Арнобий - Против язычников

Перед нами одно из наиболее своеобразных произведений латинской христианской апологетики рубежа III–IV веков — семь книг Арнобия из Сикки, традиционно известных под названием «Против язычников», или Adversus nationes. Своеобразие этого труда определяется уже личностью автора. Арнобий пришел в Церковь не из среды христианской семьи и не после длительного богословского образования, а из самого сердца позднеантичной риторической культуры. По свидетельству блаженного Иеронима, он был известным преподавателем красноречия в африканской Сикке, прежде выступал против христианства, а после обращения написал опровержение прежней религии, чтобы доказать епископу искренность своей перемены. Историко-литературное введение Н. М. Дроздова, включенное в рассматриваемое издание, датирует окончательное создание апологии временем Диоклетианова гонения: несомненно после эдикта 303 года, предписывавшего разрушение христианских собраний и сожжение священных книг, и, вероятнее всего, еще до отречения Диоклетиана в 305 году, хотя предельной верхней датой остается начало эпохи веротерпимости в 311 году. Таким образом, Арнобий пишет не в атмосфере спокойного академического спора, а в момент, когда обвинения против христиан могли иметь непосредственные судебные и смертельные последствия. Перед читателем не ретроспективный трактат победившей религии, а голос человека, чья новая вера еще преследуется государством и чья собственная принадлежность к Церкви еще должна быть подтверждена. Русское издание воспроизводит перевод Н. М. Дроздова, первоначально опубликованный в 1917 году, снабжая его научным введением, комментариями и указателем, благодаря чему сам древний текст предстает одновременно и богословским свидетельством, и богатейшим источником по истории античной религии.

Непосредственным поводом к сочинению становится распространенное языческое обвинение, согласно которому появление христиан навлекло на Римскую империю гнев богов. Эпидемии, войны, неурожаи, засухи, землетрясения и политические потрясения истолковывались как результат отказа христиан участвовать в традиционном культе. За этим народным обвинением скрывался значительно более серьезный конфликт двух представлений о мире. Для римского религиозного сознания благополучие государства зависело от точного исполнения унаследованных обрядов, а потому отказ от жертвоприношений воспринимался не как частное убеждение, но как нарушение общественного договора с богами. Одновременно образованное язычество, особенно в неоплатонической среде, стремилось философски очистить мифологию, истолковать древние сказания аллегорически и представить традиционные культы символическими формами единой космической религии. Арнобий отвечает сразу обоим противникам: народному суеверию, видящему в христианах источник общественных бедствий, и философской реставрации политеизма, пытающейся придать мифу метафизическую респектабельность. Его главная задача заключается не столько в систематическом изложении христианского вероучения, сколько в демонтаже языческой религиозной картины мира. Первые две книги имеют преимущественно защитный характер, тогда как пять последующих переходят к последовательной критике богов, мифов, храмов, изображений, жертв и празднеств. Такая композиция объясняет, почему произведение значительно убедительнее как обвинительная речь против язычества, чем как целостный положительный трактат о христианстве.

Основной метод Арнобия сформирован его риторической профессией. Он не начинает с цитирования Библии как признанного обеими сторонами авторитета, поскольку его языческие читатели не признают такого авторитета. Вместо этого он вступает на территорию противника, привлекает Платона, стоиков, эпикурейцев, академических скептиков, Варрона, Цицерона, историков, поэтов, антикварные сочинения и культовые предания, а затем показывает внутренние противоречия языческой традиции. Часто он условно принимает тезис оппонента и доводит его до абсурда. Допустим, говорит он, боги действительно существуют; тогда они должны обладать мудростью, благостью, бесстрастием и бессмертием, а следовательно, не могут быть существами, которым приписываются похоть, ревность, обман, кровосмешение, страх, голод или удовольствие от запаха сжигаемых внутренностей. Допустим, боги обитают в статуях; тогда необходимо объяснить, каким образом одно божество одновременно присутствует во множестве изображений, почему оно позволяет запирать себя в храме и почему не способно защитить свое материальное жилище от воров, пожара или птичьего помета. Арнобий как будто временно отказывается от права заранее объявить языческих богов несуществующими и заставляет саму языческую систему произнести над собой приговор. Этому служат бесконечные вопросы, иронические предположения, контрасты между величием божественной природы и пошлостью культовой практики, а также постоянное обращение к свидетельствам самих язычников, чтобы никто не мог обвинить автора в клевете или выдумке.

Первая книга строится вокруг опровержения обвинения, что христианство разрушило установленный порядок мира. Арнобий начинает с почти естественно-научного обзора: солнце продолжает восходить, времена года сменяют друг друга, земля принимает семена, животные размножаются, общественная жизнь сохраняет обычное течение. Никакого космического перелома после появления христиан не произошло. Бедствия, которыми противники пытаются доказать гнев богов, существовали задолго до рождения Церкви; древняя литература уже знала войны, моровые язвы, голод, наводнения и землетрясения. Более того, бедствия имеют местный характер, сменяются периодами благополучия и поражают язычников наравне с христианами. Нельзя одновременно утверждать, что они посланы именно за христианское нечестие, и признавать, что страдают области, где христиан почти нет, тогда как другие христианские области процветают. Особенно важен нравственный аргумент Арнобия: если бы все приняли заповеди Христа, прекратились бы войны, насилие и завоевания, так что христианство скорее уменьшает количество общественных зол, чем вызывает их.

Затем полемика поднимается от истории к богословию. Гнев, утверждает Арнобий, не может принадлежать совершенной божественной природе, поскольку всякая вспышка гнева означает изменение, страдание и утрату самообладания. Еще нелепее представление, будто боги наказывают целые народы за поступки отдельных людей, поражая виновных и невиновных без различия. Христиане, следовательно, не навлекают божественного гнева уже потому, что истинное Божество не подвержено подобным страстям. Именно здесь раскрывается сильнейшая сторона богословия Арнобия — его радикальный апофатизм. Бог есть невидимый, нерожденный, вечный и непостижимый Первовиновник, не ограниченный местом, формой, количеством или качеством. В молитвенном обращении автор произносит одну из самых глубоких фраз книги: «Если хотят познать Тебя, должно смолкнуть, и для того чтобы блуждающее гадание могло по тени следить за Тобой, не следует даже шепотом говорить». Это не просто риторическое украшение. Арнобий сознательно противопоставляет молчаливое благоговение перед непостижимым Богом многословной мифологии, в которой божественное измеряется человеческими страстями и телесными образами. Однако апофатизм не приводит его к религиозному скептицизму. Бог непостижим по существу, но несомненен как источник бытия, порядка, движения и жизни.

Вторая половина первой книги посвящена Христу. Язычники считают нелепым поклонение человеку, распятому позорной смертью, но Арнобий отвечает, что способ смерти не опровергает истинности учения и не лишает невинного нравственного достоинства. Кроме того, языческая традиция сама обожествляет людей, среди которых встречаются завоеватели, прелюбодеи и тираны. Если благодеяние может служить основанием почитания, то Христос заслуживает его несравненно больше, потому что Он никого не поработил, не ограбил и не растлил, но открыл людям путь спасения. Главным доказательством Его божественности Арнобий считает чудеса: исцеление больных, изгнание демонов, воскрешение мертвых, проникновение в тайные мысли и передачу чудотворной силы простым ученикам. К этому добавляются быстрое распространение веры, нравственное преображение народов и стойкость мучеников. Перед нами ранняя форма аргумента от исторического действия христианства: явление, произведшее столь глубокие и всемирные последствия, не может быть объяснено человеческой слабостью его первых проповедников.

Первая книга содержит и наиболее личный отрывок всего трактата. Арнобий вспоминает собственное языческое прошлое: «О, ослепление! В недавнее время я чтил кумиры, незадолго перед тем вынутые из печей, богов, сделанных посредством наковальни и молота». Он рассказывает, как преклонялся перед смазанным маслом камнем и просил милости у «бесчувственного пня». Значение этой исповеди выходит далеко за пределы насмешки над идолами. Автор признает, что описываемое заблуждение было его собственным, а потому его критика рождается не из внешнего презрения к чужой культуре, а из болезненного разрыва со своим прежним миром. В этой точке апология приобретает экзистенциальную достоверность. Арнобий знает привлекательность традиционной религии, силу привычки, общественное давление и эмоциональную связь с обрядами, но считает обращение ко Христу переходом от добровольного ослепления к способности судить о Боге достойно.

Во второй книге вопрос о ненависти к христианам превращается в исследование веры, знания, души и спасения. Арнобий спрашивает, какое зло совершил Христос, чтобы одно Его имя возбуждало такую ярость. Он не завоевывал народов, не присваивал богатства, не нарушал браки и не унижал людей. Его обвиняют в уничтожении религии, но, по мысли апологета, Христос уничтожил не религию, а ложные религии и впервые открыл истинное богопочитание. Определение этой религии формулируется предельно ясно: «Есть ли какая-либо религия, более истинная… нежели та, чтобы знать верховного Бога, уметь смиренно молиться верховному Богу?» Истинная религия означает обращение к единому Источнику всех благ, а не поддержание множества унаследованных обрядов. Тем самым Арнобий переносит центр религиозности из общественного обычая в область истины и внутреннего отношения человека к Богу.

Отвечая на насмешки над христианской доверчивостью, Арнобий развивает оригинальную эпистемологическую апологию веры. Человеческая жизнь вообще невозможна без доверия к тому, чего человек не может непосредственно доказать. Мореплаватель верит, что вернется домой; земледелец сеет с надеждой на урожай; супруг вступает в брак, доверяя верности другого; больной отдает себя врачу; философ принимает исходные положения своей школы, основываясь на авторитете учителя. Отсюда следует вопрос: «Есть ли в жизни какой-либо род дел, занятий или деятельности, которые исполнители их предпринимали бы… без предшествующей веры?» Арнобий не утверждает, что всякая вера одинаково истинна, но разрушает поверхностное противопоставление рационального язычника и легковерного христианина. Философские системы разногласят относительно происхождения мира, природы души, устройства восприятия и высшего блага; их приверженцы также исходят из предпосылок, не проверенных собственным опытом. Поэтому подлинный вопрос заключается не в том, следует ли верить, а в том, какой авторитет достоин доверия. Авторитет Христа, по Арнобию, подтвержден Его силой, святостью учения и плодами, произведенными в истории.

Наиболее объемная и богословски спорная часть второй книги посвящена человеческой душе. Арнобий полемизирует прежде всего с платоническим и неоплатоническим представлением о божественном происхождении душ, их предсуществовании, врожденном знании и естественном бессмертии. Если души происходят непосредственно от совершенного Бога и обладают Его природой, спрашивает он, почему люди так невежественны, порочны, изменчивы и несогласны между собой? Почему знания приобретаются долгим обучением, опытом и ошибками, а не вспоминаются как некогда созерцавшиеся истины? Почему состояние сознания зависит от возраста, болезни и телесного повреждения? Из этих наблюдений Арнобий делает вывод, что душа не является по природе вечной и бестелесной. Она обладает «средней природой», способной как погибнуть, так и получить бессмертие по милости Бога. Души, не познавшие Бога, после продолжительного наказания уничтожаются; обратившиеся же ко Христу могут быть избавлены от окончательной смерти. Познание Бога называется здесь «закваской жизни», соединяющей смертное с даруемым бессмертием.

Это учение одновременно выражает важную христианскую интуицию и серьезно расходится с основным направлением церковной традиции. Сильной его стороной является отрицание самодостаточности человека: бессмертие не природная собственность души, а Божий дар, и спасение нельзя вывести из метафизической принадлежности человека к высшему миру. Арнобий стремится защитить абсолютную зависимость творения от благодати. Однако он делает это, отрицая непосредственное сотворение человеческих душ верховным Богом и допуская некоторого неопределенного низшего устроителя. Его антропология чрезвычайно пессимистична: человек называется почти бесполезным существом, мало отличающимся от животных, а тело изображается преимущественно как темница и тяжелые узы. Здесь полемика с платоническим возвеличиванием души приводит автора к противоположной крайности. Вместо библейского учения о человеке как благом творении Бога, поврежденном грехом, возникает представление о существе, чье происхождение трудно связать с благостью Творца. Не имея разработанного учения о сотворении по образу Божию, грехопадении и повреждении природы, Арнобий не может убедительно объяснить одновременно величие, падение и надежду человека.

Завершается вторая книга ответами на несколько возражений. Христос не виновен в том, что спасаются не все, поскольку источник жизни открыт каждому, но никого нельзя принуждать принять дар вопреки воле. Новизна христианства не свидетельствует против его истинности: все древнее некогда было новым, а древность заблуждения не превращает его в истину. Сам Бог, Которому поклоняются христиане, не нов, новым является лишь человеческое узнавание вечной истины. На вопрос, почему Христос пришел так поздно, Арнобий отвечает признанием границ знания: Бог, несомненно, имел достаточные основания, но человек не способен проникнуть в Его замысел. Преследования христиан также не доказывают бессилия Бога, потому что Христос не обещал избавления от земных страданий; напротив, мучение освобождает верующего от телесных уз и приближает к истинной жизни. Последний аргумент отражает реальную атмосферу гонений, но одновременно показывает, насколько сотериология Арнобия сосредоточена на избавлении души от гибели и насколько мало говорит о воскресении тела и обновлении всего творения.

Третья книга открывает собственно наступательную часть трактата. Исходным становится обвинение, что христиане почитают только своего Бога и отвергают остальных богов. Арнобий отвечает, что почитание высочайшего Отца и Владыки уже включает признание всего, что действительно заслуживает божественной чести. Но прежде чем требовать поклонения другим богам, язычники должны доказать их существование. Они не знают ни точного числа богов, ни происхождения их имен, ни границы между самостоятельными божествами и различными именами одной природной силы. Более того, традиция приписывает богам пол, телесные органы, возраст, ремесла, страсти и социальные функции. Одни боги оказываются кузнецами, другие врачами, пастухами, музыкантами, покровителями воровства, войны или эротической страсти. Арнобий сводит свое рассуждение к строгой дилемме: если эти существа действительно боги, они не могут совершать приписываемые им поступки; если они действительно совершают такие поступки, они не могут быть богами.

Особенную силу третьей книге придает критика противоречивых идентификаций. Янус объявляется то миром, то годом, то солнцем; Юпитер — то эфиром, то небом, то иной космической силой. Некоторые божества сливаются друг с другом, тогда как другим приписывается множество несовместимых генеалогий. Подобная пластичность позднеантичной теологии могла восприниматься ее сторонниками как богатство символов, но Арнобий видит в ней признание отсутствия достоверного знания. Если имя «Юпитер» может обозначать несколько различных реальностей, а один и тот же природный элемент получает имена разных богов, то невозможно определить, кому именно приносится жертва. Полемист сознательно требует от языческой религии той концептуальной определенности, которой она исторически не стремилась обладать. С богословской точки зрения это требование оправдано, если религия претендует на истинное знание о Боге; с исторической точки зрения оно несколько обедняет полисемантическую природу мифа, но именно благодаря такой строгости Арнобий вскрывает разрыв между философской интерпретацией и реальным культовым сознанием.

Четвертая книга продолжает эту линию, обращаясь к бесконечному умножению божеств. Обожествляются благочестие, согласие, здоровье, честь и другие отвлеченные понятия, затем отдельные состояния, действия, жизненные обстоятельства и телесные функции. Возникает религиозный мир, в котором почти каждому движению человека соответствует специальная божественная сила. Арнобий рассматривает это не как благоговейное ощущение сакральности жизни, а как распад понятия Божества: слово «бог» настолько дробится, что утрачивает содержание. К этому присоединяется проблема одноименных богов — нескольких Юпитеров, Меркуриев, Минерв и других фигур с различными биографиями. Если язычник не может установить, к какому именно Юпитеру обращается, культ теряет даже внутреннюю определенность.

Далее автор переходит к нравственной критике мифологии. Боги рождаются телесным образом, вступают в преступные связи, обманывают супругов, преследуют людей, совершают насилие и кровосмешение. Возражение, что все это придумали поэты, Арнобий отвергает ссылкой на общественное признание поэзии. Поэты не наказываются как богохульники, их произведения изучаются, исполняются на государственных празднествах и воспроизводятся в театре при участии жрецов и должностных лиц. Следовательно, миф нельзя полностью отделить от культа. Если боги существуют и способны гневаться на оскорбления, то главными виновниками их гнева должны быть не христиане, отказывающиеся повторять позорящие рассказы, а язычники, публично изображающие небожителей прелюбодеями и преступниками. Здесь особенно ярко действует любимый прием Арнобия: обвинение против христиан возвращается обвинителям в усиленном виде.

Пятая книга представляет собой наиболее насыщенный мифологическим материалом раздел. Арнобий подробно разбирает рассказы, связанные с Нумой Помпилием и Юпитером, Агдестисом, Кибелой и Аттисом, рождением Сервия Туллия, вакхическими и фригийскими обрядами, Фесмофориями, Элевсинскими и другими мистериями. Он не ограничивается общеизвестными литературными сюжетами, но обращается к культовым подробностям, тайным формулам, символическим предметам и этиологическим преданиям. Именно поэтому книга исключительно ценна для историка религии: некоторые сведения Арнобия восходят к утраченным антикварным и теологическим произведениям. Однако использовать его данные необходимо критически, поскольку автор отбирает наиболее странные, эротические и жестокие элементы традиции, стремясь доказать ее нравственную несостоятельность.

Главным философским противником пятой книги становится аллегорическое толкование мифа. Образованные язычники могли утверждать, что непристойные рассказы обозначают природные процессы: соединение земли и неба, плодородие, смену времен года, движение космических стихий. Арнобий отвечает, что такие объяснения произвольны, различаются у разных толкователей и обычно охватывают лишь удобные детали, оставляя без объяснения остальной сюжет. Если же миф действительно обозначает природное явление, остается непонятным, почему для выражения почтенной истины избран язык изнасилования, кастрации, обмана и кровосмешения. Аллегория, по его мысли, не спасает честь богов: либо позорный рассказ относится к ним буквально, либо их имена намеренно используются для обозначения позорных действий. Критика Арнобия сильна там, где аллегоризация служит поздней попыткой оправдать несвязные традиции. Вместе с тем он почти не допускает, что символический язык может обладать иной логикой, чем буквальное историческое повествование. Его аргументация исходит из христианского требования нравственной и понятийной цельности откровения, но не всегда справедлива к особенностям архаического мифа.

Шестая книга переносит спор от повествований о богах к материальной организации культа. Почему христиане не строят богам храмов и не поклоняются изображениям? Потому, отвечает Арнобий, что истинное Божество не нуждается в защите от холода, дождя, ветра или врагов. Даже величайший храм остается тесной пещерой по сравнению с божественным величием. Бог присутствует везде, слышит молитву вне священного здания и знает сокровенные движения сердца. В этом рассуждении содержится важная христианская критика локализации священного: не человек предоставляет Богу жилище, а сам человек существует в дарованном Богом пространстве. Правда, полемический пыл заставляет Арнобия говорить так, будто христианская религия вообще не имеет священных мест и вещественных приношений. Уже в его время христиане обладали помещениями для богослужения и развитой евхаристической практикой, поэтому его противопоставление выражает скорее отрицание языческого понимания храма, чем точное описание жизни Церкви.

Критика изображений строится на контрасте между материалом и приписываемой ему божественностью. Статуя была камнем, металлом, костью или деревом, пока мастер не придал ей форму; следовательно, своим появлением «бог» обязан ремесленнику. Если поклонение обращено не к веществу, а к невидимому божеству, обитающему в образе после посвящения, возникают новые затруднения. Пребывает ли бог в одной статуе или во всех своих изображениях? Входит ли он туда добровольно или принуждается обрядом? Может ли покидать статую, и если может, как поклоняющийся узнает, присутствует ли он в данный момент? Почему статуи охраняют люди, если в них действительно действует божественная сила? Не менее убедительно Арнобий отвергает общественно-нравственное оправдание изображений, будто видимые боги удерживают народ от преступлений. История показывает, замечает он, что умножение статуй не уничтожило пороков. В этой книге особенно заметна способность автора рассматривать культовую вещь одновременно философски и почти физически: он возвращает сакральный объект к его материальному составу, производству, износу и зависимости от человеческого ухода.

Седьмая книга завершает трактат критикой жертвоприношений и религиозных празднеств. Арнобий последовательно проверяет все возможные объяснения жертвы. Боги не могут питаться мясом и дымом, поскольку зависимость от пищи означала бы смертность. Жертва не может доставлять им чувственное удовольствие, поскольку удовольствие предполагает тело и способность страдать от противоположного состояния. Она не может успокаивать гнев, поскольку гнев несовместим с совершенной природой. Она не может служить взяткой за благодеяние, поскольку превращала бы богов в корыстных торговцев. Особенно сильны страницы против кровавого культа: автор спрашивает, каким образом благие и милосердные существа могут радоваться мычанию животных, потокам крови, трепещущим внутренностям и смерти невинного создания. Даже человек, привыкший употреблять животных в пищу, иногда испытывает сострадание; тем менее вероятно, чтобы божественная благость наслаждалась убийством.

Затем рассматриваются ладан, вино, венки, цветы, утренние и вечерние песнопения, омовения изображений, пиры для богов, лектистернии, праздники сбора винограда, дни рождения божеств, цирковые игры и театральные представления. Каждая церемония, по Арнобию, невольно приписывает небожителям человеческие нужды: их будят, укладывают спать, моют, кормят, развлекают музыкой, танцами и сценами собственных любовных приключений. Центральный положительный вывод книги выражен словами: «Религиозность состоит из настроения и надлежащего представления о богах». Истинной жертвой оказываются не мясо, вино или дым, а мысль о Божестве, соответствующая Его достоинству. Эта формулировка подводит итог всему сочинению: язычество отвергается не прежде всего потому, что использует неправильные обрядовые формы, а потому, что мыслит о божественном недостойным образом. Арнобий фактически утверждает первенство богословской истины и нравственного сознания над ритуальной точностью.

Заключительные главы седьмой книги несколько нарушают естественную завершенность трактата. После сформулированного итога автор возвращается к историческим рассказам о гневе богов: о моровой язве, прекратившейся после повторения игр в честь Юпитера; о прибытии Эскулапа из Эпидавра в образе змеи; о доставлении в Рим Великой Матери в виде камня во время войны с Ганнибалом. Арнобий разбирает эти рассказы как судебные свидетельства, отмечает их внутренние несообразности и предлагает естественные объяснения. Змея остается змеей, камень — камнем, а совпадение перемены обстоятельств с совершением обряда еще не доказывает причинного вмешательства божества. Эти главы важны как ранний образец критического отношения к религиозной историографии, хотя их пространность создает впечатление позднего дополнения. Трактат заканчивается не торжественным исповеданием Христа, а разрушением последних доказательств языческой сакральной истории, что еще раз подтверждает преимущественно полемическую природу замысла.

Богословский облик Арнобия нельзя оценивать однозначно. Его учение о Боге отличается величием, последовательным монотеизмом и бескомпромиссным отрицанием антропоморфизма. Бог нерожден, вечен, един, бестелесен, неизменен, благ и непостижим. Все, что предполагает нужду, страсть, зависимость или телесное наслаждение, исключается из понятия Божества. В этом отношении Арнобий продолжает важнейшую линию раннехристианской апологетики и одновременно использует лучшие достижения античной философской теологии. Его апофатическая молитва принадлежит к наиболее возвышенным страницам латинской патристики. Столь же существенна его уверенность, что естественного знания недостаточно: человек способен признать существование высшего Бога, но нуждается в откровении Христа, чтобы выйти из лабиринта противоречивых предположений. Вера у него не является отказом от разума; она становится разумным доверием к божественному Авторитету в ситуации, когда человеческие системы обнаружили собственную ограниченность.

Христология Арнобия также содержит подлинно христианское ядро. Он неоднократно называет Христа истинным Богом, подчеркивает Его превосходство над судьбой и демонами, добровольность крестной смерти, безгрешность, кротость и универсальность спасительного призыва. Особенно убедителен нравственный портрет Христа как Того, Кто не причинил никому зла, помогал добрым и злым, не отвергал врагов и отнесся к действиям палачей как к детскому неразумию. В то же время богословский язык автора остается неопределенным. Он ничего ясно не говорит о Святой Троице и полностью умалчивает о Святом Духе; почти не использует наименование Христа Сыном Божиим; не объясняет отношения Отца и Сына; описывает воплощение так, будто Божество носило принятого человека или телесный покров. Было бы анахронизмом судить эти выражения по формулам позднейших Вселенских соборов, но уже с точки зрения новозаветного свидетельства заметно, что единство Божества и человечества Христа остается у Арнобия нераскрытым. Его интерес сосредоточен не на тайне Лица Христа, а на доказательстве Его божественной власти.

Еще заметнее пробелы в учении о творении и человеке. Арнобий не может согласовать существование зла с благостью верховного Бога и потому предпочитает признать вопрос непостижимым. Такая сдержанность иногда производит благоприятное впечатление: автор не желает ради видимости ответа объявлять Бога виновником зла. Но отсутствие ясного учения о свободе, грехопадении и различии нравственного и физического зла оставляет его теодицею незавершенной. Он порой говорит так, будто все происходящее должно совершаться с Божьего ведома и воли, однако одновременно стремится удалить от Бога всякую причинную связь с несовершенством мира. Отсюда появляются неопределенные низшие творящие силы, которые не укладываются в последовательную христианскую доктрину творения.

Учение о душе является наиболее уязвимой частью книги. Отрицание врожденной божественности души справедливо направлено против духовной гордости и помогает подчеркнуть благодатный характер бессмертия. Однако признание души телесной, сотворенной не верховным Богом и способной окончательно исчезнуть после мучений входит в противоречие с основным церковным пониманием человека. Еще проблематичнее почти презрительная оценка человеческой природы. Христианская вера действительно разрушает самодовольный антропоцентризм, но она делает это, одновременно утверждая достоинство человека как образа Божия и предмета искупительной любви. У Арнобия первая сторона присутствует с огромной силой, а вторая выражена преимущественно через спасительную деятельность Христа, не будучи укоренена в учении о сотворении. Поэтому его антропология колеблется между христианским смирением и почти мизантропическим унижением человечества. Включенное в издание исследование справедливо подчеркивает, что автор не является богословом в строгом смысле и соединяет церковные убеждения с личными философскими построениями, характерными для человека, еще недавно принадлежавшего языческой интеллектуальной среде.

К сильным сторонам труда прежде всего относится редкое единство личного свидетельства, риторического мастерства и исторической эрудиции. Арнобий знает язычество изнутри и потому замечает его слабости там, где внешний критик увидел бы лишь экзотические обряды. Его вопросы часто разрушают привычные религиозные представления одним точным сопоставлением. Он показывает, что нельзя одновременно называть богов блаженными и представлять их завистливыми, считать бессмертными и рассказывать об их рождении, признавать бестелесными и кормить жертвенным дымом, называть благими и развлекать изображением преступлений. Исключительно плодотворен метод обращения аргумента против обвинителя. Христиан называют безбожниками, но именно христиане мыслят Бога достойно; христиан обвиняют в оскорблении богов, но именно языческие мифы приписывают им пороки; христиан считают легковерными, но философская жизнь также основывается на доверии; христиан объявляют причиной бедствий, но история знает бедствия задолго до Церкви. Благодаря этому апология сохраняет интеллектуальную живость и спустя многие столетия.

Не менее значимо историческое содержание последних пяти книг. Арнобий цитирует или пересказывает десятки произведений, часть которых не сохранилась, сообщает о римских богах, локальных культах, мистериях, формулах посвящения, обрядах, играх и религиозной интерпретации государственных событий. Для специалиста по античной религии его труд незаменим, хотя сведения необходимо отделять от полемической рамки. Литературно произведение отличается мощной энергией, разнообразием интонаций и почти сценической наглядностью. Автор умеет превратить абстрактный спор о природе идола в описание мастерской, где бесформенный материал становится богом под руками ремесленника, или спор о жертве — в картину трепещущего сердца животного. Именно конкретность делает его аргументацию запоминающейся. Научное введение издания также справедливо отмечает, что Арнобий выступает перед образованным языческим обществом «во всеоружии» античной культуры, используя против политеизма собственную литературу и философию оппонентов.

Конструктивная критика должна учитывать, что автор гораздо лучше знает религию, которую оставил, чем веру, которую защищает. Он подробно разбирает генеалогии десятков богов, но почти ничего не говорит о Церкви, крещении, Евхаристии, молитвенной жизни общины, ветхозаветной истории спасения и воскресении плоти. Священное Писание используется редко и не становится организующим основанием мысли. Более того, отношение Арнобия к Ветхому Завету выглядит отчужденным, а замечания о возможных искажениях христианских текстов демонами и злоумышленниками выражены слишком неопределенно. Его доказательства божественности Христа опираются главным образом на чудеса, распространение христианства и стойкость мучеников. Эти аргументы имеют апологетическое значение, но без более глубокого раскрытия личности, учения, смерти и воскресения Христа могут оказаться недостаточными: быстрое распространение само по себе не гарантирует истинности, а сообщение о чуде требует предварительного обоснования достоверности свидетельства.

Порой Арнобий упрощает язычество, выбирая самые уязвимые формы народной мифологии и применяя к символическому повествованию критерии буквальной исторической непротиворечивости. Он знает философские попытки истолкования мифа, но обычно рассматривает их как заведомые уловки. В результате религиозная мысль Платона, поздних платоников или образованных римских теологов предстает менее глубокой, чем была в действительности. Вместе с тем это упрощение нельзя считать простым недобросовестным приемом. Арнобий справедливо замечает, что философская аллегория не отменяла публичного культа, театральных представлений и традиционных преданий. Его оппонентом является не чистая философская система, а реальное соединение метафизики, мифа, государственной церемонии и народного обычая. Слабость возникает там, где автор от критики конкретных противоречий переходит к предположению, что всякий символический язык обязательно является обманом.

Композиционно трактат страдает повторениями и длительными отступлениями. Вторая книга о душе разрастается настолько, что временно заслоняет исходный спор о преследовании христиан. Перечни богов, мифологических вариантов и ритуальных подробностей в третьей — пятой книгах могут утомить неподготовленного читателя. Последние главы седьмой книги выглядят менее органично связанными с уже прозвучавшим итогом. Риторические вопросы, чрезвычайно эффективные в отдельных фрагментах, при постоянном повторении иногда заменяют доказательство эмоциональным давлением. Автор умеет обнаруживать нелепость чужой позиции, но не всегда предлагает достаточно разработанную положительную альтернативу. Его знаменитое признание «мы не знаем» перед тайнами происхождения души, зла или времени пришествия Христа может быть проявлением интеллектуального смирения, однако в некоторых случаях оно обусловлено не непостижимостью вопроса, а недостаточным знакомством с христианским преданием.

Наибольшую пользу книга принесет исследователям патристики, истории ранней Церкви и позднеантичной религии. Для них она ценна как документ переходной эпохи, в котором видно, как образованный язычник переучивается мыслить по-христиански, еще сохраняя категории прежней культуры. Студенты богословия найдут здесь наглядный пример различия между апологетикой и догматикой: человек может блестяще опровергать ложные представления о Боге и одновременно оставаться неуверенным в некоторых основных положениях собственной веры. Пастырям и современным апологетам труд полезен двойным уроком. С одной стороны, Арнобий показывает, насколько плодотворно знать язык, литературу и исходные убеждения собеседника, не требуя от него заранее принять христианские авторитеты. С другой стороны, его пример предупреждает, что критика чужого мировоззрения не заменяет глубокого положительного изложения Евангелия. Специалисты по классической филологии и религиоведению получат обширный материал по культам и мифам, а образованный мирянин сможет увидеть реальную сложность встречи христианства с античным миром, не сводимой ни к простому отказу от культуры, ни к бесконфликтному заимствованию философии.

Использовать «Против язычников» в качестве систематического введения в христианское вероучение было бы ошибкой. Арнобий не церковный учитель масштаба Иринея, Афанасия или Августина и не создатель цельной догматической системы. Его ценность иного рода. Это свидетельство обращения, которое еще не завершилось интеллектуально; книга человека, уже отвернувшегося от идолов, но продолжающего разбираться с наследием прежнего сознания. В ней христианская истина воспринимается прежде всего как освобождение от унизительных представлений о богах, как возвращение разуму способности мыслить о Божестве достойно и как надежда на спасение, даруемое Христом смертному существу. Именно незавершенность делает сочинение исторически драгоценным: читатель наблюдает не готовый результат катехизации, а напряженный процесс перестройки религиозного мышления.

В конечном счете главный вклад Арнобия состоит в утверждении, что вопрос о религии нельзя решить одной древностью обычая, великолепием храма, красотой статуи или точностью церемонии. Религия истинна лишь тогда, когда ее представление о Боге соответствует божественному достоинству и когда она способна нравственно преобразить человека. Язычество, по его приговору, потерпело поражение не потому, что его обряды были недостаточно пышными, а потому, что оно перенесло на небеса человеческую похоть, страх, корысть и насилие. Христианство же убедило Арнобия тем, что явило Бога не нуждающимся в дарах людей, а Самого дарующего жизнь, и Христа не завоевателем, а Спасителем. Его апология не свободна от богословских ошибок, антропологического пессимизма и риторических крайностей, но обладает редкой силой интеллектуальной честности. Автор не скрывает собственного прошлого, не притворяется знающим то, чего не понимает, и не боится довести вопросы до границы человеческого знания. Поэтому «Против язычников» остается не только памятником древней полемики, но и серьезным размышлением о том, что происходит с культурой, когда она перестает различать привычное и истинное, а также о том, каким трудным, противоречивым и вместе с тем освобождающим может быть путь от унаследованной религиозности к сознательной вере.