Арнольд - Судьбы народов

Книга Даниила Арнольда «Судьбы народов» представляет собой обширный евангельский комментарий на книгу пророка Даниила, опубликованный в русском переводе С. С. Романовича Союзом евангельских христиан-баптистов в Республике Беларусь в 2024 году. Перед читателем находится не краткое пособие для популярного чтения, а внушительный труд объемом более пятисот страниц, стремящийся соединить подробную экзегезу, литературный анализ, историческую апологетику, каноническое богословие и пастырское применение. Уже русское название удачно выражает главный нерв авторского замысла: Арнольда интересует не только судьба одного изгнанного пророка или одного народа, но богословский смысл истории как пространства, в котором сменяются царства, возвышаются и падают правители, развертывается противоборство веры и идолопоклонства и постепенно приближается окончательное явление Царства Божьего. История у него не является автономным процессом, управляемым одной лишь человеческой волей, военной силой или экономическими причинами. Она находится под властью Бога Израиля, Который «изменяет времена и лета, низлагает царей и поставляет царей» и направляет ход событий к мессианскому завершению.

Современный богословский контекст комментария определяется столкновением нескольких способов прочтения книги Даниила. С одной стороны, в церковной проповеди первые шесть глав часто превращаются в собрание назидательных рассказов о пищевых запретах, огненной печи и львином рве. Такое чтение не является ложным, но легко делает Даниила преимущественно нравственным героем, а саму книгу — руководством по сохранению личной порядочности во враждебном обществе. С другой стороны, главы 7–12 нередко становятся материалом для спекулятивной эсхатологии, когда символы пророка торопливо привязываются к текущей политике, международным организациям и современным государственным деятелям. Наконец, историко-критическое направление обычно рассматривает значительную часть книги как произведение эпохи Маккавейского восстания, описывающее прошлое в форме якобы предсказанного будущего. Арнольд стремится одновременно противостоять всем этим редукциям. Он не отвергает нравственного примера Даниила, но справедливо замечает: «Даниил действительно прекрасный муж Божий, но Божье откровение еще прекраснее». Он серьезно относится к эсхатологии, но предупреждает против газетного истолкования пророчеств: «Комментатор — это интерпретатор, а не предсказатель». Он взаимодействует с критической наукой, однако сохраняет убеждение в исторической достоверности книги, ее содержательном единстве и реальности сверхъестественного предсказания.

Главная богословская проблема, которую решает Арнольд, может быть сформулирована следующим образом: каким образом Бог остается суверенным Господом истории в эпоху, когда Его народ политически унижен, Иерусалим разрушен, храм осквернен, а мировая власть принадлежит языческим империям? Книга Даниила возникает из кризиса, который способен поколебать само исповедание веры. Победа Вавилона могла восприниматься как поражение Бога Израиля; плен — как опровержение заветных обещаний; долгая череда языческих царств — как доказательство того, что история перешла под власть идолов. Арнольд показывает, что повествование Даниила переворачивает подобное впечатление. Уже первый стих сообщает не просто о военном успехе Навуходоносора, а о том, что Господь предал Иоакима в его руку. Вавилонский царь действует, но последняя причинность принадлежит Богу. Та же перспектива сохраняется на протяжении всей книги: цари принимают решения, народы ведут войны, гонители получают временную власть, но срок каждого царства измерен, предел каждого злодеяния определен и итог истории заранее принадлежит Сыну Человеческому.

Основным методом Арнольда является синхронное литературное прочтение окончательной формы текста. Каждая глава рассматривается не изолированно, а через ее место в композиции всей книги. Автор постоянно выявляет параллели, контрасты, повторяющиеся слова, хиастические структуры, переходы между еврейским и арамейским языками, соотношение публичных событий и частных видений. Такой подход имеет не декоративное, а богословское значение. Структура, по мысли Арнольда, не просто украшает содержание, но сама является способом откровения. Сопоставление огненной печи с львиным рвом, временного унижения Навуходоносора с окончательной гибелью Валтасара, истукана второй главы со зверями седьмой главы позволяет увидеть, что рассказы и видения истолковывают друг друга. К литературному анализу добавляются исторические сведения, филологические наблюдения и сравнение с Бытие, Иезекиилем, Ездрой, Неемией, Евангелиями, посланиями Павла и Откровением Иоанна. В результате возникает каноническая картина, в которой Даниил занимает переходное место между ветхозаветным пророчеством и новозаветной апокалиптикой.

Введение книги Арнольда по объему и значению сопоставимо с самостоятельной монографией. В первом его разделе, названном «Загадочная книга», автор собирает основные вопросы, которые возникают у внимательного читателя Даниила. Почему книга написана на двух языках? Почему Бог непосредственно обращается к языческим царям? Почему история представлена в виде последовательности четырех царств? Как соотносятся простые повествования первой половины и устрашающие образы второй? Почему верные юноши ведут себя последовательно и спокойно, тогда как цари оказываются переменчивыми, вспыльчивыми и зависимыми от льстивых советников? Почему одни видения наполнены чудовищными символами, а последние откровения излагаются почти без образности? Ценность этого раздела состоит в том, что Арнольд не торопится заглушить недоумение готовой схемой. Он учит видеть литературную странность текста и воспринимать трудность не как недостаток откровения, а как приглашение к медленному чтению.

Особенное значение придается двуязычию. Начало и заключительная часть книги написаны по-еврейски, тогда как главы 2:4б–7 изложены по-арамейски, на международном языке древнего Ближнего Востока. Арнольд отвергает представление, будто переход между языками непременно свидетельствует о случайном соединении источников. Для него это продуманная композиционная стратегия. Арамейский центр повествует о Божьем обращении к народам, о царях мира, получающих сны и знамения, о публичных чудесах и всемирной смене империй. Еврейские части сильнее сосредоточены на идентичности избранного народа, Иерусалиме, храме, гонениях и окончательном избавлении Израиля. Такая трактовка не решает всех филологических вопросов, но убедительно показывает, что язык текста связан с его адресатом и тематикой. В этой перспективе Вавилон становится не только местом изгнания, но и миссионным пространством, где Бог Израиля делает Себя известным языческому миру.

Следующий раздел введения посвящен конкурирующим методам толкования. Арнольд начинает с пиетистического подхода и признает его духовную плодотворность: мужество юношей, молитвенная верность Даниила и нравственная стойкость изгнанников действительно предназначены для подражания. Однако изоляция этих историй от пророческой половины разрушает целостность книги. Затем рассматривается эсхатологический подход. Здесь автор высоко оценивает внимание к будущему, но резко выступает против определения дат и отождествления пророческих фигур с постоянно меняющимися политиками. Историко-критическому методу уделяется значительно больше места. Арнольд обсуждает позднюю датировку, арамейский и еврейский языки, греческие заимствования, фигуры Валтасара и Дария Мидянина, последовательность империй и свидетельства кумранских рукописей. Его задача заключается в защите традиционного понимания книги как произведения, укорененного в VI веке до Рождества Христова и содержащего подлинные предсказания. Завершает обзор литературный метод, который Арнольд принимает как основной, не связывая его с отрицанием историчности. Именно здесь лучше всего раскрывается характер всего комментария: его автор одновременно исповедник, апологет и исследователь текста.

В третьем разделе введения анализируются структуры книги. Наиболее убедительным является описание арамейского блока как хиазма. Вторая и седьмая главы представляют четыре земных царства, уничтожаемые и сменяемые вечным Царством Божьим. Третья и шестая рассказывают о чудесном спасении верующих от государственной машины смерти. Четвертая и пятая показывают суд над гордыми правителями, причем Навуходоносор получает временное наказание и возможность восстановления, тогда как Валтасар подвергается окончательному приговору. Такая композиция позволяет увидеть, что глава 7 не начинает совершенно новую книгу, а завершает и истолковывает арамейский цикл. Истукана и зверей следует читать вместе, огненную печь — рядом со львиным рвом, а две царские трапезы и два суда — как противопоставление покаяния и ожесточения. Арнольд также выделяет более широкую «апологетическую» структуру: главы 1–6 описывают публичные действия Бога, доступные наблюдению язычников, тогда как главы 7–12 вводят читателя в тайну будущих страданий, во время которых Божья власть не всегда будет столь зримо проявляться. «Бог не просто открывается язычникам, Он демонстрирует им Свое могущество», — пишет автор о первой половине; вторая половина готовит верующих оставаться верными тогда, когда немедленного избавления не последует.

Четвертый раздел помещает Даниила в широкий библейский замысел. Сравнение с Вавилонской башней особенно плодотворно: в Бытие Бог смешивает языки и рассеивает горделивое человечество, а в книге Даниила Он приходит в тот же символический Вавилон с откровением, понятным народам. Даниил оказывается наследником Иосифа: оба уведены в чужую землю, оба обладают даром истолкования снов, оба возвышаются при языческом дворе, не отказываясь от принадлежности Богу. Однако миссия Даниила сильнее связана с судьбами империй и ожиданием последнего Царства. Сравнение с Иезекиилем помогает увидеть необычность пророка, который не столько провозглашает слово народу на площади, сколько получает видения при дворе и в молитвенном уединении. Сопоставление с Откровением Иоанна позволяет Арнольду построить христологическую перспективу: Даниил видит мессианское завершение издалека, тогда как Иоанн созерцает его после совершившейся смерти и воскресения Христа. Иногда эта схема представлена слишком прямолинейно, но сама попытка прочитать обе книги через событие Голгофы богословски содержательна.

Пятый раздел введения формулирует послание книги. В центре находится не безличная хронология, а Бог, открывающий Себя как всеведущий, спасающий, судящий и верный завету. Рядом с масштабной судьбой народов Арнольд видит судьбу отдельного верующего, живущего в Вавилоне, но не принадлежащего ему. Внешне история становится все мрачнее: благодатные обращения к языческим царям сменяются ожесточением, чудесные избавления — длительным гонением, а публичные исповедания Божьего могущества — богохульством последнего врага. Однако эта направленность не означает пессимизма. «Книга Даниила не фаталистична, она реалистична», — подчеркивает Арнольд. Реализм состоит в признании действительной силы зла и действительной возможности мученичества; надежда — в том, что зло не обладает ни вечностью, ни последним словом. Мессия предстает Царем, Искупителем и небесным Воителем, а потому история не просто прекращается, но достигает справедливого завершения.

Комментарий на первую главу развивает тему вступления во «времена язычников». Арнольд показывает, что падение Иерусалима описано не как превосходство Мардука над Яхве, а как действие самого Господа, предавшего царя и храмовые сосуды в руку Навуходоносора. Далее трижды повторяется мотив Божьего дара: Бог отдает Иоакима, дарует Даниилу благоволение начальника и дает юношам знание и разумение. Благодаря этому глава не позволяет объяснять успех героев лишь природными способностями. Особое внимание уделяется отказу от царской пищи. Арнольд справедливо не превращает этот эпизод в защиту вегетарианства или универсальную диетическую программу. Речь идет о сохранении заветной идентичности и об отказе внутренне раствориться в культуре двора. Даниил не бежит из системы, получает языческое образование и служит царю, но проводит границу там, где приспособление угрожает верности Богу. Глава становится миниатюрой всей книги: внешнее унижение народа сопровождается скрытым Божьим присутствием, испытание ограничено сроком, а верность в малом предваряет публичное свидетельство.

Во второй главе Арнольд разбирает сон Навуходоносора об огромном истукане. Повествовательное вступление с угрозой уничтожить мудрецов показывает не только кризис вавилонской науки, но и хрупкость абсолютной монархии. Царь, претендующий на власть над миром, не способен управлять собственной тревогой и зависит от откровения, которое не может получить придворная элита. Даниил отвечает не самоуверенностью, а молитвой вместе с товарищами. Центром главы автор считает его гимн Богу, Которому принадлежат мудрость и сила и Который изменяет времена и царей. Истукан означает последовательность Вавилона, Мидо-Персии, Греции и четвертого царства, связанного в интерпретации Арнольда с Римом и его будущим эсхатологическим продолжением. Камень, оторвавшийся без содействия рук, понимается как внезапное установление Божьего Царства, а не как постепенная христианизация империй. Сильной стороной разбора является внимание к контрасту между внешне величественным, но внутренне хрупким истуканом и малым камнем, который кажется незначительным, но оказывается единственной вечной реальностью.

Третья глава рассматривается как ответ Навуходоносора на откровение об истукане. Вместо того чтобы принять ограниченность собственного золотого царства, правитель сооружает полностью золотой образ и требует всеобщего поклонения. Арнольд тонко показывает литургический характер государственного насилия: перечисление чиновников, музыкальных инструментов и повторяющихся приказов создает атмосферу организованной, почти механической лояльности. На этом фоне краткий ответ Седраха, Мисаха и Авденаго звучит как разрыв с языком империи. Их вера соединяет уверенность в Божьей способности спасти с отказом требовать спасения как обязательного доказательства Божьей верности. Даже если избавления не последует, они не поклонятся истукану. Четвертая фигура в печи толкуется Арнольдом христологически, как явление предвечного Сына, разделяющего страдание Своих людей. Такое прочтение соответствует традиции христианской экзегезы, хотя не является единственно возможным грамматическим выводом. Главный акцент, однако, поставлен верно: чудо состоит не только в сохранении жизни, но в присутствии Бога внутри испытания.

Четвертая глава посвящена унижению Навуходоносора и представляет собой царское свидетельство о Божьем суде и милости. Сон о великом дереве раскрывает двойственность имперской власти: дерево дает тень и пищу множеству существ, но его высота превращается в образ гордыни. Даниил не наслаждается объявленным судом и советует царю разорвать связь с грехом, проявляя праведность и милость к угнетенным. Тем самым пророческое толкование получает этическое содержание. Безумие Навуходоносора Арнольд понимает как богословски соответствующее его самовозвышению: человек, желающий стать более чем человеком, опускается ниже человеческого состояния и уподобляется зверю. Восстановление начинается, когда царь поднимает глаза к небу и признает власть Всевышнего. Комментатор склонен видеть в заключительной хвале подлинное обращение. Доказать внутреннюю полноту этого обращения по тексту трудно, но контраст с Валтасаром делает мысль Арнольда убедительной: временный суд оказывается милостью, когда приводит гордого к признанию Бога.

Пятая глава переносит читателя к последней ночи Вавилонского царства. Валтасар сознательно оскверняет храмовые сосуды, соединяя политическую беспечность, религиозное святотатство и пиршественную самоуверенность. Арнольд связывает этот эпизод с первой главой: сосуды, некогда перенесенные в дом вавилонского бога, снова появляются в момент окончательного суда над Вавилоном. Пишущая рука превращает праздничный зал в судебную палату, а слова «исчислен», «взвешен», «разделен» показывают, что человеческая власть уже оценена небесным Судьей. Особенно важна речь Даниила, напоминающего Валтасару историю Навуходоносора. Последний царь погибает не от недостатка откровения, а от сознательного отказа извлечь урок из известного ему прошлого. Если в четвертой главе наказание приводит к смирению, то здесь приговор исполняется «в ту же ночь». Арнольд убедительно показывает предел долготерпения, хотя его психологическая характеристика Валтасара как воплощения материализма временами идет дальше непосредственных данных повествования.

Шестая глава образует литературную параллель с рассказом об огненной печи. На этот раз верность испытывается не требованием совершить идолопоклонство, а запретом молитвы. Арнольд обращает внимание на спокойствие Даниила и лихорадочную активность всех остальных персонажей. Завистливые чиновники плетут заговор, Дарий поспешно подписывает закон, затем безуспешно ищет способ спасти пророка и проводит бессонную ночь, тогда как Даниил продолжает обычный молитвенный ритм. Его окна, обращенные к Иерусалиму, свидетельствуют, что служение при персидском дворе не вытеснило надежду завета. Ирония главы заключается в противопоставлении якобы неизменного закона мидян и персов живому слову Бога: царский указ оказывается ловушкой даже для подписавшего его монарха, тогда как Божья воля действительно исполняется. Арнольд проводит осторожные параллели между Даниилом и Христом: невиновный праведник предан из зависти, вход закрыт камнем и запечатан, а на рассвете обнаруживается победа над смертью. Эти соответствия плодотворны как каноническая типология, хотя не должны стирать самостоятельный смысл ветхозаветного рассказа.

Седьмая глава становится поворотным пунктом комментария. Повествовательная камера переносится с земного двора в видение ночи, где из моря выходят четыре зверя. Арнольд показывает, что это не просто повторение второй главы, а разоблачение внутренней природы тех же империй. То, что Навуходоносору было показано как великолепная человеческая статуя, Даниил видит как последовательность хищных и противоестественных животных. Империя обладает блеском в глазах властителя и звериностью в глазах неба. Центром видения является не четвертый зверь и даже не малый рог, а заседание небесного суда, престол Ветхого днями и приход подобного Сыну Человеческому. Арнольд последовательно истолковывает Сына Человеческого как мессианскую личность, получающую вечную власть над всеми народами. Малый рог связывается с будущим антихристом, который преследует святых в течение определенного срока. Автор подчеркивает, что святые получают царство не благодаря успешному политическому восстанию: оно передается им судом свыше. Победа принадлежит не более сильному земному зверю, а небесному Человеку.

Восьмая глава конкретизирует видение царств посредством образов овна и козла. Поскольку Мидо-Персия и Греция названы прямо, символизм становится прозрачнее, а внимание сосредоточивается на нападении малого рога на святилище, жертву и народ святых. Арнольд видит здесь не столько окончательное истолкование событий при Антиохе IV Епифане, сколько описание будущего антихриста. Он считает, что указания на «последнее время», восстание против Вождя воинства и продолжительность в 2300 дней не позволяют ограничить пророчество II веком до Рождества Христова. Два кратких обещания — святилище будет очищено, а враг сокрушен «не рукою» — становятся лучами надежды внутри мрачного видения. Сильной стороной главы является связь религиозного преследования с притязанием политической власти занять Божье место. Однако почти полное исключение Антиоха из основного референтного поля заметно сужает историческую многослойность текста. Даже при футуристическом прочтении Антиох мог бы быть осмыслен как ближайшее воплощение и тип последнего гонителя, а не только как ошибочная альтернатива ему.

Девятая глава начинается не с нового символического зрелища, а с чтения пророчества Иеремии и продолжительной покаянной молитвы. Арнольд справедливо подчеркивает, что уверенность в исполнении обещания не делает молитву ненужной. Напротив, пророчество побуждает Даниила ходатайствовать. Он исповедует грехи народа, используя местоимение «мы», хотя повествование не обвиняет его в идолопоклонстве или отступничестве. Это важная экклезиологическая черта: праведник не отгораживается от виновного сообщества, а предстает перед Богом внутри его общей истории. Просьба основана не на достоинстве Израиля, а на Божьей милости и славе Его имени. Ответ Гавриила расширяет семьдесят лет Иеремии до семидесяти седмин, показывая, что физическое возвращение из плена еще не является окончательным искуплением. Восстановление города должно сопровождаться решением проблемы греха, явлением Мессии и установлением вечной праведности.

В толковании семидесяти седмин Арнольд занимает последовательную футуристическую позицию. Первые шестьдесят девять седмин он связывает с периодом, ведущим от разрешения Артаксеркса Неемии восстановить Иерусалим к первому пришествию Христа, причем подробно рассматривает расчет 173 880 дней от 444 года до Рождества Христова до торжественного входа Иисуса в Иерусалим. После смерти Мессии и разрушения города помещается неопределенный промежуток времени, а семидесятая седмина переносится к концу истории. Ее первая половина связана с договором последнего правителя, середина — с прекращением жертв и мерзостью запустения, вторая половина — с трехлетним с половиной гонением. Достоинство разбора состоит в честном изложении амилленаристских, реформационных и диспенсационалистских вариантов и в признании роли исходных богословских предпосылок. Вместе с тем избранная хронологическая модель подается с большей точностью, чем допускают спорные даты указа Артаксеркса, календарные пересчеты и синтаксис текста. Особенно уязвимым остается разрыв между шестьдесят девятой и семидесятой седминами: он возможен в рамках предложенной системы, но не назван в тексте столь явно, как предполагает комментарий.

Главы 10–12 Арнольд рассматривает как единое заключительное видение, искусственно разделенное поздней главной нумерацией. Десятая глава служит небесным прологом, одиннадцатая описывает земные войны, а двенадцатая возвращает к небесной перспективе, воскресению и уделу Даниила. Муж в льняной одежде понимается как славное явление Мессии. Его присутствие одновременно сокрушает пророка и укрепляет его: Даниил теряет силы, затем последовательно поднимается на руки и колени, на ноги и наконец получает способность слушать. Арнольд видит здесь соединение трансцендентности и близости Бога. Откровение о князьях Персии и Греции вводит духовное измерение международных конфликтов. За политическими изменениями стоят невидимые противостояния, однако текст не дает оснований для страха перед равновесием равных сил: небесный Посланник и Михаил действуют в пределах Божьего господства. Гипотеза Арнольда о связи князя Персии с Камбисом и его предполагаемым соправительством интересна, но остается весьма условной исторической реконструкцией.

Одиннадцатая глава истолковывается как последовательная хроника противоборства Персии, Греции, царей севера и юга. Арнольд подробно соотносит первые стихи с походами персидских правителей, Александром Македонским и распадом его державы, а затем прослеживает династические браки, войны Птолемеев и Селевкидов и деятельность Антиоха III. В его прочтении перелом наступает приблизительно в 11:20–21: дальнейшее описание относится не к Антиоху IV, как полагает большинство исторических и немало консервативных толкователей, а непосредственно к будущему антихристу. «Презренный» правитель получает власть интригой, нарушает договоры, оскверняет святыню, преследует верных, возвеличивается выше всякого бога и в конце располагает шатры возле святой горы, где погибает без человеческой помощи. Арнольд приводит немало расхождений между стихами 21–45 и известной биографией Антиоха IV, и некоторые из них действительно требуют ответа. Тем не менее утверждение, что Антиох Епифан вообще не упоминается в книге Даниила, является одной из самых спорных особенностей комментария. Более естественным представляется типологическое чтение, при котором исторический гонитель и окончательный противник не исключают, а наслаиваются друг на друга.

Двенадцатая глава переносит внимание с войн царей на судьбу святых. Михаил восстает на защиту народа, наступает беспримерное время скорби, но за ним следует воскресение: одни пробуждаются для вечной жизни, другие — для вечного посрамления. Арнольд справедливо подчеркивает исключительную значимость этого текста для ветхозаветного учения о телесном воскресении. Мудрые сияют не потому, что сумели уклониться от истории, а потому, что сохранили верность и наставили многих в правде. Запечатание книги понимается не как ее абсолютная недоступность, а как сохранение откровения до времени, когда события сделают его яснее. В заключительном расчете 1260, 1290 и 1335 дней автор настаивает на буквальном значении чисел. После 1260 дней основного гонения он предполагает еще тридцать дней очищения Израиля, а последующие сорок пять дней связывает с судом над народами перед Тысячелетним царством. Его математическое объяснение числа сорок пять как символа совершенного суда выглядит особенно спекулятивно: число не названо в тексте, а получается вычитанием и затем нагружается сложной символикой. Однако пастырский смысл заключения не зависит от этой схемы. Даниилу не открыты все детали, но ему дано обещание покоя, воскресения и собственного удела в конце дней.

Характерной чертой всего комментария является соединение макроистории и личного ученичества. Арнольд не позволяет читателю спрятаться от практического воздействия текста за дискуссией о датировках и царствах. Даниил и его друзья живут внутри языческой администрации, владеют ее языком, принимают образование и исполняют общественные обязанности, но не позволяют империи определить свою последнюю идентичность. Они не изображены ни революционерами, стремящимися немедленно свергнуть власть, ни приспособленцами, готовыми ради карьеры признать ее абсолютные притязания. Особенно актуальна мысль, что верность обнаруживается не только в героическом мученичестве, но и в десятилетиях честного служения, молитвенной дисциплины и отказа участвовать в культе власти. Поэтому книга способна принести существенную пользу пастырям и проповедникам, которым необходимо связать известные повествования с общей эсхатологической перспективой, не сводя их к детским нравоучениям.

Студентам богословия труд Арнольда будет полезен как пример последовательного конфессионального комментария, активно взаимодействующего с научной литературой. Он знакомит с вопросами языка, жанра, композиции, датировки, истории древних империй и рецепции Даниила в Новом Завете. Особенно ценна демонстрация того, как литературная структура влияет на экзегезу. Мирянам, готовым к обстоятельному чтению, книга поможет преодолеть страх перед апокалиптическими главами и увидеть за символами не каталог загадок, а богословие Божьей власти, ограниченности зла и надежды воскресения. Для верующих, живущих в секулярной или идеологически давящей среде, Даниил Арнольда становится школой «изгнаннической» верности. Специалистам по истории Церкви книга менее полезна, поскольку ее центр находится в библейской экзегезе, но она представляет интерес как свидетельство современной консервативной евангельской эсхатологии и ее полемики с критическим и амилленаристским прочтением.

Сильнейшая сторона труда — внимание к единству книги Даниила. Арнольд не рассматривает повествования и видения как два слабо связанных собрания. Он показывает, как истории о царях готовят язык последующих пророчеств, а видения раскрывают глубинный смысл историй. Навуходоносор, временно становящийся звероподобным, предвосхищает звериные империи; Божье присутствие в печи и со львами становится основанием надежды во время будущего гонения; падение Вавилона демонстрирует, что даже всемирное царство может исчезнуть за одну ночь; молитва Даниила соединяет пророчество с заветным покаянием. Такое прочтение возвращает книге внутреннюю драматургию. Читатель видит не последовательность независимых эпизодов, а постепенный переход от видимого избавления к вере среди отсроченного избавления, от обращения отдельных царей к окончательному восстанию царств, от временного служения при дворе к вечному владычеству Сына Человеческого.

Другим достоинством является богословие суверенности, не уничтожающее человеческую ответственность. Бог устанавливает сроки и границы, но цари остаются виновными в гордости, а верующие призваны принимать решения. Валтасар осужден потому, что знал историю Навуходоносора и не смирил сердца; Даниил молится потому, что воспринимает обещание серьезно; юноши отказываются поклониться, не превращая Божий промысл в оправдание пассивности. Арнольд также хорошо удерживает единство суда и благодати. Бог открывается Навуходоносору несколько раз, прежде чем унизить его; приговор становится средством восстановления. Но милость не означает бесконечного отсутствия суда: история Валтасара показывает, что сознательное презрение к полученному свету имеет предел. Благодаря этому суверенность не превращается в холодный детерминизм. Бог книги Даниила не просто управляет механизмом истории, а обращается, предупреждает, спасает, терпит и наконец восстанавливает справедливость.

Высокой оценки заслуживает и пастырская трезвость автора в отношении популярной эсхатологии. Несмотря на собственную подробную футуристическую систему, он неоднократно отказывается превращать комментарий в календарь конца света и справедливо напоминает об ограниченности толкователя. Его критика постоянного переименования «северного царя», «десяти рогов» или антихриста в соответствии с очередным политическим кризисом сохраняет актуальность. Не менее важно, что Арнольд не обещает верующим обязательного избавления от страданий. Бог может вывести из печи и закрыть пасти львам, но последующие видения показывают святых, преданных в руки гонителя. Вера определяется не тем, что чудо непременно произойдет сейчас, а тем, что Божий окончательный приговор неотменим. Именно здесь комментарий достигает своей зрелой пастырской ноты: надежда основана не на оптимистическом прогнозе земной политики, а на воскресении и Царстве.

Вместе с тем фундаментальная слабость труда состоит в напряжении между заявленным литературным методом и заранее принятой эсхатологической системой. Арнольд хочет позволить структуре текста определять выводы, но в ключевых местах именно футуристическая премилленаристская схема решает, какие исторические соответствия допустимы. Продолжение четвертого царства до последнего времени, резкий перенос семидесятой седмины в будущее, исключение Антиоха IV из восьмой и одиннадцатой глав, буквальные периоды скорби и отдельный сорокапятидневный суд образуют согласованную систему, однако не все ее элементы одинаково ясно следуют из книги Даниила. Иногда комментарий верно обнаруживает неоднозначность альтернативных толкований, но затем описывает собственную реконструкцию почти как неизбежный результат грамматики. Было бы продуктивнее яснее различать то, что текст утверждает непосредственно, то, что вероятно в рамках канонической типологии, и то, что вытекает из более широкой диспенсационалистской модели.

Историко-критическая дискуссия также нуждается в большей дифференциации. Арнольд приводит значительный материал в защиту ранней датировки и показывает, что некоторые старые аргументы против историчности Даниила были ослаблены археологическими находками и лучшим знанием Вавилона. Это серьезное достоинство. Однако критический подход временами описывается прежде всего как следствие неверия в возможность пророчества. Для части исследователей такое объяснение справедливо, но историко-критическая аргументация не сводится к философскому натурализму. Вопросы языковой датировки, жанра, исторической последовательности и редакционной истории могут задаваться и верующими учеными. Более внимательное различение методологии, мировоззренческой предпосылки и конкретного экзегетического вывода усилило бы апологетику автора. Полемика убеждает лучше всего там, где она признает интеллектуальную силу оппонента и отвечает на его лучшую, а не наиболее радикальную формулировку.

Христологическое чтение Арнольда вдохновляет, но порой становится чрезмерно уверенным. Фигура в печи, Ангел, закрывающий пасти львов, Сын Человеческий, Мессия девятой главы и Муж в льняной одежде собираются в единую картину предвечного Христа. В каноническом богословии такое соединение возможно и духовно плодотворно, особенно с учетом новозаветного самообозначения Иисуса как Сына Человеческого. Но не каждая небесная фигура книги должна быть непосредственно отождествлена со Вторым Лицом Троицы. Иногда текст допускает ангельского посредника, не позволяя установить его личность. Подобным образом параллели Даниила во львином рве со смертью и воскресением Христа следует называть типологическими созвучиями, а не скрытым буквальным предсказанием всех евангельских деталей. Более строгая граница между историко-грамматическим смыслом и последующим каноническим прочтением сделала бы христологию комментария не беднее, а убедительнее.

Некоторые частные реконструкции выглядят избыточно точными. К ним относятся предполагаемое соправительство Камбиса, расчеты календаря семидесяти седмин, отождествление дополнительных тридцати дней с обращением остатка Израиля и следующих сорока пяти — с судом над народами, а также символическое объяснение числа сорок пять как совершенного числа триединого суда. В таких местах Арнольд приближается к тому типу детализированной эсхатологии, против которого сам предостерегает. Его принцип «комментатор — интерпретатор, а не предсказатель» следовало бы применять и к собственной системе с большей последовательностью. Пророческое слово иногда намеренно очерчивает порядок событий, не удовлетворяя любопытства относительно каждой паузы. Неспособность Даниила полностью понять услышанное является не временным недостатком, который обязан устранить современный исследователь, а частью богословия книги: человек получает достаточно света для верности, но не становится распорядителем Божьих тайн.

Определенную трудность представляет и резкое различение Израиля и народов, лежащее в основе объяснения языковых частей. Наблюдение о международной направленности арамейского блока и израильской сосредоточенности еврейских глав чрезвычайно полезно. Однако из него не обязательно следует столь жесткое разделение будущих программ Израиля и Церкви, какое предполагается в некоторых эсхатологических выводах Арнольда. Новый Завет одновременно сохраняет значение Израиля, провозглашает включение язычников в народ Божий и применяет образы Даниила к Церкви, свидетельствующей среди народов. Комментарий выиграл бы от более развернутого обсуждения этого экклезиологического вопроса. Для читателей реформатской, лютеранской, православной или католической традиции заявление, что «история народов имеет свою развязку в Иерусалиме, городе, избранном Богом в качестве столицы Мессианского царства», будет не очевидным итогом текста, а конфессионально обусловленным тезисом, требующим дополнительного обоснования.

Литературно книга иногда страдает от повторов. Арнольд неоднократно возвращается к одним и тем же параллелям, структурам, временным периодам и характеристикам царей. Для учебного комментария повторение может быть полезным, поскольку позволяет читать главы отдельно, однако при последовательном чтении оно утяжеляет движение мысли. Некоторые моральные применения также можно было бы сформулировать короче, особенно там, где наблюдение над поведением героя постепенно превращается в психологическую реконструкцию его мотивов. В то же время эта пространность является оборотной стороной достоинства: автор не бросает читателя перед сложным текстом, а терпеливо проводит его через варианты, исторические сведения и внутренние связи. Поэтому книга требует не беглого просмотра, а дисциплинированного чтения с открытой Библией.

Итоговая оценка «Судеб народов» должна быть высокой, хотя и не безоговорочной. Это серьезный, целостный и духовно заинтересованный комментарий, который помогает заново увидеть книгу Даниила как единое богословское произведение. Арнольд убедительно раскрывает противопоставление звериной власти империй и человеческого владычества Мессии, показывает миссионное значение изгнания, связывает молитву с пророчеством, а личную верность — с надеждой воскресения. Его сильнейшие страницы посвящены не вычислениям, а характеру Бога: Он открывает тайны, смиряет гордых, хранит верных, слышит молитву с первого дня и ограничивает срок насилия. Спорные футуристические построения читатель должен проверять самостоятельно, сравнивая их с альтернативными толкованиями и не принимая систематическую стройность за доказательство каждой детали. Но даже там, где с Арнольдом трудно согласиться, он заставляет внимательнее читать текст и яснее формулировать собственную позицию. Главный вклад книги состоит в возвращении эсхатологии к поклонению и верности: судьбы народов решаются не в кабинетах царей, а перед престолом Ветхого дня; история достигает цели не в очередной победе империи, а в явлении Сына Человеческого; а последним словом, обращенным к истощенному пророку и страдающему народу, становится обещание покоя, воскресения и наследия в конце дней.