Армстронг - Дао религии

Книга Карен Армстронг «Дао религии: Как лучшие духовные принципы работают на ваше счастье», вышедшая на русском языке в 2012 году, принадлежит к тому этапу творчества автора, когда историко-религиоведческое исследование перерастает у нее в открытую нравственную программу. Это не столько систематический трактат по сравнительному богословию, сколько практическое руководство по преобразованию человека и общества, основанное на убеждении, что сострадание составляет глубинное этическое ядро великих религиозных традиций. Непосредственным контекстом появления книги стал проект «Хартии сострадания». Получив в 2007 году премию фонда TED и приглашение сформулировать пожелание, способное содействовать изменению мира, Армстронг предложила создать межрелигиозный документ, который напомнил бы верующим и неверующим о «золотом правиле» как об общем нравственном основании человечества. После международного обсуждения хартия была обнародована 12 ноября 2009 года. Книга представляет собой продолжение этого проекта: если хартия формулировала принцип, то «Дао религии» стремится показать, как превратить его в устойчивый образ мыслей, чувств и поведения. Автор исходит из диагноза современности как эпохи опасной взаимозависимости, в которой религиозная риторика продолжает использоваться для оправдания насилия, национализма, культурного высокомерия и политической борьбы, тогда как технологические и экономические связи делают страдания одного народа неизбежно значимыми для остальных. Главный вопрос Армстронг состоит поэтому не в том, истинна ли религия в метафизическом смысле, а в том, способна ли она стать силой, уменьшающей страдание, или останется инструментом разделения.

Основной метод аргументации Армстронг можно определить как соединение сравнительного религиоведения, нравственной психологии, интерпретации мифа и практической аскетики. Она не строит доказательство линейно, выводя заключения из заранее сформулированных догматических предпосылок. Ее логика скорее кумулятивна: многочисленные тексты, предания, исторические фигуры и духовные упражнения из разных культур должны совместно убедить читателя, что сострадание не является сентиментальным дополнением к религии, но проверкой ее подлинности. Автор постоянно сопоставляет Будду, Конфуция, Мо-цзы, Лао-цзы, Сократа, пророков Израиля, раввинов, Иисуса Христа, апостола Павла, Мухаммеда, исламских мистиков, Ганди, Мартина Лютера Кинга, Нельсона Манделу и Далай-ламу. Однако она делает это не для построения генеалогии влияний и не для доказательства исторической зависимости одной традиции от другой. Ее интересует структурное сходство: великие религиозные реформаторы возникают в обществах, переживающих насилие, социальный кризис и разрушение прежнего порядка, и отвечают на кризис требованием обуздать агрессивное «я», отказаться от племенного эгоизма и признать достоинство другого человека. Именно поэтому фраза хартии о необходимости «убрать себя из центра своего мира и поставить туда другого» становится ключом ко всей книге.

Предисловие задает глобальный масштаб замысла. Армстронг отмечает парадокс религии: практически все мировые традиции содержат ту или иную форму «золотого правила», однако исторически верующие неоднократно оправдывали религиозным языком войны, преследования и унижение противников. Автор отказывается как от наивной апологии религии, так и от упрощенного секулярного тезиса, будто религия сама по себе порождает войны. Непосредственными причинами конфликтов она называет жадность, властолюбие, страх и зависть, но признает, что религиозные символы способны освящать эти страсти, делая компромисс почти невозможным. Особенно резко Армстронг критикует религиозных руководителей, которые сосредоточивают внимание на вопросах сексуальной морали, рукоположения женщин или конфессионального превосходства, но оставляют без должного ответа страдания бедных, униженных и подвергшихся насилию. Ее формулировки намеренно провокационны: критерием верности становится не только правильность догматического исповедания, но способность религиозного сообщества облегчать человеческую боль. Отсюда следует герменевтический тезис, проходящий через всю книгу: толкование священного текста, производящее ненависть, презрение и неоправданное насилие, противоречит высшему нравственному назначению религии.

Первый шаг, названный «Узнать о сострадании», является наиболее обширной историко-религиоведческой частью книги. Армстронг начинает с различия между теоретическим знанием и практическим навыком. Нельзя научиться плаванию, наблюдая с берега, и нельзя стать сострадательным, ограничившись чтением нравоучительных книг. Тем не менее знакомство с традициями необходимо, поскольку практика нуждается в образах, мифах и ритуалах, способных затронуть не только рассудок, но и эмоциональную жизнь. В связи с этим автор восстанавливает древнее понимание мифа. Миф для нее не ложное сообщение о событиях прошлого, а повествование, истинность которого обнаруживается через участие и преобразование. Рассказ о герое, боге или мудреце не просто сообщает, что некогда произошло, но показывает, что должен сделать слушатель, чтобы изменить себя. Религиозный миф подобен партитуре: он оживает только в исполнении. Такой подход позволяет Армстронг читать тексты разных традиций не как конкурирующие естественно-научные теории мира, а как программы духовной практики.

Центральное место в первом шаге занимает понятие «осевого времени», заимствованное у Карла Ясперса. Между IX и II веками до нашей эры в Индии, Китае, Израиле и Греции возникли учения, переосмыслившие человеческую жизнь в условиях урбанизации, политического насилия и усложнения общества. Армстронг связывает развитие ахимсы в Индии с постепенным удалением насилия из ритуала, буддийское учение — с поиском освобождения от страдания и тирании желаний, конфуцианство — с дисциплиной взаимности и ритуальной уступчивости, а деятельность Мо-цзы — с требованием беспристрастной «заботы обо всех». Моистская этика особенно важна для дальнейшей аргументации: любовь здесь означает не эмоциональную привязанность, а практическое признание равного достоинства людей и народов. Война оказывается не только безнравственной, но и иррациональной, поскольку разрушает хозяйство, обескровливает общество и приносит выгоду немногим. Армстронг показывает, что древние учителя не были отвлеченными мечтателями: они предлагали нравственные ответы на вполне конкретные политические катастрофы.

Обращаясь к иудаизму, автор подчеркивает преобразование религии после разрушения Иерусалимского храма. Раввинистическая традиция, согласно ее интерпретации, сделала изучение Торы, добрые дела и милосердие функциональным эквивалентом храмового служения. Особое значение получают слова Гиллеля: «Не делай ближнему того, чего себе не желаешь. В этом заключается вся суть Торы. Все остальное есть толкование». Армстронг не утверждает, что остальные заповеди не имеют значения, но рассматривает «золотое правило» как герменевтический центр, определяющий правильное применение закона. В христианстве она выделяет общение Иисуса с отверженными, заповедь любви к врагам, отказ от возмездия и учение Павла о любви, без которой вера, знание и религиозные дары утрачивают ценность. Ислам представлен как ответ на социальный кризис Мекки, где развивавшаяся торговая экономика разрушала племенную солидарность и усиливала неравенство. Армстронг противопоставляет жестокому духу джахилийи коранические добродетели милости, терпения, помощи бедным и покорности Богу, которая должна смирить самодовольное человеческое «я». Итог первого шага формулируется предельно ясно: «Сострадание требует, чтобы мы открывали другим людям свои сердце и ум». Изучение чужой веры должно не ослабить преданность собственной традиции, а очистить ее от высокомерия и показать, что нравственный поиск не является исключительной собственностью одной общины.

Второй шаг, «Оглянуться вокруг», переносит читателя от истории религий к анализу собственного окружения. Образцом становится миф о герое, который замечает болезнь общества, оставляет безопасный мир и отправляется на поиски исцеления. Будда покидает дворец, Иисус проходит испытание в пустыне, Мухаммед удаляется на гору Хира, Ганди путешествует по Индии, чтобы увидеть положение простого народа. Армстронг предлагает читателю мысленно подняться на вершину и посмотреть на свою жизнь с расстояния. Объектами исследования последовательно становятся семья, профессия и государство. Семья понимается как первая школа отказа от эгоизма, где человек учится уступать, заботиться и прощать. Через конфуцианское понятие ритуала автор показывает, что сострадание нуждается в телесно выраженных формах: уважение к пожилым родителям не исчерпывается материальным обеспечением, но проявляется в интонации, жестах и готовности присутствовать рядом. В профессиональной жизни «золотое правило» должно поставить под вопрос культ эффективности, конкуренции и превращения людей в инструменты производства. В политике оно требует критического отношения к национальным мифам, экономическому неравенству, пенитенциарной системе, здравоохранению, отношению к иммигрантам и некритической верности лидерам. Существенным достоинством главы является соединение личной и общественной этики: сострадание не остается частной добродетелью, но становится критерием институтов.

Третий шаг посвящен состраданию к себе. Армстронг справедливо видит опасность в морализме, требующем любви к ближнему от человека, который ненавидит себя. История раввина Альберта Фридландера, ребенком пережившего нацистскую Германию, показывает, что признание собственного достоинства может стать не самовозвеличиванием, а условием служения другим. Автор предлагает трезво увидеть свои таланты, добрые поступки и слабости, не подменяя покаяние разрушительным самопрезрением. Здесь появляются психологические категории страха, проекции и «тени». Не желая признать собственную агрессивность, человек переносит ее на иноверца, сексуальное меньшинство или политического противника и начинает преследовать в нем то, чего боится в себе. Этот анализ позволяет Армстронг объяснять религиозную ненависть не только доктринальными разногласиями, но и вытесненной тревогой, чувством неполноценности и неразрешенной виной. Однако любовь к себе не является конечной целью. Она должна освободить человека от болезненной фиксации на себе. В одной из итоговых формул главы сказано: «Пока мы не обуздаем агрессивное самоутверждающееся “я”, ни о каком совершенствовании не может быть и речи». Автор соединяет буддийское учение о «не-я», конфуцианское взросление, раввинистическое бескорыстное изучение Торы и христианское обожение как различные образы выхода из замкнутости эго.

Четвертый шаг, «Сопереживать», раскрывает педагогическое значение страдания. Отправной точкой служит миф о Будде, которого отец тщетно пытался оградить от болезни, старости и смерти. Духовный путь начинается тогда, когда человек перестает скрываться во внутреннем дворце и позволяет чужой боли войти в сознание. Христианский крест Армстронг истолковывает преимущественно через нравственное влияние: созерцание страдающего Христа пробуждает сострадание, способное спасти человека от бесчувствия. Далее следует обстоятельный анализ греческой трагедии. «Орестея» показывает переход от бесконечной кровной мести к суду и общественному порядку; «Медея» предупреждает, что разум, поставленный на службу ненависти, способен рационально обосновать чудовищное; истории Геракла и Эдипа учат сопереживать тем, кого общество предпочло бы отвергнуть. Искусство становится школой нравственного воображения: роман, трагедия или фильм дают возможность временно выйти из собственной биографии и пережить чужую уязвимость. Практическая часть главы предлагает медитацию, в которой читатель последовательно направляет благожелательность на нейтрального человека, друга и того, кто ему неприятен. Цель состоит не в искусственном производстве теплых чувств, а в разрушении убеждения, будто личная антипатия открывает объективную истину о другом человеке.

Пятый шаг, «Быть внимательным», переводит сострадание в дисциплину наблюдения за умом. Армстронг использует буддийскую практику осознанности, чтобы научить читателя замечать момент возникновения гнева, страха, зависти, похоти и хватательного желания. Эти состояния не следует ни романтизировать, ни подавлять насилием над собой. Необходимо увидеть их изменчивость и отказаться считать их выражением глубинной сущности личности. Особенно убедительно автор описывает, как гнев сужает поле зрения, снижает творческие способности и заставляет преувеличивать недостатки противника, тогда как желание столь же необоснованно преувеличивает привлекательность желаемого предмета. Внимательность обнаруживает, что источником значительной части страдания является не внешний человек как таковой, а собственная реакция на него. В то же время глава избегает ухода в чистую интроспекцию: наблюдение за собой должно сделать человека внимательнее к гримасам, нетерпеливым вздохам и презрительным интонациям, которыми он незаметно ранит окружающих. Осознанность является подготовкой к действию, а не его заменой.

Шестой шаг прямо называется «Действовать». Он начинается с личного воспоминания Армстронг о смертельно больной настоятельнице, которая, преодолевая боль, нашла силы поддержать молодую и неуверенную монахиню несколькими простыми словами. Этот эпизод становится иллюстрацией «мест во времени» — незначительных на вид поступков, память о которых продолжает исцелять человека десятилетиями. Сострадание лишается героической театральности: не всякий призван основать международное движение, но всякий способен отказаться от колкости, выслушать подавленного коллегу, позвонить одинокому родственнику или помочь близкому. Армстронг предлагает ежедневно исполнять положительную форму «золотого правила», воздерживаться хотя бы от одного поступка, который был бы болезнен для нас самих, и преобразовывать одну разрушительную мысль в благодарность или понимание. Подобная конкретность — одна из сильнейших сторон книги. Автор не позволяет читателю удовлетвориться согласием с высокими идеями, а требует повторения, привычки и постепенного изменения характера.

Седьмой шаг, «Узнать больше», вводит понятие «науки сострадания». Историк религии должен временно вынести за скобки собственные представления, восстановить контекст изучаемой традиции и «освободить место для другого», пока ее смысл не станет ощутим почти изнутри. Армстронг распространяет этот метод на обычное человеческое общение. Мы слишком быстро интерпретируем чужие мотивы, судим о культурах, которых почти не знаем, и превращаем собственные предположения в приговор. Сократ, Чжуан-цзы, Шекспир и Айрис Мердок помогают автору показать, что мудрость начинается с признания незнания. Другой человек не сводится к списку свойств и не является инструментом в нашем мире. Он представляет собой тайну, которую нельзя насильственно «выжать», как Гамлет обвиняет Гильденстерна в попытке сыграть на нем словно на флейте. Богословски значимым здесь становится апофатический мотив: трансцендентное превосходит понятия, а потому категорическая уверенность в обладании исчерпывающим знанием о Боге может оказаться идолопоклонством. Смирение разума оказывается не отказом от истины, а условием ее поиска.

Восьмой шаг посвящен диалогу. Армстронг противопоставляет состязательной риторике афинских собраний сократический разговор, целью которого было не поражение оппонента, а преобразование обоих участников. Поэтому «диалог — это не агрессивная дискуссия с целью убедить оппонента принять вашу точку зрения, а духовное упражнение, целью которого должно стать освобождение в своем сознании места для другого». Конфуций и Будда приводятся как учителя, начинавшие с реального уровня собеседника, а не с навязывания ему готовой системы. Особое место занимает «принцип милосердия» в интерпретации: столкнувшись со странным высказыванием, следует сначала предположить, что оно обладает смыслом в определенном контексте. Это не означает согласия с терроризмом, дискриминацией или насилием. Армстронг неоднократно подчеркивает необходимость осуждать зло и защищать жертв, но требует отличать нравственную твердость от желания унизить противника. За агрессивной речью могут стоять страх, травма и чувство угрозы. Понять их — не значит оправдать преступление; это значит искать более эффективный путь прекращения насилия.

Девятый шаг, «Заботиться обо всех», расширяет круг сострадания до глобального человечества. Трайбализм когда-то помогал небольшим группам выживать, но в мире массового оружия и экономической взаимозависимости превращается в смертельную угрозу. Армстронг возвращается к Мо-цзы и его требованию беспристрастной заботы, к кораническому утверждению о народах и племенах, созданных для взаимного узнавания, и к библейской заповеди любить пришельца, помня о собственном опыте чужеземства. Глобализация показана не романтически: миграция, столкновение представлений о свободе слова и священном, постколониальные травмы и религиозный национализм действительно порождают напряжение. Однако обе стороны конфликта должны научиться видеть страх другой. Автор предлагает размышлять о людях, вырастивших пищу, изготовивших одежду, построивших дома и дороги, которыми мы пользуемся. Такая практика обнаруживает, что автономный индивид является мифом: каждое человеческое существование поддерживается трудом бесчисленных незнакомцев. Миф о ночном путешествии Мухаммеда истолковывается как образ выхода за пределы племенной идентичности и вхождения в общение пророков.

Десятый шаг, «Знать», требует заменить стереотипы ответственным изучением. Армстронг подчеркивает ненадежность политической пропаганды, медиаповествований и коллективной памяти. Люди осуждают насилие чужой религии, не зная собственной истории, или обвиняют другие народы в действиях, которые прежде совершало их государство. Поэтому читателю предлагается выбрать иную страну или религиозную традицию, изучать ее историю, литературу, искусство, праздники и богослужение, а затем прочитать серьезные книги, представляющие противоположные оценки спорного вопроса. Целью является не отказ от убеждений, а их очищение от двойных стандартов. Человек должен почувствовать, что его прежняя позиция стала сложнее и что чужая традиция не помещается в удобную схему. Особенно важно замечание Армстронг о невозможности понять религию только по книгам: религиозная традиция является не набором тезисов, а проживаемой формой жизни.

Одиннадцатый шаг, «Узнавать», переносит знание на уровень личного узнавания себя в страдающем другом. История Кристины Нобл, пережившей бездомность, насилие и потерю ребенка, а затем посвятившей себя детям Вьетнама, показывает, как собственная травма может стать источником деятельного сострадания. Решающий момент наступает, когда она понимает, что между ирландским и вьетнамским ребенком «по большому счету» нет различия. Армстронг призывает не защищаться от потоков страдания, приходящих через новости, а позволить отдельному лицу или истории задержаться в памяти и побудить к конкретному действию. Затем автор обращается к библейским рассказам об Аврааме у дубравы Мамре, учениках по дороге в Эммаус и борьбе Иакова с таинственным незнакомцем. Во всех трех случаях откровение связано с гостеприимством, уязвимостью и отказом закрыться от чужого присутствия. Особенно глубоко истолкована история Иакова: борьба с незнакомцем оказывается одновременно борьбой с братом, Богом и собственной тенью. Враг занимает сознание, формирует идентичность и постепенно делает ненавидящего похожим на себя. Примирение требует поэтому не только изменения противника, но и внутренней борьбы с тем, чем человек стал в процессе вражды.

Двенадцатый шаг, «Возлюбить врагов», является кульминацией программы. Армстронг сопоставляет политическую мудрость «Дао дэ цзин», заповедь Иисуса, ненасилие Ганди, служение Мартина Лютера Кинга и примирительную политику Манделы. Ее тезис формулируется однозначно: «Какими бы благими ни были цели, насилие всегда бьет рикошетом по тому, кто его совершает». Любовь к врагу не сводится к чувству симпатии. В древнем политическом языке любить означало хранить верность договору, оказывать помощь и признавать интересы другой стороны. Поэтому даже государство, неспособное к теплым чувствам, может практиковать такую любовь через справедливость, сдержанность и отказ унижать побежденного. В качестве художественных образов Армстронг использует трагедию Эсхила «Персы», где афиняне приглашались оплакивать недавних врагов, и встречу Приама с Ахиллом в «Илиаде». Общая скорбь позволяет им увидеть друг в друге не функцию войны, а человека. Эпилог, однако, исключает утопический оптимизм. После объятий Ахилла и Приама война продолжается; Иаков после Пенуэла вновь поступает эгоистично. Сострадание не приобретается раз и навсегда. «Книга кончается, но труды наши лишь начинаются», — заключает Армстронг, напоминая, что духовная дисциплина продолжается до последнего вздоха.

Главная сила книги состоит в том, что она возвращает религиозной этике деятельный и аскетический характер. Армстронг убедительно показывает: сострадание не является пассивной жалостью, психологической мягкостью или отказом от истины. Оно требует дисциплины внимания, работы с памятью, контроля речи, исторического знания, способности слушать и политической ответственности. Автор разрушает ложное противопоставление внутренней духовности и общественной справедливости. Человек не может считать себя сострадательным, если его семья живет под давлением его раздражительности, его профессиональный успех основан на эксплуатации, а его патриотизм нуждается в унижении другого народа. Важным достоинством является и широта материала. Армстронг соединяет религиозные тексты с греческой трагедией, философией языка, современной психологией и историями нравственных героев. Благодаря этому читатель видит, что сострадание формируется не только проповедью, но также искусством, образованием, политической культурой и повседневным ритуалом.

Для пастырей книга полезна как напоминание о том, что богословская верность должна быть видима в отношении к слабому, чужому и неприятному человеку. Она предлагает богатый материал для проповедей, семинаров о миротворчестве, межрелигиозных встреч и обсуждения этики речи. Студентам богословия книга поможет увидеть религии как исторически развивающиеся традиции, отвечающие на социальные кризисы, а не как неподвижные наборы доктрин. Мирянам она дает понятные упражнения, позволяющие связать веру с семейной жизнью, работой и гражданской ответственностью. Для исследователей истории религий особенно значимо требование «науки сострадания» — отказа карикатурно описывать чужую веру и готовности восстанавливать ее внутреннюю логику. Наибольшую пользу труд принесет образованному читателю, который уже ощущает неудовлетворенность полемикой между религией и секуляризмом и ищет путь от абстрактного согласия с нравственными ценностями к устойчивой практике.

Вместе с тем богословская критика книги необходима именно потому, что ее нравственная убедительность велика. Армстронг фактически превращает сострадание в высший критерий, по которому оцениваются догматы, тексты и институты. Для христианского богословия такая постановка вопроса недостаточна. Сострадание не является автономным принципом, стоящим над откровением; оно укоренено в бытии и действии Бога, в сотворении человека по образу Божьему, в избрании Израиля, воплощении Сына, кресте, воскресении и даре Святого Духа. Из христианской перспективы человек любит не только потому, что открыл универсальное нравственное правило, но потому, что «Бог прежде возлюбил нас». Если вынести за скобки этот богословский источник, любовь рискует превратиться в героический проект самопреобразования. Армстронг часто говорит о тренировке мозга и обуздании эго, но значительно меньше — о благодати, прощении вины, обновлении человека Богом и церковной общине как месте действия Духа.

С этим связан антропологический редукционизм книги. Объяснение агрессии через «рептильный мозг» и четыре первобытных импульса наглядно, но слишком схематично. Оно способно создать впечатление, будто зло представляет собой главным образом эволюционное наследие, которое можно перенаправить тренировкой. Библейское учение о грехе глубже: грех включает не только инстинкт, но сознательный бунт, самообман, вину, идолопоклонство и порабощающие силы, действующие в культуре и институтах. Человек не просто нуждается в лучшем управлении эмоциями; он нуждается в примирении с Богом и новом творении. По этой причине программа Армстронг может казаться чрезмерно оптимистичной относительно возможностей дисциплинированной воли, хотя эпилог частично корректирует этот оптимизм признанием постоянных падений.

Проблематичен и религиоведческий универсализм автора. Бог, Брахман, Нирвана и Дао нередко перечисляются как различные наименования трансцендентного, а сходство этических практик создает впечатление единого духовного пути. Однако традиции расходятся не только в терминах. Нирвана не является личным Творцом, христианское спасение не тождественно угасанию привязанности, конфуцианская гармония не совпадает с оправданием и освящением, а буддийское «не-я» невозможно без уточнений отождествить с христианским самоотречением. Сравнение может быть плодотворным, но оно должно сохранять реальные различия в понимании Бога, человека, истории, зла и конечной цели существования. Армстронг чаще выбирает из каждой традиции те свидетельства, которые согласуются с ее программой, и поэтому создает впечатляющую антологию сострадания, но не полное сравнительное богословие. Жесткие, исключающие и воинственные элементы традиций обычно истолковываются как отклонение от подлинного ядра, хотя сами общины могут считать их нормативными.

Особенно осторожно следует воспринимать предложенную герменевтику Писания. Нравственно справедливо утверждение, что Библию нельзя использовать для оправдания ненависти и дегуманизации. Однако правило, объявляющее незаконным всякое толкование, приводящее к насилию или презрению, нуждается в богословском основании. Кто и каким образом определяет содержание сострадания? Может ли пророческое обличение восприниматься как жесткое и причиняющее боль, но оставаться истинным? Как соединить милость с судом, прощение с ответственностью, любовь к врагу с защитой его жертвы? Христианская герменевтика не может просто выбирать тексты, соответствующие современному нравственному сознанию. Она должна читать канон как целое, христологически различать описание и заповедь, учитывать исторический контекст и церковное предание. Армстронг иногда слишком легко переходит от творческого раввинистического мидраша к общему разрешению переориентировать текст согласно заранее принятому этическому принципу.

Не вполне удовлетворительно изложено и христианское учение о кресте. Автор преимущественно следует нравственной теории искупления, связывая спасительное значение распятия с пробуждением сострадания у созерцающего. Это важный аспект, но им не исчерпывается новозаветное свидетельство. Крест является также Божьей победой над силами зла, жертвой, примирением, несением греха и откровением праведного суда и милости. Резкое противопоставление «западного» учения об искуплении и восточного православия выглядит чрезмерным обобщением, поскольку и западная, и восточная традиции содержат множество моделей. Недостаточно также сказать, что крест спасает, вызывая сочувствие: тогда его значение оказывается главным образом психологическим воздействием на человека, а не объективным действием Бога во Христе.

Этика ненасилия представляет нравственную вершину книги, однако вопросы политической ответственности раскрыты не до конца. Армстронг признает, что сострадание не означает пассивности и что террористическое насилие необходимо осуждать. Тем не менее она значительно подробнее говорит об опасности силы, чем об обязанности защищать безоружного, ограничивать преступника и восстанавливать справедливость. Заповедь любви к врагу не отменяет любви к его жертве. Пастырю, судье или государственному руководителю приходится решать, когда отказ от принуждения становится фактическим пособничеством насилию. Христианские традиции справедливой войны, полицейской власти и общественного наказания возникли именно из стремления совместить милосердие с защитой ближнего. Армстронг ставит правильные вопросы, но ее преимущественно пацифистская интуиция не всегда дает достаточные критерии для трагических ситуаций, где любое решение причиняет вред.

Несмотря на эти ограничения, «Дао религии» остается серьезным и нравственно требовательным трудом. Его следует читать не как нейтральное описание мировых религий и не как полноценную христианскую догматику, а как межрелигиозный манифест практического сострадания. Книга заставляет верующего спросить, не превратил ли он правильное учение в средство самовозвышения, не использует ли истину для унижения другого и не подменяет ли верность Богу верностью собственной группе. Она напоминает, что ортодоксия, не приносящая плодов милосердия, становится духовно бесплодной, а религиозная идентичность, построенная на образе врага, незаметно усваивает его жестокость. Наиболее плодотворное чтение Армстронг возможно там, где ее призыв к состраданию принимается всерьез, но одновременно помещается в более полное богословие истины, благодати, греха, справедливости и спасения. Тогда ее книга не подменяет Евангелие универсальной этикой, а становится строгим испытанием христианской совести: действительно ли исповедуемая вера делает человека способным увидеть в незнакомце образ Божий, в страдающем — ближнего, а во враге — того, за кого также умер Христос.