Армстронг - Утраченные смыслы сакральных текстов

Книга Карен Армстронг «Утраченные смыслы сакральных текстов. Библия, Коран, Веды, Пураны, Талмуд, Каббала», впервые опубликованная в 2019 году, представляет собой масштабную попытку заново определить само понятие Священного Писания и восстановить те способы обращения с сакральными текстами, которые, по убеждению автора, были почти полностью вытеснены культурой Нового времени. Книга написана на фоне нескольких взаимосвязанных кризисов: нарастающего религиозного фундаментализма, секулярного недоверия к любым формам откровения, превращения священных книг в оружие идеологической борьбы, а также глобальных социальных и экологических проблем, перед которыми оказывается бессильным как догматический буквализм, так и самодостаточный рационализм. Главный вопрос Армстронг можно сформулировать следующим образом: почему тексты, столетиями служившие средствами духовного преображения, сострадания и преодоления эгоизма, сегодня так часто становятся источниками жесткой идентичности, исключительности, вражды и насилия? Ее ответ состоит в том, что современность изменила не столько содержание писаний, сколько сам способ их чтения. Мы начали воспринимать сакральный текст как набор однозначных утверждений, исторических сведений, научных гипотез или неизменных юридических предписаний, тогда как на протяжении большей части истории писание существовало внутри ритуала, устной декламации, телесной дисциплины, общинного толкования и нравственной практики.

Метод Армстронг сравнительно-исторический, но в нем присутствует и отчетливо выраженная нормативная герменевтическая программа. Автор не ограничивается описанием того, как создавались и истолковывались Библия, Веды, китайские классические книги, буддийские сутры, Коран, Талмуд или позднейшие мистические тексты. Она стремится выявить общую структуру религиозного обращения со словом. Эту структуру образуют ритуал, миф, устное исполнение, творческое толкование, признание неизреченности высшей реальности, нравственное самоограничение и кенозис, то есть умаление эгоистического «я». Поэтому история писания в изложении Армстронг становится историей человеческих попыток выйти за пределы собственного ограниченного сознания, научиться видеть мир глазами другого и пережить связь с реальностью, не сводимой к понятиям. Сакральный текст для нее не столько сообщает человеку информацию о Боге, сколько формирует особый тип личности. Его истинность проверяется не соответствием современным критериям исторической или научной точности, а способностью порождать сострадание, справедливость и внутреннее преображение. Уже во введении сформулирован важнейший принцип книги: «Писание не застывает во времени: оно пишется постоянно». Это утверждение становится ключом ко всему последующему повествованию, в котором канон предстает не запечатанным архивом, а живым пространством взаимодействия текста, ритуала, учителя, общины и новых исторических обстоятельств.

Во введении Армстронг начинает с древнейшей известной статуэтки человекольва, созданной около сорока тысяч лет назад. Этот образ должен показать, что религиозное воображение возникло задолго до письменности и связано с уникальной способностью Homo sapiens представлять то, чего нет в непосредственно воспринимаемой реальности. Миф, таким образом, не является примитивным объяснением природных явлений или заведомой ложью. Он представляет собой символический язык, позволяющий человеку работать со страданием, смертностью, страхом и загадкой собственного существования. Автор противопоставляет миф логосу, но не объявляет их врагами. Логос необходим для практического действия, научного исследования и изменения мира; миф помогает переносить трагичность бытия и осмысливать то, что не поддается эмпирической проверке. Катастрофа современного отношения к писанию начинается тогда, когда мифические повествования читаются как научные сообщения или когда рациональные утверждения наделяются абсолютным религиозным статусом. Введение задает и этический критерий: практически все исследуемые традиции, несмотря на их различия, требуют преодоления эгоцентризма и заботы не только о членах собственной группы, но также о чужеземце, бедняке и даже враге.

Первая часть книги, названная «Космос и общество», посвящена древнейшим истокам сакральных традиций Израиля, Индии и Китая. В первой главе Армстронг рассматривает становление писаний Израиля на фоне цивилизаций Месопотамии и Египта. Она показывает, что библейские повествования возникали не в культурном вакууме: история Адама и Евы, традиции Премудрости, царская идеология и храмовые образы имеют многочисленные параллели в окружающем мире. Однако Израиль творчески переработал это наследие, придав ему особую социальную направленность. Центральным событием коллективной памяти становится освобождение рабов из Египта, а Яхве первоначально предстает защитником бесприютных и угнетенных. С возникновением монархии этот освободительный образ оказывается приспособлен к интересам аграрного государства, эксплуатирующего бедняков, но пророки вновь обращают традицию против царской власти. Амос, Осия, Исаия и Иеремия не предлагают отвлеченного богословия: они обличают экономическое угнетение, политическое безумие и религиозное лицемерие. Особое внимание уделено реформе Иосии и Второзаконию, где память о рабстве превращается в нравственный императив. Израиль должен помнить собственную уязвимость, чтобы не превратиться в подобие угнетавших его империй. Писание здесь становится формой сопротивления забвению и средством сохранения идентичности народа, постоянно находящегося между обещанием освобождения и соблазном власти.

Вторая глава переносит читателя в ведическую Индию. В отличие от современной западной культуры, сосредоточенной на семантическом значении слов, древние арии переживали священную речь прежде всего как звучание. Веды не считались произведением отдельных авторов: риши не сочинили их, а услышали вечный священный звук и придали ему словесную форму. Поэтому писание было неотделимо от точности декламации, ритма, дыхания, жертвенного ритуала и телесной дисциплины. Дэвы не являлись богами в позднейшем монотеистическом смысле; они были проявлениями сил, благодаря которым участник ритуала переживал связь между человеческим, природным и божественным мирами. Армстронг подробно описывает развитие ведического жертвоприношения, представление о космическом порядке рта и фигуру Праджапати, который распадается в процессе творения, а затем символически собирается вновь посредством ритуала. Жертвоприношение поддерживает хрупкий мир и напоминает, что существование возможно лишь благодаря постоянной отдаче, а не накоплению. Ведическая традиция уже на ранней стадии приходит к убеждению, что предельная реальность ускользает от определений. Ритуальные состязания брахмодья завершаются не окончательным ответом, а молчанием, в котором человеческий язык признает собственный предел.

Третья глава посвящена Китаю и показывает, как древние гадательные, исторические и поэтические тексты становились инструментами нравственного и политического воспитания. Во времена династии Шан религия была связана с предками и гаданиями, но после завоевания страны династией Чжоу возникает учение о Мандате Неба. Власть правителя теперь оправдывается не одним происхождением, а его способностью поддерживать порядок и справедливость. Утрата нравственной добродетели означает утрату небесного мандата. «Документы», «Песнопения» и будущая «Книга перемен» формируют коллективную память, однако их воздействие осуществляется не посредством частного чтения, а через музыку, придворные церемонии, телесные жесты и сложную систему ли. Армстронг подчеркивает: «Священный текст всегда заключен в оболочку ритуала». Ритуал должен был воспитать уважение, самоограничение и способность уступать другому. Даже дипломатическое цитирование древней поэзии могло превратить политический спор в эмоциональное и нравственное обращение. Одновременно автор показывает, как ритуал вырождается в средство саморекламы и как старые тексты получают новые смыслы, иногда совершенно не связанные с намерениями первоначальных авторов. Для древних китайцев это не было искажением: жизненность текста как раз и обнаруживалась в его способности отвечать на новые обстоятельства.

Вторая часть, посвященная мифу, начинается главой «Новая история, новое Я». Ее исходным событием становится Вавилонское пленение, разрушившее привычный образ Яхве как локального покровителя Иерусалима. Видение Иезекииля выражает травму изгнания: божественное предстает пугающим, несоизмеримым с человеческими категориями и одновременно неотступно близким. Оставшись без храма, изгнанники обращаются к преданиям, перерабатывая их в новую историю изгнания и возвращения. Рассказы об Аврааме, Иакове и Моисее получают актуальное значение: древние странники становятся зеркалом общины, утратившей землю и прежнюю идентичность. Армстронг особенно убедительно показывает, что библейские редакторы не стремились восстановить первоначальный текст в современном академическом смысле. Они соединяли разнородные традиции, дополняли их и перестраивали, чтобы прошлое могло исцелить настоящее. Параллельно рассматриваются Конфуций и Упанишады. Конфуций превращает ритуал в путь формирования человечности жэнь, а мудрецы Упанишад переносят жертвоприношение внутрь человека, обнаруживая тождество атмана и Брахмана. Во всех трех случаях новая интерпретация традиции создает новое понимание человеческой личности.

В главе «Эмпатия» Армстронг исследует ответ религиозных традиций на насилие эпохи Сражающихся царств, социальные потрясения Индии и кризис греческого полиса. Мо-цзы проповедует всеобщую заботу, противопоставляя ее клановой пристрастности; Мэн-цзы настаивает на природной способности человека сострадать; даосские мыслители критикуют агрессивную волю к власти и призывают к освобождению сознания от жестких категорий. В Индии джайнизм радикализует принцип ахимсы, а буддизм превращает сострадание и осознанность в систематическую практику. Буддийское писание существует не ради сохранения слов исторического Гаутамы с музейной точностью, а ради продолжения его освобождающей деятельности. Учение может быть названо «словом Будды», если оно действительно ведет к просветлению. Завершается глава анализом греческой трагедии, особенно «Царя Эдипа». Трагическое представление заставляет зрителя отказаться от нравственного самодовольства и пережить сострадание к человеку, виновному в чудовищных преступлениях. Катарсис оказывается нравственным преобразованием, в котором чужое страдание разрушает безопасную дистанцию между зрителем и героем.

Шестая глава, «Непостижимое», строится вокруг текстов, сознательно сопротивляющихся однозначности. Наиболее яркий пример — «Махабхарата», огромный эпос, в котором почти каждая попытка исполнить дхарму порождает новые страдания. Война Пандавов и Кауравов не получает простого нравственного разрешения: праведные герои совершают преступления, верность долгу приводит к катастрофе, а победа оказывается неотличима от поражения. Писание не успокаивает читателя, а вводит его в апорию, заставляя одновременно видеть необходимость действия и разрушительность насилия. Затем Армстронг обращается к Чжуан-цзы, Лао-цзы, Сунь-цзы и «Книге перемен». Даосские парадоксы разрушают уверенность в жестких различиях, а конфуцианская и даосская мысль сходятся в представлении о мудреце, сознание которого освобождено от эгоистической пристрастности и потому способно вместить множество перспектив. Завершается глава эллинистическим иудейским синтезом у Бен-Сиры, где Тора отождествляется с божественной Премудростью, присутствующей в устройстве космоса и в общественном порядке.

В главе «Канон» автор показывает, что канонизация является одновременно необходимым и опасным процессом. Китайская империя Хань превращает конфуцианские книги в основу государственного образования, благодаря чему тексты сохраняются, но их духовная многозначность частично подчиняется политическим задачам. Буддийская традиция идет другим путем: многочисленные школы создают новые сутры, не считая разнообразие угрозой единству. Махаяна отказывается искать неизменную «сущность» буддизма и выдвигает идеал бодхисаттвы, который откладывает собственное освобождение ради спасения других. В иудаизме формирование канона связано с борьбой Хасмонеев за религиозную легитимность, тогда как авторы апокалиптических текстов и Кумранская община продолжают создавать новые откровения. Канон, следовательно, не падает с неба в завершенном виде, а возникает в результате конфликтов между храмом, государством, писцами, сектами и общинами. Разрушение Второго храма в 70 году окончательно переносит центр религиозной жизни от святилища к тексту и его интерпретации.

Восьмая глава раскрывает значение мидраша как творческого продолжения откровения. После падения Иерусалима раввины создают такую систему толкования, которая позволяет Торе действовать в мире, радикально отличном от общества древнего Израиля. Письменный текст не отменяется, но оживает лишь через Устную Тору, дискуссию, память учителя и практическое решение новых вопросов. Характерна раввинистическая формула: «Если бы мы получили Тору в готовом виде, нам некуда было бы и ногу поставить». Многозначность оказывается не недостатком откровения, а условием человеческой ответственности. На тех же страницах Армстронг прослеживает создание Нового Завета, развитие Павлова богословия, изменение его радикального эсхатологического эгалитаризма позднейшими авторами и формирование христианского канона. Она не скрывает напряжения между кенотическим учением Иисуса и насильственными образами Апокалипсиса. Завершает главу «Бхагавад-Гита», где Кришна открывает Арджуне свою божественную природу и предлагает путь бхакти, доступный людям вне жреческой элиты. Действие должно совершаться без привязанности к личной выгоде и без вражды к живым существам.

Глава «Воплощение» посвящена христианским спорам о соединении человеческого и божественного. Ориген рассматривает Библию как текст, обладающий телом, душой и духом, а чтение — как восхождение от буквального смысла к нравственному и мистическому преображению. Арианский кризис и Никейский собор Армстронг интерпретирует прежде всего через литургический опыт: вера в божественность Христа, по ее мнению, была укоренена не только и не столько в ясных библейских формулах, сколько в практике молитвенного обращения ко Христу и в переживании Евхаристии. Монашество становится телесным воплощением преображения, а восточные богословы видят в воплощении основание обожения человека. Далее рассматривается Августин, его принцип приспособления откровения к человеческому языку и одновременно его пессимистическое учение о первородном грехе. Армстронг противопоставляет августиновскому взгляду восточнохристианское убеждение в сохраняющейся свободе человека и раввинистическое неприятие идеи наследственной вины. Затем повествование возвращается к Талмудам и китайскому буддизму, где откровение снова предстает непрерывным процессом, осуществляющимся в толковании и духовной практике.

Десятая глава рассматривает Коран как кульминацию ближневосточной культуры устного писания. Само слово «Коран» означает чтение вслух, и поэтому его нельзя адекватно понять как безмолвно прочитанный перевод. Откровение Мухаммеда возникает на фоне социального неравенства Мекки, распада племенной солидарности и господства богатой торговой элиты. Покорность Богу выражается прежде всего в сострадании, защите сирот, справедливом распределении богатства и обуздании агрессивной племенной гордости. Коран не считает себя совершенно новым откровением, а воспринимает собственную весть как напоминание о едином источнике всех писаний. Армстронг показывает, как позднейшие мусульманские законники, мистики и чтецы развивали различные способы актуализации текста. Параллельно она обращается к средневековой христианской lectio divina, где монах медленно произносит, «пережевывает» и телесно усваивает библейские слова. В этом контексте intentio означает не интеллектуальное напряжение само по себе, а сосредоточенность, ведущую к преобразованию жизни. «Цель писания, — напоминает Армстронг, — не наставлять нас в истории Израиля или в жизни древней Церкви, а вызвать радикальную перемену в нас самих».

Одиннадцатая глава, «Неизреченность», посвящена апофатическому измерению религиозного языка. Фома Аквинский, Бонавентура и Дионисий Ареопагит используют рациональную аргументацию, но одновременно настаивают, что никакое понятие не способно вместить Бога. У Фомы «высшее знание, доступное человеку, — знать, что мы ничего о Нем не знаем». Армстронг справедливо подчеркивает, что средневековая схоластика не была наивным рационализмом. Ее логические построения завершались признанием несоизмеримости Творца и человеческого мышления. Аналогичные мотивы автор обнаруживает в суфизме, каббале, чань-буддизме, неоконфуцианстве и сикхизме. Ибн Араби говорит о бесконечном самораскрытии Бога; каббалисты описывают Эн-Соф и динамику сефирот; Чжу Си соединяет медленное чтение классиков с «тихим сидением» и общественной ответственностью; Нанак прославляет божественное Слово, не принадлежащее исключительно индуистам или мусульманам. Вновь обнаруживается общий принцип: текст указывает за пределы самого себя и становится истинным лишь тогда, когда воспитывает смирение, внимание и любовь.

Третья часть описывает перелом, связанный с возникновением новоевропейского логоса. В главе «Sola Scriptura» Армстронг помещает Реформацию в контекст книгопечатания, гуманизма, коммерческой экономики, кризиса средневековых институтов и нового ощущения автономной личности. Лютеровское открытие оправдания верой первоначально предстает глубоким экзегетическим и экзистенциальным событием, освободившим его от страха осуждения. Однако принцип sola scriptura постепенно отделяет текст от литургии, предания и творческой интерпретации. Реформаторы объявляют Библию единственным судьей, но вскоре выясняется, что она не объясняет саму себя: Лютер, Цвингли, анабаптисты и другие движения приходят к несовместимым выводам. По Армстронг, Реформация знаменует переход от метафорического и ритуального мышления к буквализму, особенно проявившемуся в спорах о Евхаристии. Одновременно она показывает политическую неоднозначность протестантской экзегезы: библейский язык освобождения вдохновляет крестьян, но Лютер встает на сторону князей и санкционирует жестокое подавление восстания. Параллельно в Индии, Китае и сикхской традиции продолжают существовать более ритуальные и плюралистические модели обращения с писанием.

Глава «Sola ratio» прослеживает дальнейшее подчинение текста автономному разуму. Спиноза применяет к Библии методы исследования природы и настаивает, что право толкования принадлежит каждому индивиду. Ньютон, Локк и деисты превращают Бога в рациональное объяснение космического порядка, а историческая критика начинает рассматривать библейские книги как сложные человеческие документы. Армстронг признает огромное значение критической науки: она обнаружила редакционную многослойность Библии и помогла восстановить исторические обстоятельства ее создания. Однако утрата ритуального и нравственного измерения привела к тому, что религиозная истина оказалась сведена к вопросу о фактологической достоверности. Реакцией на этот кризис становятся американские пробуждения, премиллениаризм и протестантский фундаментализм, который перенимает язык науки, объявляя каждое библейское утверждение безошибочным фактом. Затем Армстронг рассматривает европейскую секуляризацию, «смерть Бога» у Ницше, иудейскую эмансипацию и хасидизм, китайскую текстуальную критику, формирование колониального «индуизма», сикхский фундаментализм и современные мусульманские реформаторские подходы.

Особенно важна последняя часть тринадцатой главы, посвященная исламской герменевтике. Фазлур Рахман предлагает двойное движение: от современности к историческому контексту коранического откровения и затем обратно, от выявленных нравственных принципов к новым обстоятельствам. Такой подход позволяет рассматривать постановления Корана не как окончательное закрепление социальных норм Аравии VII века, а как этап движения к справедливости. Женщины-экзегеты, среди которых Армстронг выделяет Лейлу Ахмед, Фатиму Мернисси и Амину Вадуд, читают отдельные спорные стихи в свете коранического учения о единстве Бога, нравственном равенстве и защите угнетенных. В продолжении главы автор противопоставляет эту герменевтику идеологии Саида Кутба и салафитскому экстремизму, где Коран превращается в набор боевых лозунгов и магический талисман. Важно, что Армстронг не выводит терроризм непосредственно из текста: насильственное чтение возникает из политической травмы, авторитаризма, колониального наследия и утраты традиционных способов толкования.

Заключение «После Писания» возвращает читателя к исходному диагнозу. «Мы открываем священные книги уже не для того, чтобы достичь преображения, а чтобы подтвердить собственные взгляды», — пишет Армстронг. Она критикует попытки обнаружить в Коране современную эмбриологию или теорию Большого взрыва, поскольку такое чтение смешивает принципиально различные жанры. Естествознание сообщает проверяемые сведения о мире, тогда как писание должно пробуждать благоговение и нравственную ответственность. Автор вновь собирает главные темы книги: ритуальное исполнение, музыка, дыхание, телесное участие, многозначность, общинное толкование, сострадание и признание неизреченного. Примерами современного творческого мидраша становятся романы Томаса Манна об Иосифе и исследование Давидом Гроссманом истории Самсона. Эти авторы не воспроизводят древний текст буквально, а заставляют его говорить о тоталитаризме, войне, национализме и насилии. Последним горизонтом книги становится экологический кризис: человечеству необходимо заново увидеть сакральность земли и перестать воспринимать природу исключительно как сырье для эксплуатации.

Наибольшую пользу труд Армстронг способен принести читателям, которые привыкли отождествлять Священное Писание либо с системой готовых догматических ответов, либо с собранием давно опровергнутых представлений. Студентам богословия и религиоведения книга дает широкую сравнительную панораму формирования канонов, ритуалов и герменевтических традиций. Пастырям и проповедникам она напоминает, что библейское слово не должно становиться средством самоутверждения, партийной мобилизации или унижения оппонента. Мирянам труд помогает увидеть, почему историческая критика не обязательно разрушает веру и почему буквальность не тождественна верности тексту. Участники межрелигиозного диалога найдут здесь множество точек соприкосновения между традициями, не сводимых к утверждению, будто все религии учат одному и тому же. Историкам Церкви будут особенно интересны разделы об Оригене, Никее, Августине, монашестве, Реформации и возникновении фундаментализма. Однако специалистам придется постоянно проверять широкие синтетические выводы Армстронг по более узким исследованиям.

Сильнейшая сторона книги заключается в восстановлении перформативной природы писания. Армстронг убедительно показывает, что современное молчаливое чтение печатной книги нельзя без оговорок переносить на древность. Веды звучали в жертвоприношении, китайская поэзия пелась, Тора истолковывалась вслух, Коран декламировался, псалмы пропевались монашеской общиной. Текст не просто обозначал священную реальность, но участвовал в ее актуализации. Не менее ценна мысль о том, что толкование никогда не было простым извлечением однажды вложенного смысла. Редакторы Пятикнижия, раввины, отцы Церкви, буддийские авторы, мусульманские правоведы и конфуцианские комментаторы творчески применяли наследие к новым условиям. Чрезвычайно продуктивен и этический критерий Армстронг: интерпретация, усиливающая ненависть, самодовольство и жестокость, не может считаться духовно зрелой только потому, что сопровождается множеством цитат. Книга возвращает герменевтике вопрос не только о том, что означает текст, но и о том, каким человеком становится его читатель.

Вместе с тем грандиозный замысел книги неизбежно порождает серьезные слабости. Армстронг стремится обнаружить во всех великих традициях один и тот же глубинный процесс — преодоление эгоизма, достижение сострадания и прикосновение к неизреченной реальности. Благодаря этому сравнение становится возможным, но различия между религиями иногда оказываются недостаточно существенными. Библейское откровение о личном Боге, ведическое переживание космического порядка, буддийская доктрина анатты, даосское Дао и каббалистическая Эн-Соф не просто разные метафоры единого религиозного опыта. Они предполагают различные онтологии, антропологии и понимания спасения. Когда все они переводятся на язык «предельной реальности» и «правополушарного сознания», возникает опасность религиоведческого редукционизма. Нейропсихологическое противопоставление правого и левого полушарий используется слишком уверенно и порой начинает выполнять роль универсального объяснения сложнейших исторических процессов. Современная нейронаука значительно осторожнее относится к жесткому распределению мифа, музыки, эмпатии и рациональности между полушариями мозга.

С христианской богословской точки зрения спорной является тенденция противопоставлять живой ритуал догмату и церковной традиции как системе вероучительных формулировок. Никейское исповедание действительно нельзя понять вне литургии, крещения и молитвенного почитания Христа, однако из этого не следует, что оно имело слабое основание в Писании. Противники Ария развивали сложную каноническую экзегезу, связывая многочисленные тексты Ветхого и Нового Заветов. Аналогично принцип sola scriptura у реформаторов был значительно разнообразнее, чем предполагает общая схема Армстронг. Лютер не просто отделил Библию от ритуала: его богословие оставалось христоцентрическим, сакраментальным и глубоко укорененным в церковной проповеди. Автор справедливо указывает на разрушительные последствия буквализма, но иногда слишком быстро проводит прямую линию от Реформации к фундаментализму, не уделяя достаточного внимания протестантским традициям духовного, типологического и общинного чтения.

Не вполне убедительно и противопоставление древней творческой герменевтики современному стремлению восстановить исторический смысл. Свобода раввинистического мидраша или патристической аллегории не отменяет вопроса о границах толкования. Если текст может означать все, что требуется новой эпохе, становится неясно, каким образом он способен критиковать читателя, а не только отражать его желания. Сама Армстронг осуждает фундаменталистов за то, что они вчитывают в Писание собственные страхи, но ее положительные примеры также нередко радикально удаляются от первоначального контекста. Требуется более ясное объяснение отношений между историческим смыслом, каноническим единством, церковным преданием и современной актуализацией. Необходимо также признать, что сострадание, при всей его фундаментальной значимости, не исчерпывает содержания религиозной истины. Писания говорят о святости, суде, покаянии, верности, завете, истине и ответственности. Эти темы нельзя без остатка свести к эмпатии, не ослабив их нравственную требовательность.

Несмотря на эти возражения, книга Армстронг остается выдающимся интеллектуальным и духовным трудом. Ее ценность не в том, что она предлагает окончательную теорию Священного Писания, а в том, что она заставляет читателя усомниться в самоочевидности современного способа чтения. После этой книги уже трудно считать, что верность тексту непременно означает буквальное воспроизведение древних социальных норм, а историческая критика неизбежно уничтожает сакральность. Армстронг возвращает внимание к голосу, телу, памяти, ритуалу, общине и нравственным плодам толкования. Ее главный призыв обращен одновременно к верующим и скептикам: нельзя судить о писании, не попытавшись понять, для чего оно создавалось и что должно было совершить в человеке. Священный текст не освобождает от размышления и ответственности; напротив, он требует творческой, дисциплинированной и самокритичной работы. В мире, где религиозные цитаты все чаще используются как пограничные знаки между «своими» и «чужими», напоминание о писании как пути кенозиса и сострадания звучит не только исторически убедительно, но и пророчески своевременно.