение Арминия: такая система, вопреки намерениям ее сторонников, делает Бога автором греха.

Арминий подробно показывает, что абсолютное предопределение, предшествующее сотворению и падению, наносит ущерб сразу нескольким областям вероучения. Оно затемняет Божью мудрость, поскольку предполагает сотворение человека ради события, нравственно противного Божьей воле; Божью справедливость, поскольку наказание оказывается частью изначального распределения, а не ответом на свободную вину; Божью благость, поскольку творение некоторых лиц фактически становится подготовкой их погибели; природу человека, поскольку свобода оказывается несовместимой с неизбежностью грехопадения; служение Христа, поскольку Посредник превращается в средство исполнения декрета, принятого логически раньше отношения к Нему; проповедь Евангелия, поскольку всеобщий призыв становится внешне универсальным, но внутренне предназначенным только для заранее определенных лиц. Особенно существенно, что Арминий оценивает догмат по его духовным плодам. Учение об абсолютном избрании, по его мнению, способно либо вести к отчаянию человека, не находящего признаков избранности, либо породить ложную безопасность того, кто считает свое конечное спасение не связанным с пребыванием в вере. В противовес этому он говорит о двойной Божьей любви: любви к праведности, согласно которой Бог желает послушания, и любви к творению, согласно которой Он желает сообщить ему благо. Божья любовь не отменяет суда, но и суд не предшествует нравственному отношению человека к Богу.

Третья глава, вторая часть «Объявления мнений», содержит наиболее известное положительное изложение арминианского предопределения в виде четырех логически упорядоченных декретов. Первым является постановление назначить Иисуса Христа Посредником, Искупителем, Спасителем, Священником и Царем, уничтожающим грех и приобретающим спасение. Вторым — постановление принять в благоволение тех, кто покается и уверует во Христа, и осудить нераскаянных и неверующих. Третьим — постановление управлять средствами, необходимыми для покаяния и веры, в соответствии с Божьей мудростью, милостью и справедливостью. Четвертым — решение о спасении и осуждении конкретных людей на основании совершенного предузнания того, кто посредством предваряющей и последующей благодати уверует и пребудет в вере, а кто останется в неверии. Предузнание здесь не является источником спасительной заслуги: Бог не избирает потому, что вера как независимая добродетель заслуживает награду. Он решает спасать верующих по благодатному евангельскому порядку и безошибочно знает конкретных участников этого порядка. Арминий поэтому считает свое учение не ослаблением предопределения, а возвращением его к христологическому и евангельскому содержанию.

После изложения декретов Арминий последовательно определяет свое отношение к провидению, свободной воле и благодати. Провидение есть непрерывное, всеобъемлющее и конкретное управление миром, при котором ничто не происходит вне Божьего ведения и правления, но добро Бог желает и совершает, тогда как зло допускает и направляет. Падший человек не способен произвести духовное добро самостоятельно и нуждается в возрождении разума, чувств и воли. Благодать означает не только благосклонность Бога, выраженную в послании Сына и оправдании грешника, но также сообщаемые Духом дары и постоянное содействие уже возрожденному человеку. Арминий сознательно приписывает благодати «начало, продолжение и завершение всего доброго», однако отказывается считать ее действие физически неодолимым. Спор, по его замечанию, идет не о том, нужна ли благодать и совершает ли она обращение, а о способе ее действия: Писание говорит о людях, противящихся Духу и отвергающих предложенную милость. Синергизм Арминия поэтому не означает равноправного сотрудничества двух самостоятельных сил. Божья благодать инициирует, пробуждает, дает способность и сопровождает действие; человек не создает спасение, но реально соглашается с его даром или виновно противится ему.

Разделы о сохранении святых, уверенности и совершенстве показывают, что богословие Арминия не во всем достигло окончательной систематической формы. Он твердо исповедует достаточность Христовой помощи для победы над грехом и утверждает, что никакая внешняя сила не может вырвать верующего из руки Христа. Одновременно он считает необходимым исследовать, способен ли человек по небрежности отойти от Христа, отвергнуть здравое учение, потерять чистую совесть и сделать благодать бездейственной. Арминий специально уточняет, что еще не учил окончательной погибели истинного верующего как установленной доктрине, однако признает существование библейских текстов, ответы на которые его не удовлетворяют. Уверенность в спасении возможна через свидетельство Духа, плоды веры и совесть, но она не должна отождествляться с абсолютной метафизической несомненностью. В вопросе совершенства Арминий также различает возможность и действительность. Он не утверждает, что конкретные верующие фактически достигают безгрешности, но отказывается объявлять нравственное совершенство невозможным для Божьей благодати. Следуя Августину, он считает, что невозможность полного послушания нельзя выводить из одной лишь всеобщности человеческих падений.

Не менее показательно рассмотрение Божественности Сына и оправдания. Арминий безоговорочно исповедует истинное Божество Христа, но возражает против употребления слова autotheos в значении, будто Сын является Богом «от Самого Себя» в отношении личного происхождения. Божественная сущность едина и вечна, однако Сын рождается от Отца; поэтому необходимо различать равенство сущности и порядок Лиц. Эта патристически мотивированная формулировка была истолкована оппонентами как подчинение Сына, хотя сам Арминий стремился защитить одновременно единосущие и реальное отцовство Отца. В учении об оправдании он утверждает, что единственной заслуживающей причиной принятия грешника является послушание Христа. Вместе с тем слова Павла о вменении веры в праведность Арминий предпочитает понимать непосредственно: вера, не обладая самостоятельной ценностью, принимается Богом как условие соединения со Христом. Она не конкурирует с Его праведностью, потому что существует и действует только в отношении к Нему. Наконец, требование пересматривать Нидерландское исповедание и Гейдельбергский катехизис выражает его экклезиологический принцип: символы необходимы, но, будучи человеческими текстами, должны оставаться открытыми проверке Писанием.

Четвертая и пятая главы, составляющие две части «Исследования предопределения и благодати в трактате Перкинса», являются интеллектуальным центром сборника. Уильям Перкинс был одним из наиболее влиятельных английских пуританских богословов, а его изложение порядка предопределения предложило Арминию удобный материал для последовательного анализа всей кальвинистской системы. Тон ответа первоначально подчеркнуто уважителен: Арминий признает ученость Перкинса и сообщает, что неоднократно прочитал его труд, надеясь найти разрешение беспокоивших его затруднений. Однако в дальнейшем вежливость соединяется с чрезвычайной логической настойчивостью. Практически каждое определение оппонента разбирается с точки зрения его предмета, причины, цели, логического порядка и неизбежных следствий. Арминий не удовлетворяется утверждением, что доктрина якобы сохраняет Божью справедливость; он требует показать, каким образом она делает это, не превращая человеческий поступок в необходимый эффект первой причины. Это делает трактат трудным для неподготовленного читателя, но одновременно позволяет увидеть, что арминианская позиция возникла не из эмоционального неприятия суверенности, а из продолжительного метафизического, экзегетического и нравственного исследования.

Одним из ключевых аргументов против Перкинса становится принцип соответствия действия его объекту. Предопределение направлено на человека, следовательно, человек должен мыслиться в определенном состоянии прежде, чем он становится объектом этого действия. Христос является Посредником не между Богом и абстрактным человечеством, а между Богом и грешниками; прощение предполагает вину, милость — бедствие, оправдание — неправедность, спасение — погибельное состояние. Поэтому сотворение и допущение падения в логическом порядке предшествуют предопределению грешников во Христе. Арминий не утверждает временной последовательности мыслей в Боге, словно вечный разум принимает решения одно за другим; речь идет о порядке отношений и оснований. Если предопределение включает человека до рассмотрения его как сотворенного и падшего, Христос оказывается не основанием избрания, а позднейшим исполнителем решения, принятого вне Него. Арминий считает это несовместимым с новозаветным выражением об избрании «во Христе». Посредник не только осуществляет спасение избранных, но определяет саму форму Божьего спасительного постановления.

Из этого христологического принципа следует учение об универсальной ценности искупления. Смерть Христа является достаточной ценой за грех мира и в порядке основания предшествует применению ее благ верующим. Арминий прямо переворачивает тезис ограниченного искупления: нельзя говорить, что Христос умер только за тех, кто уже был предопределен вне отношения к Его смерти; правильнее сказать, что Бог постановил применить приобретенные Христом блага к верующим. Универсальность приобретения шире фактического применения. Христос воспринял природу, общую всем потомкам Адама, принес Себя за общий грех человечества и может быть искренне предложен каждому. Это не означает универсального спасения, поскольку примирение применяется через веру, однако делает универсальную проповедь не внешней формальностью, а подлинным предложением. Повеление веровать адресуется не только тем, кто впоследствии окажется верующим, и обетование дается многим, кто отвергает его. Если неверующий никогда не имел никакой благодатной возможности ответить, повеление, по мысли Арминия, перестает быть откровением Божьей благости и становится лишь средством обнаружения заранее установленной неспособности.

Наиболее напряженная часть ответа Перкинсу касается Божьего отношения ко греху. Арминий последовательно отвергает формулы, согласно которым Бог желает не греха, а только того, чтобы грех произошел; желает грех не как грех, а как средство славы; причиняет физическое действие, но не его нравственный порок; удерживает благодать, без которой человек неизбежно согрешит, но не является причиной греха. В его понимании эти различия могут быть законными лишь тогда, когда сохраняется реальная самодеятельность вторичной причины. Если Божье действие определяет не только существование человеческой способности, но и неизбежное направление конкретного поступка, грех уже невозможно полностью вменить человеку. Допущение поэтому должно быть подлинным не-препятствованием свободному акту, а не скрытым способом его причинения. Бог знает возможный грех, может его предотвратить, устанавливает границы, направляет последствия и обращает зло к добру, но нравственная определенность поступка возникает из творения. Именно это позднее будет выражено в лаконичной формуле: «Я очень старательно избегаю двух причин преткновения: чтобы Бог не рассматривался как автор греха и чтобы у человеческой воли не отнималась ее свобода».

Вторая часть исследования развивает различие между абсолютной, гипотетической, логической и причинной необходимостью. Божье предведение делает событие достоверно известным, но не производит его; необходимость истинности утверждения «предвиденное произойдет» не тождественна причинному принуждению самого поступка. Подобным образом неизменность Божьего знания не превращает свободный акт в действие, совершенное против природы воли. Арминий считает внутренне противоречивой попытку одновременно объявить поступок неизбежным следствием декрета и сохранить его свободным только потому, что человек действует без внешнего насилия. Добровольность еще не равнозначна нравственно значимой свободе, если сама воля безальтернативно определена первым действующим началом. Отсюда его резкий вопрос: «Разве человек равнозначен простому полену, что он должен поддаваться благодати путем чистой необходимости, подобной природной?» Воля может быть глубоко повреждена, нуждаться в освобождающем воздействии и фактически не прийти к Богу без благодати, но она остается личной способностью, а не неодушевленным инструментом. Благодать действует убеждением, просвещением, влечением и обновлением, а не уничтожением структуры разумного ответа.

В дальнейшей полемике рассматриваются ожесточение, первородный грех, борьба плоти и духа, истолкование седьмой главы Послания к римлянам и сохранение верующих. Ожесточение Арминий понимает преимущественно как справедливое действие над уже согрешившим и упорствующим человеком: Бог лишает его некоторых сдерживающих благ, предает избранным им похотям, направляет злую волю к определенному объекту и использует ее в суде. Первоначальная злонамеренность при этом не производится Богом. В толковании Рим. 7 Арминий склонен видеть человека под законом, но еще не живущего в полноте возрождающей силы Духа. Поэтому слова «злое, которого не хочу, делаю» не должны становиться универсальным описанием нормального состояния зрелого христианина. Обсуждая падения возрожденных, он отказывается считать всякий грех лишь поверхностным действием, не затрагивающим отношения к благодати. Если верующий сознательно подавляет свидетельство Духа и с полным согласием следует похоти, возникает реальная возможность угашения благодатной жизни. Арминий не превращает это в легкомысленное учение о постоянной утрате спасения, но считает безусловную неотпадимость недоказанной.

Заключительные страницы ответа Перкинсу расширяют вопрос о благодати до проблемы язычников и людей, не слышавших ясной евангельской проповеди. Арминий утверждает, что все люди получают некоторое свидетельство о Боге через творение, совесть и написанный в сердце закон. Это призвание еще не является непосредственным обладанием спасительным знанием Христа, но может быть названо предваряющим: Христос принесен и за этих людей, а верное употребление данного света может сопровождаться дальнейшим действием милости. Эта часть богословия Арминия особенно спорна. С одной стороны, он решительно отрицает, что язычник способен собственными природными делами заслужить спасение; всякое подлинное движение к Богу уже предполагает первичное воздействие благодати. С другой стороны, его формулы о дальнейшем даре тому, кто правильно употребляет первоначальную благодать, оставляют не до конца проясненным отношение между универсальным откровением, действием Христа и явной верой в Евангелие. Тем не менее нравственная цель рассуждения прозрачна: никто не осуждается из-за простого отсутствия тайно удержанной способности; суд связан с реальным сопротивлением доступной истине.

Шестая глава, «Защита нескольких распространившихся доктрин», переводит читателя из систематической полемики в атмосферу церковного конфликта. Арминию и его другу Адриану Боррию были приписаны тридцать одна статья, представлявшая их учение как совокупность нововведений и ересей. Арминий объясняет, что первоначально не отвечал на более краткий список, надеясь на прекращение слухов, но молчание было истолковано как признание. Поэтому он разбирает тезисы один за другим, отделяя собственные слова от выводов оппонентов и откровенных искажений. Эта глава важна не только содержанием, но и герменевтическим принципом: богословскую позицию нельзя честно опровергать посредством искусственно усиленной формулировки, устранения оговорок или приписывания автору всех следствий, которые извлекает из его слов противник. Арминий неоднократно показывает, как добавление одного наречия — например, «несомненно» — или устранение указания на предваряющую благодать превращает допустимое рассуждение в пелагианское. Его защита тем самым становится исследованием богословской этики: ответственность распространяется не только на исповедуемую истину, но и на точность изображения чужого мнения.

Содержание тридцати одной статьи охватывает почти весь круг спорных тем сборника. Арминий разбирает отношение оправдывающей веры к избранию и возможность отпадения, ссылаясь не только на Писание, но и на Августина, Проспера и ранние протестантские исповедания. Он обсуждает первородный грех и участь младенцев, предостерегая от превращения недоказанных выводов о некрещеных детях в обязательный догмат. Он отвергает приписанное ему мнение, будто природные дела необращенного человека заслуживают спасительную благодать, но допускает, что действие первичной благодати может вызвать сожаление о грехе, поиск истины и готовность принять дальнейшее просвещение. Он защищает свободу Бога действовать вне обычного служения проповеди, не утверждая при этом массового спасения через тайные откровения. Он вновь рассматривает провидение над обстоятельствами греха, возможность совершенства по благодати, вменение веры, универсальность достаточной благодати и ее сопротивляемость. Особое достоинство этих ответов заключается в стремлении удерживать различия между природной способностью, восстановленной способностью и конкретным действием веры; между достаточностью благодати и ее фактической действенностью; между предложением спасения и его принятием.

Завершается «Защита» обсуждением обвинения в полупелагианстве. Фраза Арминия о том, что в семипелагианстве существует нечто, не отступающее от истины христианского учения, действительно может произвести тревожное впечатление, если вырвать ее из контекста. Однако смысл его рассуждения состоит не в одобрении полупелагианской системы, а в отказе считать всякую защиту человеческой воли автоматически пелагианской. Истина, по его мнению, не совпадает ни с отрицанием благодати, ни с уничтожением реальной воли; древняя борьба Августина одновременно против манихейского фатализма и пелагианской автономии показывает необходимость сохранять обе стороны. Арминий даже замечает, что обвинить оппонентов в стоицизме или манихействе было бы так же легко, как им обвинить его в пелагианстве, но отказывается строить полемику на оскорбительных именах. Характерно его пастырское заключение: «Я желаю всем нам отказаться от приписывания друг другу неприятных имен, потому что они не принесут нам никакой пользы». Эта фраза обнаруживает глубокий экклезиальный мотив его богословия: истина должна защищаться, но конфессиональная маркировка не может заменять исследование действительного содержания учения.

Седьмая глава, «Письмо к Ипполиту А. Коллибию», написанное 5 апреля 1608 года, представляет наиболее компактное и личное изложение зрелой позиции Арминия. Письмо отвечает на распространявшиеся в Гейдельберге слухи о его ереси и охватывает Божественность Сына, провидение, предопределение, благодать, свободную волю и оправдание. В триадологии Арминий подтверждает личностное бытие Слова и Духа, вечное рождение Сына и единство Божественной сущности, привлекая обширные свидетельства Василия Великого, Григория Богослова, Амвросия, Августина и Илария. В учении о провидении он систематизирует Божьи действия по отношению к возникновению, развитию и завершению греха: Бог сохраняет способности, управляет обстоятельствами, определяет пределы, направляет злое действие к иному результату, наказывает или прощает, но не производит злую волю. В изложении оправдания особенно ясно выражено соединение веры и Христовой заслуги: «Вера вменилась нам в праведность благодаря Христу и Его праведности». Вера является объектом благодатного вменения, Христос — его заслуживающим основанием, а потому человеческий ответ не превращается в самостоятельную праведность.

Письмо завершается не догматической формулой, а просьбой о честном церковном разбирательстве. Арминий заявляет о готовности предстать перед законным собранием, принять участие в свободном исследовании и исправить ошибку, если она будет доказана Писанием. Он отрицает, что его побуждают честолюбие или стремление создать партию, и определяет собственную цель как поиск библейской истины и спокойное ее провозглашение без господства над чужой верой. Эти страницы позволяют увидеть человека за полемикой. Перед нами не религиозный индивидуалист, безразличный к исповеданию Церкви, а профессор и пастырь, болезненно переживающий раскол, однако не готовый приносить совесть в жертву административному единству. Именно это сочетание исповедальной серьезности и готовности к соборному обсуждению составляет одну из наиболее привлекательных сторон его образа. Вместе с тем нельзя не заметить, что постоянная необходимость оправдываться влияет на стиль: рассуждение временами становится оборонительным, повторяющимся и чрезмерно сосредоточенным на действиях оппонентов.

Наибольшую пользу книга принесет студентам систематического и исторического богословия, поскольку позволяет изучать арминианство не по позднейшим пяти пунктам ремонстрантов и не по кальвинистским опровержениям, а по текстам самого Арминия. Для преподавателей она ценна как источник по истории послереформационной схоластики, развитию доктрин предопределения, провидения и благодати, а также по формированию конфессиональных границ в Нидерландах. Пастыри и проповедники найдут здесь материал для более ответственного разговора о Божьем всевластии, человеческой ответственности, искренности евангельского призыва, духовной уверенности и опасности беспечного отношения к благодати. Мирянину, ищущему интеллектуально серьезного ответа на вопрос, почему любящий и всемогущий Бог допускает зло, книга также может быть полезна, хотя тяжеловесность аргументации потребует терпения. Особое значение она имеет для читателей, привыкших считать, что выбор возможен только между кальвинистским детерминизмом и пелагианской самодостаточностью: Арминий показывает исторически влиятельную попытку исповедовать всецелую необходимость благодати, не превращая ее действие в причинное принуждение.

Сильнейшая сторона труда заключается в его способности разрушать устойчивые карикатуры. Арминий не считает волю падшего человека естественно способной породить спасительную веру, не делает добрые дела основанием оправдания и не ограничивает благодать начальным содействием, после которого человек продолжает путь собственными силами. Напротив, его антропология глубоко августинианская по диагнозу человеческой поврежденности, а его пневматология приписывает Духу начало, продолжение и завершение добра. Различие с его реформатскими оппонентами находится не в количестве благодати, а в ее модальности: благодать достаточна, действенна, внутренне обновляет и делает веру возможной, но не обращается с личностью как с пассивным предметом. Благодаря этому Арминий способен серьезно воспринимать библейские предупреждения, призывы, обетования и обличения. Если ответ человека целиком предопределен непреодолимым воздействием или отсутствием такого воздействия, большая часть языка завета оказывается педагогической видимостью. У Арминия же повеление действительно обращено к воле, предупреждение сообщает реальную опасность, а обетование открывает подлинно предлагаемое благо.

Не менее значительна его христологическая перестройка учения об избрании. Вместо того чтобы начинать с сокрытого распределения судеб, Арминий начинает с решения Бога даровать миру Христа и спасать соединенных с Ним верой. Такое построение делает предопределение не мрачной метафизической тайной, а содержанием Евангелия. Избрание существует «во Христе», относится к грешникам, нуждающимся в Посреднике, и ведет к оправданию, усыновлению, освящению и славе. Даже читатель, не принимающий обусловленное предузнанием избрание, должен признать силу вопроса Арминия: может ли Христос быть лишь средством осуществления декрета, логически сформированного без Него? Столь же весома его теодицея. Арминий не ослабляет провидение ради защиты Бога, но детально описывает, как Бог управляет злом, не становясь злым действующим лицом. Препятствие, допущение, направление, ограничение, наказание и прощение образуют более богатую модель промысла, чем простая альтернатива между тотальным причинением и беспомощным наблюдением.

К достоинствам следует отнести и интеллектуальную честность автора. Арминий не скрывает нерешенных вопросов, особенно в учении о конечном отпадении. Он не выдает предварительное мнение за завершенный догмат и прямо признает, что некоторые библейские тексты не получили удовлетворительного объяснения. Подобная сдержанность может показаться слабостью конфессиональному полемисту, но для академического богословия она является добродетелью. Важна и его готовность подвергать церковные документы проверке Писанием. Это не анархическое отрицание традиции: Арминий постоянно обращается к отцам и вероисповеданиям, однако различает свидетельство Церкви и окончательный нормативный авторитет. Его призыв к точному изложению чужой позиции также сохраняет исключительную актуальность. В эпоху, когда богословские разногласия нередко обсуждаются посредством ярлыков, «Защита» напоминает, что искажение мнения оппонента является не просто логической ошибкой, но нравственным проступком против церковного единства и истины.

Конструктивная критика должна прежде всего учитывать характер самого издания. Перед нами избранные сочинения, а значит, редакторский выбор неизбежно формирует образ автора. Том сосредоточен на предопределении, благодати, свободе, провидении, Троице и оправдании, но не предоставляет полного представления обо всех областях богословия Арминия. Кроме того, русская редакция прямо признает сложность двойного перевода с устаревшего английского текста. В результате некоторые предложения звучат тяжеловесно, терминология не всегда единообразна, а такие выражения, как «энергетическая причина», «предшествующая благодать», «позволение», «определение» и «действенность», требуют сверки с латинским оригиналом. Редакционные введения помогают ориентироваться, но их резко антикальвинистский тон временами предваряет выводы читателя и не всегда соответствует нормам беспристрастного историко-богословского изложения. Утверждение, будто Дортская победа была исключительно политической, или сведение кальвинизма к абсолютному произволу Божьей воли требуют существенно более широкого документального обоснования, чем предоставляет этот сборник.

Сам Арминий также не всегда свободен от полемического упрощения. Его аргументы против абсолютного предопределения часто обладают большой логической силой, однако временами предполагают, что всякая форма совместимости Божьего декрета и человеческой ответственности должна пониматься как прямое причинное принуждение. Более развитые компатибилистские концепции различают принуждение, внутреннюю необходимость характера, действие вторичных причин и ответственность за поступок, соответствующий собственным желаниям. Арминий предвидит часть этих различий, но нередко считает их недостаточными прежде, чем подробно исследует наиболее сильную форму позиции оппонента. С другой стороны, его собственное соединение безошибочного предведения и либертарианской свободы также не получает окончательного метафизического объяснения. Утверждение, что знание не причиняет событие, верно, но оно еще не отвечает на вопрос, каким образом будущее свободное действие обладает определенной истинностью и доступно вечному безошибочному знанию. Арминий показывает отсутствие причинного детерминизма со стороны знания, однако не полностью раскрывает онтологическое основание определенности будущего.

Не до конца решенной остается и асимметрия человеческих ответов на благодать. Если все одинаково неспособны без предваряющей милости, а благодать предоставляет реальную возможность веры, почему один человек соглашается, а другой сопротивляется? Ответ, что различие принадлежит свободной воле, защищает ответственность, но может создать впечатление, будто конечное различающее основание находится в человеке. Арминий старается избежать этого вывода, утверждая, что само желание добра пробуждается Богом и что вера не имеет заслуживающей ценности. Однако сборник не предлагает вполне разработанного объяснения, почему согласие не становится скрытым преимуществом одного грешника перед другим. Особенно осторожного отношения требуют рассуждения о язычниках, верно использующих первоначальный свет и получающих дальнейшую благодать. Их можно истолковать как последовательную доктрину универсальной предваряющей милости, но формулировки временами приближаются к схеме «сделай доступное тебе — и получишь больше», которая исторически вызывала подозрение в полупелагианстве. Для устранения этого подозрения требовалось бы более систематически показать, что и первое правильное употребление света уже является плодом благодати, а не природной нравственной инициативы.

Экзегетически книга неравномерна. Арминий широко цитирует Писание и нередко предлагает проницательные наблюдения о логике текста, особенно об избрании во Христе, универсальности призыва и различии между приобретением и применением искупления. Однако значительная часть аргументации строится на цепочках отдельных стихов и богословских выводах, а не на подробном исследовании литературного и исторического контекста библейских книг. Его трактовки Рим. 7 и Рим. 9 заслуживают серьезного внимания, но в сборнике не всегда представлены с той полнотой, которая позволила бы считать спор решенным. Учение о возможном совершенстве также опирается преимущественно на различие между Божьей способностью дать полное послушание и фактическим отсутствием безгрешных людей; оно меньше говорит о новозаветной напряженности между уже совершившимся освящением и продолжающейся борьбой. В вопросе оправдания формула о собственно вменяемом акте веры, хотя и защищена абсолютной зависимостью от Христа, остается терминологически рискованной. Она может быть истолкована так, будто Бог принимает человеческий акт вместо совершенной праведности, тогда как сам Арминий намерен сказать, что вера является установленным благодатью способом участия в праведности Посредника.

Подобная осторожность необходима и при оценке его триадологии. Арминий справедливо стремится сохранить монархию Отца и патристическое учение о вечном рождении Сына, не отрицая единосущия. Тем не менее формулировки о получении Сыном Божественной сущности от Отца могут быть неправильно поняты как сообщение сущности, которой Сын прежде не имел, или как онтологическое подчинение. Более точное различение между вечным личным происхождением и неделимым обладанием одной Божественной сущностью сделало бы его позицию безопаснее. Его настороженность по отношению к слову autotheos исторически объяснима, но не учитывает, что в реформатской традиции оно могло использоваться для обозначения самосущности общей Божественной природы, а не отрицания рождения Сына от Отца. Здесь спор отчасти оказывается спором о допустимости различных языковых моделей внутри никейской веры, хотя полемическая обстановка превращала терминологическое разногласие в обвинение в ереси.

Несмотря на эти ограничения, книга заслуживает высокой оценки как первостепенный документ христианской мысли. Ее главное достижение состоит не в том, что она окончательно разрешает многовековой спор о предопределении, а в том, что заставляет формулировать этот спор точнее. После чтения Арминия уже невозможно добросовестно утверждать, что классическое арминианство просто приписывает спасение свободной воле, отрицает поврежденность человека или сводит благодать к внешней помощи. Перед нами богословие радикальной зависимости от Бога, которое вместе с тем отказывается считать зависимость синонимом причинной неизбежности. Его центр — Христос, его нравственный критерий — святость и благость Бога, его антропологический принцип — реальность ответственного личного действия, его пастырская цель — проповедь Евангелия как искреннего Божьего обращения к людям. Сборник требует медленного и критического чтения, различения слов самого Арминия и оценок редакторов, внимательной проверки логических аргументов Писанием и исторической традицией. Но именно такое чтение делает его особенно ценным для богословского клуба: книга не предлагает легких лозунгов, а вводит читателя в пространство, где исповедание Божьей суверенности должно быть одновременно христологическим, нравственно последовательным, пастырски ответственным и церковно смиренным.