Армстронг - Святой Павел

Книга Карен Армстронг «Святой Павел. Апостол, которого мы любим ненавидеть», впервые опубликованная в 2015 году и вышедшая в русском переводе в 2016 году, представляет собой не традиционную биографию апостола и не систематическое изложение его догматики, а историко-богословскую реконструкцию первоначального смысла Павлова благовестия. Армстронг стремится освободить Павла одновременно от двух позднейших образов: от церковного образа непререкаемого основателя христианской догматики и от секулярного образа религиозного реакционера, будто бы узаконившего патриархат, рабство, антисемитизм и авторитарное подчинение государству. Уже само название книги задает полемическую перспективу: «Павел — это апостол, которого многие любят ненавидеть». Автор признается, что некогда и сама относилась к нему с неприязнью, считая, что он исказил простое учение Иисуса о любви, однако изучение аутентичных посланий в социальном и политическом контексте I века заставило ее существенно пересмотреть эту оценку. Центральная задача книги состоит поэтому не в том, чтобы защитить каждое Павлово высказывание, а в том, чтобы установить, какие тексты действительно принадлежат Павлу, какие конкретные конфликты побуждали его писать, как его слова понимались первоначальными адресатами и каким образом последующая церковная традиция преобразила, смягчила или даже перевернула их значение.

Метод Армстронг определяется современной историко-критической библеистикой. Главными источниками она считает семь посланий, признаваемых большинством исследователей подлинными: Первое послание к Фессалоникийцам, Послание к Галатам, оба Послания к Коринфянам, Послание к Филиппийцам, Послание к Филимону и Послание к Римлянам. Деяния апостолов она использует значительно осторожнее, поскольку Лука писал позднее, преследовал собственные апологетические цели и стремился показать римским читателям политическую благонадежность Иисусова движения. Послания к Колоссянам и Ефесянам, Пастырские послания и Второе послание к Фессалоникийцам Армстронг относит к девтеропаулинистским произведениям, написанным учениками или последователями Павла после его смерти. Такое разграничение позволяет ей снять с исторического Павла ответственность за некоторые наиболее патриархальные и авторитарные новозаветные наставления. Одновременно исследовательница помещает апостола в пространство римской аграрной империи, в которой религия, экономика и политика еще не были разделены. Поэтому слова «господь», «сын Божий», «спаситель», «благовестие», «мир», «верность» и «пришествие» рассматриваются ею не как отвлеченные богословские термины, а как понятия, уже имевшие имперское содержание. Провозглашение Иисуса Господом оказывалось не только исповеданием веры, но и скрытым отрицанием абсолютных притязаний кесаря.

Введение к книге посвящено миру Иисуса, без которого, по убеждению Армстронг, невозможно понять Павла. Распятие предстает прежде всего орудием государственного террора, посредством которого Рим публично демонстрировал судьбу рабов, мятежников и всех, кто покушался на установленный порядок. Иисус был казнен не за создание новой религиозной метафизики, а как потенциально опасный проповедник Царства Божьего, совершивший символическую акцию против Храма, связанного с фискальной и политической системой оккупации. Армстронг подробно описывает бедственное положение галилейского крестьянства, разоряемого налогами, долгами и потерей родовых земель. На этом фоне проповедь Царства приобретает отчетливо социальное измерение. Царство Божье означает не бегство из материального мира, а создание альтернативных отношений, в которых первые становятся последними, имущество служит общей жизни, должники получают прощение, больные — заботу, а чужеземец — гостеприимство. Даже молитва «Отче наш» прочитывается как молитва людей, ежедневно опасавшихся голода, долговой кабалы и утраты земли. Армстронг не сводит религию Иисуса к политической программе, но настаивает, что в древности духовное и общественное не существовали раздельно: подлинная вера обнаруживала себя в практическом преодолении эгоизма, насилия и социальной исключенности.

Именно из этой перспективы автор объясняет происхождение первых иерусалимских общин, в которых имущество считалось общим и никого не оставляли в нужде. Воскресение Иисуса означало для учеников божественное оправдание человека, казненного империей как преступник. Если Рим объявил Иисуса проклятым и лишенным человеческого достоинства, Бог, воскресив его, поставил себя на сторону униженного. Эта мысль становится ключом ко всей интерпретации Павла. Армстронг считает, что Павлова христология выросла не из желания обожествить героического религиозного учителя, а из потрясения перед парадоксом распятого Мессии: божественная слава открылась не в господстве и внешнем величии, а в добровольном самоуничижении, солидарности и жертвенной любви. Кеносис Христа, его отказ воспользоваться статусом и властью ради себя, превращается в этический образец для общины. В этом отношении Павел не противостоит Иисусу, но переводит его галилейское учение о Царстве в язык городских общин греко-римского мира.

Первая глава, «Дамаск», реконструирует путь Павла от ревностного гонителя эллинистических учеников Иисуса до апостола язычников. Армстронг подчеркивает, что Павел не был до обращения измученным сознанием грешником, тщетно пытавшимся заслужить спасение исполнением Закона. Такое представление, получившее классическое выражение у Лютера, автор считает проекцией западнохристианской полемики XVI века на иудея I столетия. Сам Павел говорил, что в отношении законной праведности был «непорочен». Его преследование последователей Иисуса объяснялось не отчаянием перед недостижимыми требованиями Торы, а убежденностью, что почитание распятого человека как Мессии оскверняет Израиль и навлекает на него суд. Особенно опасными казались Павлу грекоязычные последователи Стефана, критиковавшие храмовый культ и ослаблявшие границы между Израилем и языческим миром. Ревность Павла была одновременно религиозной и политической: он хотел защитить народ от учения, которое могло вызвать новые репрессии со стороны Рима.

Событие близ Дамаска Армстронг описывает не столько как переход из одной религии в другую, сколько как апокалиптическое откровение внутри иудейской веры. Павел не перестал быть евреем и не считал, что основал «христианство» в современном смысле. Он увидел, что Бог возвысил того самого Иисуса, чье распятое тело казалось Павлу воплощением нечистоты и проклятия. Тем самым были опровергнуты прежние представления о том, кого Бог может принять и прославить. Если Бог поставил рядом с собой казненного и опозоренного, значит, человеческие системы чистоты, статуса и исключения не совпадают с божественным судом. В наиболее сжатой форме Армстронг выражает этот вывод словами: «У Бога нет любимчиков». Дамасское откровение одновременно открыло Павлу его призвание к язычникам. Бог распятого Мессии оказался Богом, пребывающим не на стороне общественного престижа и религиозной самоуверенности, а рядом с теми, кого господствующий порядок считает нечистыми, слабыми и недостойными. Поэтому миссия среди народов была для Павла не прагматическим способом увеличить число обращенных, а непосредственным следствием нового понимания Бога.

В главе «Антиохия» Армстронг рассматривает малоизвестный период между дамасским откровением и самостоятельной миссией Павла. Его уход в Аравию истолковывается в связи с образом Авраама, который еще до обрезания и до Синайского законодательства получил обетование стать благословением для всех народов. Здесь же автор связывает Павловы размышления об Агари, рабстве и Законе с набатейской географией и преданиями о местонахождении Синая. Эти реконструкции неизбежно гипотетичны, но они позволяют Армстронг показать, что противопоставление веры и Закона у Павла первоначально относилось не к конфликту благодати и человеческих заслуг, а к вопросу о том, должны ли язычники становиться этническими иудеями, чтобы войти в народ Божий. Особое значение приобретает ручной труд Павла. Апостол сознательно зарабатывает ремеслом, отказывается от статуса религиозного патрона и проповедует не в величественных аудиториях, а в мастерских среди зависимых работников. Для Армстронг это не бытовая подробность, а практическое выражение отказа от сословных привилегий.

Антиохийская община становится первым масштабным опытом совместной жизни иудеев и язычников. В крещении различия между ними не уничтожались культурно, но переставали определять достоинство человека перед Богом. Иудей мог продолжать соблюдать Тору, а язычник — не принимать обрезания, однако оба участвовали в одной трапезе и составляли одно тело. Иерусалимская встреча Павла и Варнавы с Петром, Иаковом и Иоанном первоначально завершилась признанием равноценности двух миссий: среди иудеев и среди язычников. Однако компромисс оказался непрочным. Когда Петр под влиянием посланцев Иакова перестал есть вместе с необрезанными, Павел воспринял это не как незначительное дисциплинарное разногласие, а как отрицание самой «истины благовестия». Общая трапеза была зримым воплощением Царства, а раздельный стол восстанавливал стену, разрушенную Христом. Конфликт привел к разрыву с Варнавой и отчуждению от Антиохии. Армстронг не идеализирует Павла: его гнев, резкость и уверенность в собственной правоте могли усиливать раскол. Однако автор видит в его бескомпромиссности защиту людей, которых согласились признать верующими, но не были готовы принять как равных.

Третья глава, «Земля Иафета», переносит повествование за пределы традиционного иудейского мира. В Галатии, Филиппах, Фессалониках и Коринфе Павел сталкивается с различными проявлениями римской власти, колонизации и императорского культа. Армстронг показывает, насколько гибко он переводил библейские образы на язык местных культур. Галатам, недавно покоренным Римом и переживавшим утрату идентичности, он проповедовал свободу, однако свободу не индивидуалистическую, а осуществляемую в общине равных. Филиппийцам, жившим в римской колонии, Павел говорил о небесном гражданстве. Фессалоникийцам он возвещал пришествие истинного Господа, используя язык официального посещения города императором. Термин «парусия», трубы и выход граждан навстречу властителю приобретали новый смысл: не кесарь, а распятый Иисус должен был явиться подлинным Спасителем и Судьей мира. Подобная символика позволяла униженным людям увидеть себя не безымянной массой, а почетной делегацией грядущего Царства.

Особенно содержателен анализ Коринфа, где вся общественная жизнь была пронизана патронатом, конкуренцией и демонстрацией статуса. Отказ Павла принимать содержание от богатых покровителей освобождал его от клиентской зависимости, но одновременно вызывал подозрение: в обществе, где ценность учителя подтверждалась престижем его покровителей, ручной труд выглядел унизительно. Противоположностью имперской иерархии становится образ тела Христова. В римской политической идеологии государство также уподоблялось телу, но голова и благородные органы повелевали низшими членами. Павел переворачивает эту метафору: слабейшие органы необходимы, а наименее почитаемые получают особую честь. Тело не допускает автономного превосходства одной части над другой, поскольку страдание одного становится страданием всех. Экклесия тем самым предстает не зародышем церковной бюрократии, а альтернативой официальному городскому собранию, где политическое участие принадлежало элите. В Павловой общине руководителями могли становиться ремесленники, бывшие рабы и женщины, подобные Прискилле, Фиве, Эводии и Синтихии.

Глава «Оппозиция» посвящена двум главным кризисам: спору о Законе в Галатии и расколу коринфской общины. Армстронг справедливо напоминает, что Павел был лишь одним из многих истолкователей значения Иисуса. Для части иудейских верующих воскресение Мессии означало обновление Израиля и более ревностное соблюдение Торы; поэтому требование обрезания язычников не казалось им нелепым или злонамеренным. Павел же считал, что крест и воскресение открыли новую эпоху, в которой язычник становится наследником Авраама благодаря верности Христа и действию Духа, а не посредством принятия этнических знаков Израиля. Резкая риторика Послания к Галатам рассматривается как античная диатриба, допускавшая гиперболу, насмешку и оскорбление. Поэтому Павловы выпады против Закона нельзя автоматически принимать за систематическое отрицание иудаизма. Они направлены на конкретную попытку навязать язычникам Тору как условие их полноценного членства в общине. Именно здесь особенно ясно проявляется достоинство подхода Армстронг: Павел перестает выглядеть основателем христианского антииудаизма и вновь оказывается участником внутреннего иудейского спора о судьбе народов в мессианскую эпоху.

Коринфский кризис раскрывает опасность духовного элитизма. Под влиянием Аполлоса и александрийской традиции Мудрости некоторые члены общины стали считать себя пневматиками, уже достигшими высшего знания и потому свободными от нравственных и общинных ограничений. Эта духовность выражалась в лозунге «все мне позволительно», в демонстрации экстатических даров, судебных тяжбах между верующими, пренебрежении слабыми и даже в социальном расслоении во время вечери Господней. Богатые приходили раньше, ели и пили досыта, тогда как работники и рабы заставали лишь остатки. Павел отвечает на каждую проблему одним принципом: свобода определяется не возможностью делать желаемое, а способностью отказаться от своего права ради ближнего. Даже богословски правильное убеждение не должно использоваться для унижения человека с более слабой совестью. Дары Духа ценны лишь постольку, поскольку созидают общину. Знание, пророчество, языки, аскетические подвиги и готовность к мученичеству без агапе становятся новой формой самовозвеличивания.

В этом контексте Армстронг обсуждает тексты, которыми традиционно обосновывали обвинение Павла в женоненавистничестве. Запрет женщинам говорить в собрании она, следуя ряду исследователей, считает возможной поздней вставкой, поскольку он прямо противоречит другим местам, где женщины молятся, пророчествуют и руководят общинами. Рассуждение о покрытии головы интерпретируется не как запрещение женского служения, а как попытка упорядочить радикальные гендерные эксперименты коринфян. Павел, по версии Армстронг, не создает феминистскую теорию в современном смысле, но его крещальное исповедание об отсутствии во Христе мужского и женского подрывает фундаментальную для Античности иерархию. Автор показывает и ограниченность апостола: его наставления ситуативны, нередко запутанны, а эсхатологическое ожидание заставляет его недооценивать долговременные последствия собственных решений. Тем не менее центр Павловой позиции она видит не в подчинении женщины мужчине, а в взаимной ответственности членов тела Христова.

Самая объемная глава, «Сбор пожертвований», связывает воедино поздние конфликты Павла, его зрелую теологию и трагический финал миссии. Появившиеся в Коринфе «высшие апостолы» противопоставили Павловой слабости эффектное красноречие, мистический авторитет и демонстрацию чудес. Павел отвечает парадоксальной похвальбой собственными поражениями: избиениями, кораблекрушениями, страхом, бегством и унижением. Подлинный апостол узнается не по способности господствовать над слушателями, а по тому, что носит в себе «мертвость Иисуса». Даже рассказ о небесном восхождении Павел сопровождает признанием неведения, а полученное «жало в плоть» не позволяет мистическому опыту стать основанием превосходства. Армстронг убедительно показывает, что богословие креста у Павла есть не только учение о механизме искупления, но и критика религиозной власти, стремящейся впечатлять, покорять и контролировать.

После примирения с коринфянами сбор средств для иерусалимских «нищих» становится главным делом Павла. Он должен был доказать единство иудейских и языческих общин, исполнить древние пророчества о дарах народов Сиону и практически воплотить равенство. Пожертвование не являлось милостыней богатых бедным или патронатным актом, закрепляющим зависимость получателя. Павел говорит об исотес, равномерности: нынешний избыток одной общины восполняет недостаток другой, чтобы в будущем их роли могли перемениться. Армстронг формулирует социальный смысл предприятия предельно ясно: «У людей Христа все общее. Такова альтернативная экономика, основанная на взаимовыручке и взаимопомощи в сообществе равных». Сбор оказывается материальным продолжением евхаристической трапезы и метафоры тела. Он показывает, что кафоличность общины заключается не в административном подчинении единому центру, а в добровольной взаимозависимости удаленных друг от друга людей.

В этой же главе Армстронг предлагает развернутое прочтение Послания к Римлянам. Ее программное утверждение звучит так: это послание «говорит не столько о вероучении, сколько о социальном императиве». Оправдание верой рассматривается преимущественно как аргумент в защиту полноправия язычников, а не как универсальная схема индивидуального спасения от чувства вины. Грех предстает силой самовозвеличивания, «похвальбы», превращающей религиозную, национальную или нравственную принадлежность в основание превосходства. Закон выявляет грех, поскольку человеческие сообщества используют нормы для разделения людей на достойных и недостойных. Христос же отвечает на адамово желание стать подобным Богу противоположным движением — кеносисом. Он не захватывает божественный статус, а отказывается от привилегии и умирает за тех, кто не может предложить ему ничего взамен. Таким образом, оправданная община должна состоять из людей, переставших доказывать свое превосходство посредством происхождения, знания, богатства, пола или моральной безупречности.

Особое внимание Армстронг уделяет антиимперскому подтексту послания. Император именовался сыном бога, господом и гарантом благовестия о мире; Павел присваивает эти титулы Иисусу, чье царствование основано не на военном насилии, а на солидарности со слабыми. Вместе с тем автор не замалчивает трудность знаменитого призыва повиноваться властям в тринадцатой главе. Она рассматривает несколько объяснений: позднюю вставку, временную тактику непротивления перед близким возвращением Христа или ироническое цитирование более раннего политического идеала. Ни одна версия не объявляется вполне доказанной. Армстронг справедливо отмечает, что Павел не был организатором вооруженного восстания и опасался бессмысленных репрессий, однако вся его символическая система ограничивала притязания государства: кесарь не был истинным Господом, римский мир не был окончательным миром, а имперский суд не являлся судом Божьим.

Не менее важна защита Израиля в девятой — одиннадцатой главах Послания к Римлянам. Павел не считает, что Церковь заменила отвергнутый еврейский народ. Он готов сам оказаться отлученным ради своих соплеменников и верит, что «весь Израиль спасется». Языческие верующие не должны использовать благодать для нового шовинизма, презирая евреев за сохранение пищевых обычаев или за непризнание Иисуса. Здесь Армстронг видит последовательное применение Павлова принципа: сильный обязан ограничить себя ради слабого, а включенность в общину никогда не дает права судить другого. Поэтому Павел в ее изложении не является создателем христианского антисемитизма; напротив, его болезненная привязанность к Израилю свидетельствует о том, что миссию среди народов он считал исполнением, а не отменой библейских обетований.

Финал Павловой жизни реконструируется Армстронг в трагических тонах. Торжественная процессия необрезанных делегатов с дарами могла восприниматься в Иерусалиме не как исполнение пророчества, а как опасная провокация. Павел фактически ставил традиционный эсхатологический сценарий с ног на голову: язычники не приходили на Сион, чтобы подчиниться его Закону, но приносили помощь и намеревались вновь отправиться в мир. Иаков, заботившийся о безопасности местной общины в условиях нарастающего национального напряжения, не мог безоговорочно принять это предприятие. По предположению Армстронг, сбор закончился провалом, а Павлу предложили продемонстрировать верность Торе участием в храмовом обряде. Последовавшие беспорядки, арест и заключение положили конец его активной миссии. Достоверных сведений о дальнейшей судьбе Павла нет. Автор относится скептически к позднему преданию о торжественном римском мученичестве и допускает, что апостол мог безвестно погибнуть в тюрьме, став, подобно Иисусу, жертвой «будничной жестокости» империи.

Заключительная часть, «Посмертие», исследует судьбу Павлова наследия. После разрушения Иерусалима и отсрочки Парусии языческим общинам пришлось приспосабливаться к долговременному существованию внутри греко-римского общества. Послания к Колоссянам и Ефесянам сохранили образ тела Христова, но сделали Христа его главой и тем самым внесли в первоначально плюралистическую метафору иерархический элемент. Антиимперская борьба была перенесена в космическую сферу, а радикальное равенство уступило место домашним кодексам, предписывающим женам подчиняться мужьям, детям — родителям, рабам — господам. Армстронг не объясняет это простым моральным падением. Смягчение Павлова радикализма помогло движению выжить после крушения ожиданий скорого конца мира. Однако цена выживания состояла в постепенном возвращении тех социальных иерархий, которые первоначальные экклесии пытались преодолеть.

Дальнейшая история представлена как борьба за Павла между Маркионом, гностиками и формирующейся кафолической Церковью. Маркион абсолютизировал новизну Христа и разорвал связь с еврейскими Писаниями, хотя исторический Павел видел в Иисусе исполнение истории Израиля. Гностические учителя превратили различение духовного и плотского в учение об эзотерической элите, хотя Павел использовал это различение для критики коринфского самодовольства. Авторы Пастырских посланий, полемизируя с аскетизмом, женским лидерством и гностическими течениями, вложили в уста Павла установки, значительно более патриархальные и институциональные, чем его собственные. Позднее Августин прочитал Павла через проблему первородного греха, а Лютер — через противопоставление веры и заслуживающих спасение дел. Армстронг не отрицает исторической плодотворности этих прочтений, но считает, что они заслонили первоначальные заботы апостола: включение язычников, преодоление общественного превосходства и создание общин взаимной поддержки.

Сильнейшей стороной книги является восстановление исторического Павла как иудейского апостола, а не основателя религии, враждебной иудаизму. Армстронг убедительно показывает ситуативность посланий: Павел не сидел в кабинете, создавая завершенную догматическую систему, но отвечал на конфликты конкретных людей. Благодаря этому его противоречия становятся понятнее. Одни советы предназначались для Галатии, другие — для Коринфа, третьи — для незнакомой римской общины. Не менее ценен анализ экономической и политической реальности империи. Культ кесаря, патронат, рабство, общественное презрение к ручному труду и римская идеология тела позволяют увидеть радикальный смысл слов, которые позднейшее благочестие нередко превращало в безобидные метафоры. Убедительно раскрыта и практическая природа агапе: любовь у Павла не сводится к эмоциональной доброжелательности, но означает отказ от права унижать, готовность делиться ресурсами и способность перестроить общинную жизнь ради слабейшего.

Большим достоинством труда является также внимание к темам бедности, гендерного равенства и духовного злоупотребления. Армстронг показывает Павла человеком, который не всегда выражался ясно и не всегда вел себя миролюбиво, но постоянно возвращался к кресту как суду над человеческой похвальбой. Ее Павел особенно актуален для религиозных сообществ, где правильное учение становится средством демонстрации превосходства, харизматические лидеры требуют безусловного подчинения, а богатство ошибочно принимается за знак благословения. В финале автор формулирует главный урок книги: «ни одна добродетель не имеет значения, доколе не сочетается с любовью». При этом любовь должна ежедневно принимать материальную и общественную форму. Именно эта связь мистики, христологии и общинной этики придает реконструированному Армстронг Павлу внутреннюю цельность.

Однако концепция книги имеет и существенные ограничения. Прежде всего Армстронг порой делает антиимперское прочтение почти универсальным ключом к Павловым текстам. Несомненно, императорская идеология образовывала важный фон раннехристианской проповеди, однако далеко не всякое употребление слов «господь», «благовестие» или «верность» обязательно было сознательной политической контрпропагандой. Богословие Павла нельзя полностью вывести из сопротивления Риму. Его размышления о грехе, смерти, воскресении, новом творении, участии во Христе и даре Духа обладают собственным эсхатологическим и сотериологическим содержанием, которое лишь частично объясняется социальной критикой. Стремясь вернуть посланиям практическое измерение, Армстронг иногда создает обратный перекос и недооценивает их метафизическую глубину. Послание к Римлянам действительно имеет сильнейший социальный импульс, но оно все же говорит не только о праве язычников войти в общину, а также о всеобщей власти греха, преображении творения и таинственном участии человека в смерти и жизни Христа.

Некоторые исторические реконструкции излагаются увереннее, чем позволяет источниковая база. Связь аравийского периода с размышлениями об Агари, конкретные мотивы Иакова, точные обстоятельства антиохийского конфликта, судьба иерусалимского пожертвования и безвестная смерть Павла остаются вероятными гипотезами. Датировка Деяний началом II века, признание отдельных коринфских наставлений поздними вставками и отнесение всего корпуса спорных посланий к псевдонимным произведениям имеют серьезные научные основания, но не являются бесспорными результатами, перед которыми конфессиональному толкователю остается лишь капитулировать. Особенно осторожно следовало бы говорить о соотношении исторической критики и канонического богословия. Даже если Послание к Ефесянам или Пастырские послания написаны учениками Павла, для Церкви остается вопрос об их месте в едином каноне и о том, можно ли свести содержащуюся в них иерархию только к «укрощению» апостольского радикализма.

Спорной является и тенденция объяснять грех преимущественно эгоизмом, инстинктивной борьбой за статус и социальным исключением. В одном месте Армстронг даже прибегает к аналогии с унаследованными от древних организмов реакциями гипоталамуса. Такая популярная психологизация делает изложение доступным, но обедняет библейскую антропологию. Павлов грех — не просто биологический эгоцентризм и не только несправедливая общественная структура, а порабощающая власть, затрагивающая волю, тело, разум, отношения с Богом и всю тварную реальность. Точно так же универсалистские параллели между Павловым кеносисом, йогой, буддизмом и другими духовными путями помогают современному читателю увидеть общечеловеческое значение самоотречения, но могут сгладить уникальное содержание христианского исповедания распятого и воскресшего Мессии. Армстронг лучше показывает этическое следствие воскресения, чем его онтологическое и догматическое значение.

Книга принесет особенно большую пользу студентам богословия и библеистики, которым необходимо увидеть различие между текстом Павла и позднейшими системами, построенными на его основе. Она полезна пастырям и проповедникам, поскольку предостерегает от вырывания отдельных фраз из исторического и риторического контекста. Руководителям церковных общин труд Армстронг предлагает серьезную проверку: созидает ли их богословие взаимность и заботу о слабых или превращается в инструмент статуса, контроля и исключения. Мирянам, испытывающим отторжение к Павлу из-за текстов о женщинах, рабах или государственной власти, книга позволит познакомиться с иным, исторически более сложным образом апостола. Специалисты по истории Церкви найдут особенно интересным раздел о том, как разные направления II века присваивали Павлов авторитет. Вместе с тем читателю, ориентированному на конфессиональное догматическое богословие, желательно сопоставлять Армстронг с более широким спектром исследований, поскольку она сознательно выбирает социально-историческую и антиимперскую оптику и не стремится дать исчерпывающую оценку всей Павловой сотериологии.

В конечном счете книга достигает своей главной цели: Павел вновь становится живым, противоречивым и тревожащим собеседником. Он предстает не холодным архитектором церковной власти, а ранимым мистиком, ремесленником, организатором общин и человеком, постоянно вынужденным защищать равенство тех, кому другие соглашались предоставить лишь второстепенное место. Его эсхатологические ожидания не сбылись в предполагаемые им сроки, его великий сбор, вероятно, закончился поражением, а созданные им общины вскоре начали приспосабливать его идеи к более иерархическому миру. Но именно неудачи делают его образ у Армстронг убедительным. Историческая значимость Павла заключается не в безошибочности и не в способности заранее решить все вопросы будущей Церкви, а в настойчивом утверждении, что распятый Христос разрушает человеческие основания для похвальбы. Поэтому высокая оценка книги оправданна там, где она возвращает богословию его общественную ответственность, напоминает о бедных, обличает религиозный нарциссизм и показывает агапе как конкретный способ совместного существования. Ее вывод может быть обращен не только к исследователям Павла, но и ко всякому христианскому сообществу: достоверность веры определяется не громкостью исповедания, не чистотой границ и не властью ее представителей, а тем, становится ли рядом с ними слабый более защищенным, чужой — принятым, а униженный — равным членом тела Христова.