Арранц - Избранные сочинения по литургике - 5 томов

Пятитомное собрание «Избранных сочинений по литургике» Михаила Арранца представляет собой не обычную монографию, последовательно развивающую одну заранее сформулированную концепцию, а итог многолетней исследовательской программы, в которой текстология, история богослужения, сравнительное изучение обрядов и богословское прочтение литургической традиции соединены в единое целое. Первые четыре тома вышли в Риме и Москве в 2003 году, пятый, обобщающий, — в 2006 году, однако возникновение этого труда относится к значительно более раннему времени. Как сообщает редакционная коллегия, его основой стали курсы, прочитанные Арранцем в Ленинградской духовной академии в 1978–1979 годах: «История Типикона», «Историческое развитие Божественной литургии» и «Исторические заметки о чинопоследованиях Таинств по рукописям Греческого Евхология». Позднее эти учебные «опыты» перерабатывались в самостоятельные исследования о Евхаристии, Крещении, Покаянии, Елеосвящении, Священстве и Браке, а затем были собраны в многотомное издание. Поэтому перед читателем не просто книжный памятник начала XXI века, но плод более чем четвертьвековой работы, выросшей на пересечении русской дореволюционной литургической науки, академической традиции Ленинградской духовной академии и рукописных исследований Папского восточного института. Редакторы справедливо называют этот труд «подвижническим», указывая на колоссальный объем привлеченного материала, скрупулезное сличение рукописей и редкую осведомленность автора в истории каждого отдельного последования.

Главная проблема, которую решает Арранц, состоит в разрыве между современным восприятием православных таинств и реальной историей их литургических форм. Человек, знакомый с нынешним Требником, естественно предполагает, что известные ему последования существовали приблизительно в том же виде с глубокой древности, что семь таинств всегда образовывали четко определенную и одинаково осознаваемую систему, а различия между рукописями являются несущественными переписческими отклонениями. Арранц показывает, что действительность была гораздо сложнее. Одни чины, прежде всего Крещение, Муропомазание, Евхаристия и основные хиротонии, обнаруживают высокую степень устойчивости; другие, такие как частная Исповедь, Соборование, многие разрешительные молитвы и монашеский постриг, прошли продолжительный путь становления и нередко приобрели современный вид лишь в поздних рукописях и печатных книгах. Даже само слово «таинство» в ранних евхологиях употреблялось не так систематически, как в поздней догматической литературе: преимущественно оно обозначало Святые Дары, тогда как Крещение, Рукоположение, Брак и другие священнодействия могли называться просто «чинами». Автор намеренно отделяет историческое свидетельство рукописи от позднейшего богословского определения. Он предупреждает: «мы просим наших читателей считать наши работы только как исторические опыты, открывающие дорогу к дальнейшему толкованию». Эта оговорка чрезвычайно важна: Арранц не отрицает догматического учения Церкви, но требует, чтобы богословие не подменяло историю и не заставляло древние тексты говорить языком более поздней схоластической систематизации.

Метод автора последовательно археографичен. Он реконструирует богослужебную практику не по поздним толкованиям и не по современным изданиям, а посредством сопоставления конкретных греческих и славянских кодексов. Среди важнейших источников постоянно фигурируют Евхологий Барберини 336, Евхологий Виссариона из Гроттаферраты, Евхологий Стратигия 1027 года, Афинский Евхологий 662, греческие синайские рукописи, Синайский славянский глаголический Евхологий, Требник митрополита Киприана, Московский Потребник патриарха Филарета и киевские требники Петра Могилы. Текст молитвы обычно приводится по-гречески, сопровождается русским переводом, указанием разночтений и историческим комментарием. Арранц не скрывает ограниченности такой реконструкции и пишет, что не претендует «исчерпать весь существующий материал», а стремится прежде всего исследовать византийский период, от которого зависела древнерусская практика. Особенно выразительно его признание, что «литургические рукописи — это наследство от людей, которые молились по ним». Для него кодекс не мертвый объект филологии, а свидетельство церковной молитвы, требующее одновременно точности, смирения и любви. Именно поэтому сличение вариантов у Арранца не сводится к установлению абстрактного «первоначального текста»: варианты позволяют увидеть, как общины понимали чин, какие элементы добавляли, что опускали и какие богословские акценты постепенно переносили.

Первый том, «Таинства Византийского Евхология», содержит четыре крупных исследования: Евхаристию, Крещение и Муропомазание, Рукоположение и Бракосочетание. Его открывает труд «В Мое воспоминание. Евхаристия Востока и Запада». Арранц начинает не с уже сформировавшейся литургии Иоанна Златоуста, а с происхождения самой евхаристической молитвы. Сначала рассматриваются новозаветные свидетельства, затем еврейские берахот, их структура и устойчивые темы — творение, благодарение, воспоминание благодеяний Божиих, прошение и эсхатологическое ожидание. После этого автор переходит к древнейшим христианским анафорам: «Дидахе», «Апостольскому преданию», «Завещанию Господа» и раннему слою анафоры Аддая и Мария. Третья часть посвящена классическим литургическим семьям: александрийской, римской, месопотамской, антиохийско-иерусалимской и византийской. Здесь особенно наглядно проявляется сравнительный метод Арранца: он не стремится вывести все анафоры из одного текста, но обнаруживает общий молитвенный строй, в котором благодарение за творение переходит в благодарение за спасение, анамнесис — в приношение, а приношение — в эпиклезу и ходатайства. Заключительные разделы рассматривают внеанафорные элементы литургии, входы, чтения, песнопения, подготовление Даров, причащение и завершение службы. Приложения содержат новозаветные тексты, еврейские молитвы, невизантийские анафоры, а также полные тексты литургий Василия Великого, Иоанна Златоуста и Преждеосвященных Даров.

Богословское значение евхаристической части шире ее формально исторической задачи. Арранц показывает, что спор о том, какой отдельный момент «совершает» Евхаристию, недостаточен для понимания древней молитвы. Анафора представляет собой единое движение церковного благодарения: Церковь вспоминает домостроительство Христово, приносит Богу полученные от Него дары, призывает Святого Духа и входит через причащение в реальность Воскресения. Особое внимание автор уделяет тому, что действие эпиклезы направлено не только на Дары, но и на общину: ниспослание Духа должно соединить причащающихся во Христе и исполнить их Духом. Тем самым сакраментальный реализм не отделяется от экклезиологии. Евхаристия существует не ради изолированного освящения вещества, а ради становления Церкви Телом Христовым. В завершении пятого тома Арранц еще определеннее сформулирует эту мысль: принимающий причащение лично усваивает совершенное в алтаре, тогда как «христианин, который не причащается, не делает этот последний решительный шаг» к Воскресшему Христу. Подобный акцент способен вызвать вопросы относительно пастырских обстоятельств редкого причащения, однако он точно передает евхаристическую логику автора: литургия достигает своего исполнения не в созерцании священнодействия, а в участии в Трапезе Царства.

Следующая часть первого тома, «Родиться свыше», прослеживает формирование единого комплекса Оглашения, Крещения и Муропомазания. Сначала исследуются апостольские и святоотеческие каноны, затем различные формы принятия взрослых: оглашение некрещеных, возвращение отступников, принятие еретиков и инославных. Арранц различает первое оглашение, делавшее человека членом катехумената, и более непосредственное предкрещальное приготовление «просвещаемых». Он рассматривает молитвы над младенцами, чин наречения, сороковой день, патриарший обряд отречения от сатаны и сочетания Христу, освящение воды и елея, приготовление мира, предкрещальное помазание, погружение и послекрещальное запечатление. Особую ценность имеет его внимание к первоначальному единству Крещения и Муропомазания. Позднейшее догматическое различение двух таинств не отменяет того факта, что литургически они образовывали одно последование, завершавшееся Евхаристией. Арранц сравнивает традиции, в которых помазание предшествует омовению, следует за ним или отсутствует, и показывает, что древняя Церковь могла выражать дар Духа через воду, возложение рук, помазание либо сочетание этих действий. Поэтому историческое многообразие не означает отсутствия веры в действие Духа; напротив, оно свидетельствует, что богословское содержание древнее его окончательной ритуальной фиксации.

Большое место в этой части занимает вопрос о приеме еретиков и западных христиан. Арранц не пытается решить современную каноническую проблему прямым обращением к одному древнему правилу, но показывает историческую изменчивость практики. Одни группы принимались через крещение, другие через миропомазание, исповедание веры или покаяние. Решающее значение имело не отвлеченное противопоставление «строгости» и «икономии», а признание или непризнание конкретного крещения истинным. Автор обращает внимание на буквальное значение греческого слова baptisma как погружения, на термин «просвещение» и на славянское слово «крещение», связанное с принятием Креста. Его выводы не всегда бесспорны, но методологически полезны: современная практика не может быть механически выведена из одного эпизода или одной редакции Евхология. Приложения, включающие материал Московского Потребника 1623 года и Требника XIX века, позволяют увидеть, как византийское наследие переосмысливалось в Русской церкви и как полемическая ситуация влияла на чин приема инославных. Арранц тем самым демонстрирует, что литургическая книга одновременно сохраняет Предание и отражает конкретные конфессиональные тревоги своей эпохи.

Третья часть первого тома объединена темой «Отцовства по духу и по плоти» и сопоставляет Священство с Браком. Исследование Рукоположения начинается с предвизантийских памятников, после чего автор устанавливает общую структуру византийских хиротоний. В древних евхологиях чины расположены в «нисходящем порядке»: сначала хиротония епископа как источника других поставлений, затем пресвитера, диакона, диакониссы, иподиакона, чтеца и певца. Арранц видит в таком порядке не только иерархическую логику, но и библейскую последовательность: Христос сначала избирает и посылает апостолов, а затем поручает им крестить народы. Автор подробно сопоставляет молитвы, рубрики, провозглашения и порядок причащения рукополагаемых, рассматривает древний чин епископской хиротонии, русские формы избрания и исповедания веры, поздние греческие редакции, поставление игумена, архимандрита и протопресвитера. Важным результатом является обнаружение устойчивого ядра хиротонии — возложение руки, молитва о ниспослании благодати и включение поставляемого в евхаристическое служение. Священство определяется не столько набором юридических полномочий, сколько местом внутри евхаристического тела Церкви. Даже различие степеней раскрывается через совершаемое ими служение у престола и особый порядок принятия Святых Даров.

Рассмотрение Бракосочетания построено вокруг исторического соотношения Обручения, Венчания и Евхаристии. В ранней практике церковное благословение не заменяло всех гражданских и семейных действий, посредством которых заключался брак. Обручение имело самостоятельное юридическое значение, а венчание долгое время сохраняло связь с императорским и аристократическим церемониалом. Постепенно, особенно с XI века, Венчание становится главным церковным подтверждением полноты брачного союза, тогда как Обручение превращается в предварительную часть. Арранц внимательно исследует молитвы, передачу рук, венцы, общую чашу и причащение новобрачных. Для древнего чина Евхаристия была не внешним дополнением, а откровением эсхатологического смысла супружества: естественное продолжение человеческой жизни включалось в жизнь Царства. Позднее, когда венчание отделилось от литургии, общая чаша стала напоминанием о первоначальном причащении. Наиболее провокационен вывод автора, что многие современные объяснения брачного чина сформировались под влиянием поздней семисакраментальной системы и не всегда согласуются с ритуалом VIII–XI веков. Он не отрицает таинственности брака, но показывает, что исторический путь к его строгому включению в каталог семи таинств был продолжительным, а западная и восточная систематизации взаимно влияли друг на друга.

Второй том, «Таинства Византийской Традиции», обращен к тем последованиям, которые значительно сильнее изменялись в ходе истории. Его первая большая часть, «Путь покаяния», начинается с древней церковной дисциплины. Арранц рассматривает публичное покаяние, канонические степени плачущих, слушающих, припадающих и стоящих, продолжительность епитимий и роль епископа в возвращении кающегося к Евхаристии. Затем исследование переходит к монашеской исповеди, связанной с Протоканонарием Иоанна и Девтероканонарием монаха Василия. Здесь особенно ярко видна разница между сакраментальным разрешением и духовным открытием помыслов. Исповедь могла совершаться перед нерукоположенным монахом, поскольку ее целью было наставление и назначение духовного врачевства, тогда как окончательное примирение с евхаристическим собранием принадлежало церковной власти. После этого Арранц классифицирует покаянные, исповедальные и разрешительные молитвы, выделяя несколько текстовых семейств, и сопоставляет древние иерейские последования, синайскую славянскую практику, монашеские вопросники и поздние печатные чины. Логика книги ведет от публично-канонического покаяния через монашеское духовничество к современной индивидуальной исповеди перед священником.

Одним из наиболее значительных выводов этого исследования является отсутствие простой прямой линии от апостольского времени к современному Требнику. Нынешний чин Исповеди представляет собой результат соединения разных традиций: канонической, монашеской, иерейской, южноиталийской, киевской и московской. Арранц показывает, как отдельный поздний текст мог приобрести общецерковный авторитет благодаря публикации у Жака Гоара и последующим венецианским изданиям. Его иронически точная фраза — «официальным последованием Греческой Церкви… стало последование, случайно попавшее в руки Гоара» — выявляет один из центральных механизмов литургической истории: печатная книга не просто фиксирует универсальную традицию, но иногда сама производит единообразие, возводя локальный вариант в нормативную форму. Аналогичный процесс прослеживается в Русской церкви, где древний пространный чин Московского Потребника постепенно уступает место редакции, испытавшей влияние Требника Петра Могилы. Этот анализ особенно важен для богословского понимания Предания. Предание не равно неизменности каждой рубрики; оно существует как непрерывность церковной веры, проходящая через исторически изменчивые тексты и пастырские формы.

Вторая половина тома объединена образом исцеления души и тела. Арранц исходит из новозаветного различения духа, души и тела и соотносит с ним три группы церковных врачевств. Покаяние исцеляет дух, заклинания и разрешительные молитвы направлены на душевные страдания, внешние бедствия и состояния, воспринимавшиеся как демоническое угнетение, а Елеосвящение служит исцелению телесному, не исключая прощения грехов. Автор последовательно публикует молитвы над больными, тексты против различных недугов, экзорцизмы, молитвы над водой, елеем и вином, греческие, южнославянские, киевские и московские редакции. Затем прослеживается формирование Соборования: от отдельных молитв и помазания, соединенного с Евхаристией, к пространному последованию с несколькими пресвитерами, семью чтениями и семью помазаниями. Арранц не романтизирует древность и не объявляет позднюю форму искажением; его задача состоит в том, чтобы показать, из каких элементов она сложилась. Однако сама историческая картина заставляет отказаться от представления, будто число священников, чтений и помазаний является неизменным догматическим условием таинства.

Завершается второй том исследованием смерти и заупокойных чинов. Константинопольские, киевские и львовские молитвы рассматриваются не как приложение к «настоящим» таинствам, а как литургическое сопровождение перехода крещеного человека из земной жизни в ожидаемое воскресение. Смерть включается в ту же пасхальную структуру, что Крещение и Евхаристия: рожденный водой и Духом, питавшийся Телом и Кровью Христовыми, верующий передается молитвой Церкви Богу живых и мертвых. Арранц различает молитвы при разлучении души, омовении и облачении тела, выносе, погребении и последующем поминовении, отмечая значительные различия между чинами мирян, монахов, младенцев, священников и архиереев. Особенно важно, что автор не пытается извлечь из каждого текста исчерпывающую догматику загробного состояния. Молитвы часто сохраняют разные образы — покоя, света, лона Авраамова, небесного жительства, ожидания воскресения, — которые не следует преждевременно сводить к единой рациональной схеме. Тем самым второй том предстает как литургическая антропология падшего и исцеляемого человека: Церковь сопровождает его в грехе, болезни, душевной тревоге и смерти, постоянно возвращая к евхаристическому общению.

Третий том принципиально отличается от первых двух. Его центральная часть представляет реконструкцию Константинопольского Евхология начала XI века. Основой служит сопоставление Евхология Виссариона, Евхология Стратигия, оконченного в 1027 году, и Афинского Евхология, привлекаемого для восполнения лакун и выявления позднейшего слоя. Тем самым Арранц предлагает не тематическое исследование отдельных таинств, а почти целостную карту литургической жизни Великой церкви. После введения и описания кодексов следуют общественные богослужения, Песненное последование, коленопреклоненные молитвы Пятидесятницы и литии; далее помещены Рукоположения, Оглашение и Крещение; затем чины Богоявления и Страстной седмицы, освящение храма и трапезы, принятие еретиков, заамвонные молитвы и молитвы об усопших. За ними идут агапы, сельскохозяйственные благословения, молитвы после причащения, Брак, дворцовые чины, застольные и дорожные молитвы, покаянные тексты, освящение жилища, молитвы при душевных и телесных недугах, ежедневные требы и монашеский постриг. Полный критический текст сопровождается указателями, а отдельное приложение восстанавливает Константинопольский Служебник.

Значение третьего тома заключается в том, что он разрушает современное деление литургической жизни на относительно изолированные книги и сферы. Древний Евхологий соединял то, что позднее окажется в Служебнике, Требнике, Чиновнике, специальных архиерейских книгах и сборниках молитв. В нем соседствуют хиротония епископа, освящение воды, молитва над земледельческим трудом, путешествие патриарха, принятие больного, монашеский постриг и благословение трапезы. Поэтому византийская литургия предстает не суммой семи сакраментальных актов, а освящением всей церковной и человеческой жизни. Одновременно расположение чинов отражает устройство Константинопольской церкви: ведущая роль патриарха, соборное богослужение Святой Софии, взаимодействие храма и дворца, общественные процессии, баптистерии, сосудохранилища, городские литии и специальные братства. Подробные рубрики освящения престола позволяют восстановить не только слова молитвы, но и устройство алтаря, положение мощей, приготовление антиминсов и зажигание светильников. Так текстология естественно переходит в историческую экклезиологию: книга показывает Церковь как видимо организованное молитвенное тело, занимающее определенное пространство и время.

Вторую часть третьего тома составляет реконструкция древнего Песненного последования по Требнику митрополита Киприана. В рукопись XIV века были включены молитвы соборно-приходского константинопольского суточного круга, который к тому времени уже вытеснялся монашескими студийскими и иерусалимскими формами. Арранц соединяет эти молитвы с материалом древних антифонариев и последовательно восстанавливает предварительную часть Вечерни на паперти, собственно Вечерню, литию, панихиду первой стражи, Полунощницу, предварительную часть Утрени, Утреню, первый, третий, шестой и девятый часы, а также постную Тритоекти. Перед читателем возникает богослужение иного типа, чем привычное русское всенощное бдение: оно строится на антифонном псалмопении, движении духовенства и народа между различными пространствами храма, чередовании процессий, ектений и священнических молитв. Для историка церковного пения этот раздел столь же важен, как для литургиста, поскольку позволяет увидеть, что византийская соборная традиция не была ранней формой нынешнего монастырского устава, а представляла самостоятельный богослужебный мир. Сохранение ее фрагментов в славянском Требнике Киприана становится свидетельством культурной памяти, пережившей исчезновение самой практики.

Четвертый том посвящен Византийскому монашескому постригу и представляет наиболее цельное специальное исследование в собрании. Арранц начинает с критического рассмотрения трудов Николая Пальмова и Михаила Ваврика, после чего формулирует собственную методику. В центре находятся Евхологии Виссариона и Стратигия, Синайский славянский Евхологий, Афинский Евхологий и Киевский Евхологий; дополнительно привлекаются периферийные греческие рукописи Барберини и Севастьянова. Автор различает достудийские чины принятия мужской мантии и женской схимы, студийские чины предсхимы и схимы, а также послестудийскую систему рясы, малого образа и великого образа. Каждый этап представлен текстами молитв, вопросами кандидату, действиями пострижения, облачением и последующими обрядами. Сравнение показывает, что ранний постриг был значительноми. Сравнение показывает, что ранний постриг был значительно проще позднего: принятие мантии или схимы выражало окончательное отречение от прежней жизни и следование Христу, но еще не предполагало всей символической системы современных облачений. Студийская традиция усиливает мотив сознательного обета, послушания братству, девства и пребывания в монастыре до смерти; позднее поаикого образа. fileciteturn12file5 fileciteturn12file18

Исторический вывод Арранца состоит в том, что строгая студийская идея единственного окончательного образа сосуществовала с практикой двух степеней. Феодор Студит возражал против малого образа, но само его возражение подтверждает наличие такой практики. В Синайском славянском Евхологии древняя молитва прямо названа молитвой малого образа, а с конца XIII века двойной чин все увереннее входит в византийскую и славянскую традицию, пока не становится общеупотребительным. Арранц также отмечает сходство послепострижного восьмого дня со снятием белых одежд новокрещеных, благодаря чему монашество раскрывается как обновление крещального отречения и посвящения. Вместе с тем автор не называет постриг таинством в строгом позднем смысле. Он помещает его рядом со Священством и Браком как чин пожизненного установления, через который человек становится духовным отцом или матерью в девственном служении Царству. Такая позиция богословски плодотворна: она не требует механического расширения числа семи таинств, но и не низводит монашество до частного благословения. В постриге Церковь публично принимает необратимое жизненное призвание и запйи облачением. fileciteturn12file0 fileciteturn12file14

Пятый том, «Введение в таинства Византийской традиции», выполняет роль синтеза и одновременно более доступного путеводителя по предыдущим исследованиям. Его композиция уже не следует расположению чинов в рукописях, а предлагает богословскую антропологию времени. Сначала рассматриваются «временные» таинства и молитвы, связанные с восстановлением человека в течение земной жизни: Елеосвящение, славянские молитвы над больными, заклинания, заупокойные чины, Покаяние и Исповедь. Далее следуют «вневременные» или пожизненные установления: Брак как естественное отцовство, Священство как духовное отцовство и монашество как следование за Христом в девственном многочадии. После них помещены «вечные» таинства Введения — Крещение и Муропомазание, принимаемые однажды и открывающие доступ к жизни Святой Троицы. Наконец, над всеми категориями возвышается «вечность в Таинстве» — Евхаристия, рассматриваемая через воспоминание, прошение и причащение. Такая структура не претендует заменить традиционный список семи таинств, но показывает внутренние отношения между ними. Как пишет Арранц, «Таинства Введения принимаются… раз и навсегда», тогда как врачевательные чины могут повторяться, поскольку человеческе и разрушению. fileciteturn10file0 fileciteturn10file2

Сильнейшая сторона пятого тома заключается в том, что здесь скрытая богословская идея всего собрания становится явной. Таинства образуют не перечень равнотипных священнодействий, а икономию жизни во Христе. Крещение рождает человека к новой жизни, Муропомазание запечатлевает дар Духа, Евхаристия непрестанно вводит в Пасху Христову, Брак и Священство делают человека служителем передачи жизни, монашество свидетельствует о будущем веке, Покаяние восстанавливает духовное здоровье, Елеосвящение врачует тело, а заупокойная молитва сопровождает переход к исполнению крещального обетования. Евхаристия является не просто одним таинством наряду с шестью другими, а центром и горизонтом каждого чина. Крещение завершается причащением, покаяние возвращает к Чаше, хиротония совершается внутри литургии, древний брак венчается Евхаристией, исцеление должно вести к восстановлению общения, а погребение понимается через пасхальное воспоминание. Поэтому центральным догматическим содержанием всего пятитомника оказывается не отвлеченная теория сакраментальной причинности, а участие человека в жизни воскресшего Христа через молитву Церкви.

Наибольшая научная заслуга Арранца состоит в восстановлении исторической многослойности византийского богослужения. Он убедительно показывает, что древность нельзя отождествлять с современной практикой, а позднее развитие — автоматически считать упадком. Евхологий живет посредством отбора, соединения и переосмысления текстов. Некоторые поздние элементы действительно затемняют первоначальную связь чина с Евхаристией, но другие раскрывают его содержание, отвечают на новые пастырские потребности и становятся органической частью традиции. Особенно ценна способность автора различать константинопольский соборный, студийский монашеский, палестинский, южноиталийский, киевский и московский слои. Благодаря этому «византийский обряд» перестает выглядеть монолитным. Не менее значительна его работа со славянскими источниками. Синайский глаголический Евхологий, Требник Киприана, Потребник Филарета и другие памятники используются не как второстепенные переводы греческих оригиналов, а как самостоятельные свидетели древних редакций, иногда сохраняющие то, что в греческой традиции исчезло. Пятитомник тем самым принадлежит одновременно византинистике, истории Русской церкви, сравнительной литургике и истории богословия.

Еще одним достоинством труда является его экуменическая открытость. Арранц, будучи католическим священником-иезуитом и исследователем восточной традиции, избегает конфессиональной апологетики. Он свободно сравнивает римский канон и восточные анафоры, греческие и латинские формулы разрешения, православные и католические издания Евхология, отмечая как сходства, так и реальные различия. Западное влияние на поздневизантийскую и киевскую практику он оценивает критически, но не превращает историю в рассказ о порче чистого Востока латинским Западом. Гораздо важнее для него установить происхождение текста и понять обстоятельства его распространения. Такой подход особенно полезен сегодня, когда богословская полемика нередко строится на идеализированных образах «восточной» и «западной» традиций. Исследование Арранца показывает, что церковные культуры веками взаимодействовали, заимствовали формулы, спорили, исправляли друг друга и порой принимали за общецерковную древность сравнительно локальные и поздние редакции.

Однако фундаментальность пятитомника не освобождает его от заметных недостатков. Первый из них прямо связан с авторским самоограничением. Отказ входить в систематическое богословское толкование обеспечивает историческую трезвость, но временами оставляет читателя перед массивом текстов без достаточной герменевтической помощи. Автор нередко устанавливает происхождение молитвы, но лишь кратко объясняет, как изменение текста связано с развитием учения о Церкви, священстве, браке или покаянии. Его собственная классификация таинств как вечных, вневременных и временных богословски выразительна, но не всегда вполне последовательна: Брак и Священство совершаются однажды, однако их действие исторично; монашество помещается рядом с ними, хотя его экклезиальный статус иной; смерть названа переходом, но заупокойные молитвы оказываются среди временных врачевательных чинов. Это не опровергает классификацию, но показывает, что она скорее созерцательная схема, чем строго разработанная сакраментология. Необходима дальнейшая работа, которая связала бы рукописные результаты Арранца с патристической антропологией, экклезиологией, христологией и учением о действии Святого Духа.

Второй недостаток — неравномерность литературной формы. Книги сохраняют следы своего происхождения из лекционных конспектов и отдельных публикаций. В них много повторений, внутренних ссылок, сокращений, переходов от русского к греческому и латинскому, пространных библиографических перечней и технических обозначений рукописей. Иногда доказательство прерывается публикацией большого текстового блока, после которого читателю приходится самостоятельно восстанавливать ход аргументации. Пятый том делает материал доступнее, но одновременно повторяет значительные фрагменты предыдущих книг. Редакционная и языковая обработка также не всегда соответствует научной ценности содержания: встречаются опечатки, неровности перевода и синтаксические шероховатости. Для специалиста они преодолимы, но для пастыря или образованного мирянина могут стать серьезным препятствием. В идеальном критическом переиздании пятитомник нуждался бы в унифицированной системе ссылок, новых указателях, словаре рукописных сигл, хронологических таблицах и более развернутых промежуточных выводах.

Третья область для критического обсуждения связана с реконструктивной уверенностью автора. Арранц обычно осторожен и открыто признает возможность исправления собственных выводов, однако в отдельных случаях историческая гипотеза формулируется почти как установленный факт. Реконструкция Константинопольского Евхология опирается прежде всего на несколько важнейших, но все же ограниченных кодексов; совпадение двух рукописей не обязательно означает существование единственной официальной редакции, а различие не всегда позволяет точно определить направление развития. Подобным образом утверждение о западном происхождении формулы или о случайном превращении локального чина в общецерковный требует учитывать не только историю текста, но и причины его церковного принятия. Печатная рецепция могла быть случайной по своему началу, но длительное усвоение последования предполагает, что оно отвечало определенным духовным и пастырским ожиданиям. Иногда Арранц лучше объясняет, откуда текст пришел, чем почему Церковь сочла его пригодным. Здесь его исследования должны быть дополнены историей религиозного опыта, пастырской практики и рецепции.

Пятитомник адресован прежде всего профессиональным литургистам, византинистам, патрологам, историкам Русской церкви и исследователям греческих и славянских рукописей. Для них он является не только книгой для последовательного чтения, но и справочным корпусом текстов, вариантов и библиографических указаний. Преподаватели и студенты богословских школ получат из него надежное противоядие против упрощенной схемы, будто современный Требник почти неизменно восходит к апостольской эпохе. Священнослужителям труд поможет глубже понимать происхождение совершаемых ими молитв и отличать догматическое ядро чина от исторически изменчивой формы. Монашествующим особенно полезен четвертый том, раскрывающий крещальную и христологическую основу пострига. Специалистам по церковному пению и уставу необходима вторая часть третьего тома о Песненном последовании. Для мирян и начинающих читателей наиболее подходящей отправной точкой будет пятый том, после которого можно обращаться к тематическим разделам первых четырех. Однако чтение требует терпения: это не популярная история богослужения, а лаборатория литургической науки, в которой читатель приглашен наблюдать сам процесс работы с источниками.

В конечном счете труд Арранца ценен не только сообщаемыми сведениями, но и формируемым отношением к церковной традиции. Он учит, что верность Преданию несовместима как с археологическим романтизмом, мечтающим просто возвратить самый ранний обнаруженный чин, так и с литургическим неподвижничеством, объявляющим каждую позднюю рубрику неизменной частью апостольского установления. История показывает постоянство веры внутри изменяющихся молитвенных форм. Крещение остается рождением водой и Духом при различии помазаний и катехуменальных практик; Евхаристия остается воспоминанием Христа, приношением, эпиклезой и причащением при разнообразии анафор; Священство остается даром Духа для служения Церкви при развитии чинов избрания и поставления; Брак остается освящением союза во Христе при изменении отношения между Обручением, Венчанием и литургией; Покаяние остается возвращением к общению при смене публичной, монашеской и частной форм; монашество остается ответом на призыв «следуй за Мною» при существовании одного или нескольких образов. В этом отношении пять томов образуют действительно единое произведение. Первый раскрывает устойчивое сакраментальное ядро Евхология, второй исследует наиболее изменчивые формы врачевания, третий восстанавливает целостный богослужебный мир Константинополя, четвертый показывает историческое становление одного пожизненного призвания, а пятый соединяет весь материал вокруг пути человека от рождения свыше через служение и исцеление к евхаристической встрече с воскресшим Христом.