Артемьев - Сокровища Земли Обетованной

«Сокровища Земли Обетованной» Олега Артемьева принадлежат к тому типу современной евангельской литературы, в котором печатная книга сохраняет происхождение из устной проповеди: она не превращает проповеднический материал в отвлечённый богословский трактат, а сознательно удерживает обращение к слушателю, риторические вопросы, повторение ключевых тезисов, многочисленные житейские иллюстрации, призыв к самопроверке и почти неизменное движение к молитве. Уже титульный лист определяет книгу как «серию проповедей и духовных размышлений» и одновременно помещает её в более широкую авторскую последовательность после книг «Возьми крест свой», «Через пустыню в Землю Обетованную», «Сокрытые источники долины плача» и «Овладение Землёй Обетованной». Поэтому образ Земли Обетованной здесь следует понимать не как случайную метафору, придуманную специально для одной книги, а как очередной этап продолжительного духовно-педагогического замысла. Исход из Египта, пустыня, долины плача, овладение землёй и, наконец, обнаружение её сокровищ складываются в аллегорическую карту христианской жизни. В предыдущих стадиях преобладало движение к обещанному Богом наследию; теперь акцент переносится на его освоение: верующему необходимо не просто оказаться в «земле», но научиться распознавать ценности Царства Божьего, переоценивать земное и небесное и практически присваивать духовные богатства молитвы, любви, служения, испытания, времени, нужды, упования, креста, присутствия Бога и ожидания Христа.

Эта объединяющая метафора определяет и метод автора. Артемьев не строит систематическую догматику перечисленных тем и не стремится дать историко-критическое толкование всех задействованных библейских текстов. Его метод прежде всего пастырский и гомилетический: выбирается библейский текст, из него выделяется ключевая фраза или образ, затем он разворачивается через другие места Писания, библейские повествования, типологические сопоставления, личные воспоминания и истории, услышанные автором от других верующих. Почти каждая проповедь имеет прозрачную композицию из двух, трёх или нескольких тезисов, а финальное применение возвращает читателя от библейского события к вопросу о состоянии собственного сердца. Именно поэтому важнейшая для всей книги категория — не приобретение нового знания как такового, а «переоценка»: человек должен увидеть духовное сокровище как действительно более ценное, чем привычные опоры, желания и формы комфорта. В первой проповеди Артемьев формулирует этот принцип предельно ясно: «Без принципа переоценки невозможно приобрести сокровища Царства Небесного». Эта мысль фактически становится герменевтическим ключом ко всему сборнику.

«Сокровище молитвы» вводит читателя в эту логику через вопрос приоритета. Отталкиваясь от слов 1 Тим. 2:1 «прежде всего прошу совершать молитвы», Артемьев описывает три духовные стадии: сначала «всё прежде молитвы», затем «кое-что прежде молитвы» и, наконец, «молитва прежде всего». Первая стадия определяется собственной силой, независимостью и заранее сформированными желаниями, когда человек составляет планы, а затем просит Бога лишь поставить на них Свою печать. Вторая возникает после разочарований и учит частичной зависимости от Господа, но сохраняет смешение молитвы с самонадеянностью. Третья означает принципиальную перемену порядка: сначала вопрошать Бога и только затем действовать. Неемия, прежде чем ответить царю, обращается к Богу; Иосафат признаёт: «мы не знаем, что делать; но к Тебе очи наши»; поднятые руки Моисея становятся образом зависимости духовной победы от молитвы. Особенно сильна здесь связь молитвы не с техникой получения желаемого, а с постоянным пребыванием в Божьем присутствии. Авторская формула «много молитвы — много силы, мало молитвы — мало сил, а нет молитвы — не будет никакой силы» выражает эту духовность почти афористически. В контексте всей книги это первая операция над человеческим «я»: молитва переставляет человека из центра его собственной жизни на место зависимости и послушания.

В «Сокровище Гефсимании» метод автора становится ещё более образным. Этимология Гефсимании связывается с масличным прессом, а сама Гефсимания превращается в метафору жизненного давления. Как пресс извлекает из оливы то, что уже находится внутри неё, так скорбь, разочарование, чужой успех, несправедливость или ситуация, складывающаяся вопреки желанию человека, выявляют содержимое сердца. Христос в Гефсимании являет послушание, доверие Отцу и любовь даже в предельной скорби; Каин, Саул, Иона и старший брат из притчи о блудном сыне обнаруживают под давлением горечь, зависть или недовольство. Смысл испытания здесь не в том, что оно автоматически делает человека добрым, а в том, что оно делает скрытое видимым. Поэтому одна из наиболее запоминающихся фраз книги звучит так: «Ты не увидишь, чем ты наполнен, пока не попадёшь под пресс». Но автор не оставляет читателя на уровне диагностики. Человеческое сердце само не производит необходимого «елея»; человеку предлагается излить скорбь перед Господом и просить, чтобы Христос наполнил сердце Своими чувствованиями. Тем самым даже в весьма жёсткой риторике самоиспытания сохраняется христоцентрический выход: давление обнаруживает нужду в благодати.

«Сокровище Рождества» строится на тройном понимании сокровища в рассказе о волхвах. Первый слой — ложные сокровища, способные удерживать человека от Христа: греховные удовольствия, комфорт, материальное благополучие, развлечения, гордость знанием и религиозность, удовлетворяющаяся внешней формой. Второй слой — «сокровища свои», которые, подобно золоту, ладану и смирне волхвов, должны быть открыты и принесены Христу. Артемьев понимает под ними сердце, собственную праведность и чувство собственной значимости. Наконец, третий и решающий слой — Сам Христос: «Истинное Сокровище Рождества — это Христос!» Эта кульминация важна для богословской оценки книги. Внешне заглавия глав могут создать впечатление, будто читателю предлагается каталог добродетелей, которые нужно накопить. Но автор постоянно возвращает внимание от «вещей» к Личности: ценность молитвы состоит в общении с Господом, истинный плод Гефсимании производится Христом, а конечное сокровище Рождества есть Сам Христос. Именно там, где это движение выражено наиболее отчётливо, книга избегает превращения христианской жизни в нравственную систему самосовершенствования.

Глава о Божьей любви продолжает это смещение от человеческого достижения к Божественному источнику. От Ин. 13:1 и выражения «до конца возлюбил» Артемьев переходит к своеобразной шкале любви. На начальном уровне человек любит тех, кто любит его; выше находится любовь к тем, кто не способен отплатить; затем — любовь к врагам; ещё выше — готовность полагать жизнь за друзей; вершиной становится Христос, умерший за грешников и врагов. Пастырская сила этой главы в том, что любовь не оставлена неопределённым чувством. Она выражается через действия, отказ от мести, молитву за обидчика, материальную заботу, самоотречение в семье, способность делать добро без ожидания ответа. Молитва снова оказывается пространством преобразования: автор признаёт, что человек может не иметь эмоциональной способности любить врага, но может прийти к Богу с волевым решением быть послушным и просить, чтобы любовь Божья была излита в сердце Духом Святым. Здесь особенно ясно проявляется характерная для книги синергия: от человека ожидаются покаяние, решение, молитва и послушание, но само духовное качество приписывается действию Бога.

«Сокровище служения» переводит внутреннюю духовность во внешнее действие. Три крупных вопроса этой главы — почему служение важно, почему оно необходимо и каков его результат. Человек, по мысли Артемьева, сотворён, спасён, искуплен, снабжён дарами и совершенствуется в церкви именно для служения. Образ рояля, который был тщательно изготовлен, но не извлекает звука, помогает автору показать бессмысленность христианской жизни, в которой полученные способности остаются неиспользованными. Церковь представлена как живое тело, где духовная пассивность отдельных членов ослабляет весь организм. Особенно удачна формула: «служение — это выражение живой веры». Артемьев связывает пассивность не только с потерей возможностей, но и с духовным сном: Давид, оставшийся дома вместо участия в войне, и Пётр, превратившийся у чужого костра из последователя в зрителя, становятся предостережениями. Не менее важен положительный аспект: служение укрепляет духовные «мышцы», способствует единству и даёт радость отдачи. Эта глава имеет явное экклезиологическое измерение: церковь для автора — не место религиозного обслуживания аудитории, а организм взаимного служения.

Трёхчастный цикл «Сокровище испытания» представляет, пожалуй, наиболее подробную разработку одной темы. Исходной точкой становится повеление «да испытывает же себя человек» перед Вечерей Господней и образ веры, испытываемой подобно золоту. Артемьев перечисляет несколько областей проверки: сердце, мысли и слова, поступки, внешность и поведение человека в трудных обстоятельствах. В первой части испытание сердца детализируется как проверка желаний, намерений и побуждений. Важна не только внешняя правильность действия, но и то, почему человек хочет его совершить, чего ищет и что им движет. Здесь книга показывает свою сильную сторону — стремление переместить нравственную оценку с одного только видимого поведения в область мотивации. Писание, Дух Святой и искренняя молитва выступают как три измерения, в которых совершается самопроверка; человек не должен объявлять себя собственным окончательным судьёй, а просит Бога осветить те области, которые он сам не видит. Желания, намерения и побуждения рассматриваются не как отвлечённые психологические категории, а как точки, в которых направление жизни может быть изменено до того, как скрытый импульс превратится в поступок.

Вторая и третья части «Сокровища испытания» переносят эту логику на мысли и речь. В размышлении о мыслях используется известный образ птиц, которым невозможно запретить летать над головой, но которым не следует позволять свить гнездо. Автор различает появившуюся мысль и сознательно питаемый помысел, призывая проверять внутреннюю речь по Флп. 4:8. Третья часть посвящена словам, причём Артемьев сознательно выходит за пределы очевидного сквернословия. Его интересуют слова, внешне выглядящие прилично, но несущие внутри ложное намерение: мнимая забота, которая противится воле Божьей; злословие, прикрытое правдой; лесть и лицемерие; фразы, исходящие из предвзятости; самовозвышение за счёт другого; приукрашенная неправда. Этот анализ хорошо соответствует сквозной теме книги: духовное сокровище определяется не декоративной оболочкой, а истинным содержанием. Одновременно здесь особенно заметна проповедническая природа текста: автор любит чёткие нравственные категории, запоминающиеся образы и прямое применение, не задерживаясь надолго на пограничных психологических состояниях.

«Сокровище времени» организовано вокруг трёх вопросов: что такое время, что значит дорожить им и каким временем особенно необходимо дорожить. Наиболее убедительна эта глава не там, где приводятся популярно-научные определения мельчайших единиц времени, а там, где время становится богословской категорией дара и ответственности. Оно необратимо, его невозможно накопить про запас и невозможно вернуть после упущенной возможности. Личный рассказ автора о прекращённых в детстве занятиях скрипкой служит лёгкой иллюстрацией, тогда как воспоминание об умерших родителях, которым он уже не может сказать несказанные вовремя добрые слова, переводит тему в гораздо более глубокий регистр. Библейский «кайрос» представлен как время, которое Бог даёт для конкретного дела: подготовиться к служению, послужить, примириться, запастись Словом перед испытаниями, приготовиться к встрече с Господом и покаяться. Образы муравья, Иосифа во время семи лет изобилия и мудрых дев объединяются одной мыслью: мудрость проявляется в распознавании назначения данного времени.

Две части «Сокровища нужды» образуют необычный и практически значимый раздел книги. Уже само название содержит парадокс: нужда кажется противоположностью сокровища, однако при правильном отношении она становится возможностью проявить любовь, послушание, ответственность и доверие Богу. Артемьев выстраивает порядок из четырёх кругов ответственности: прежде всего нужда родителей, затем родственников, далее братьев и сестёр поместной церкви и только затем собственная нужда. Почитание престарелых родителей получает не сентиментальное, а материальное содержание; образ родственника-искупителя связывает семейную ответственность с библейской традицией; поместная церковь призвана не оставлять одинокого члена без помощи. Когда автор доходит до личной нужды, он сознательно ставит её после предыдущих обязанностей и спрашивает, где проходит граница между насущным и вожделением. Такой порядок может показаться требовательным, но он последовательно противопоставляет евангельскую этику культуре, где собственный комфорт автоматически считается первой обязанностью человека.

Продолжение этой темы во второй части приобретает характер почти практического руководства для церковного управления благотворительностью. Нужду следует удостоверить, а не принимать всякое эмоциональное заявление без проверки; свидетельство не должно зависеть от одного человека; прежде чем искать внешние средства, община сама участвует в том, что ей доступно; пожертвование должно оставаться добровольным, а не превращаться в побор; собранные средства необходимо доставить через надёжных людей и распределить справедливо, причём автор обращает внимание на коллективную ответственность пресвитеров и на библейский принцип нескольких свидетелей. Для книги, состоящей преимущественно из духовных размышлений, этот раздел отличается необычайной конкретностью. Он показывает, что «духовное сокровище» не должно растворяться в благочестивых эмоциях: прозрачность, справедливость, проверяемость и защита служителей от искушения становятся частью самой христианской этики. Для пасторов, диаконов и церковных советов именно эти страницы могут оказаться одними из наиболее практически применимых.

«Сокровище упования» возвращает внимание к внутренней зависимости от Бога. Артемьев отличает общее исповедание веры от твёрдого упования именно тогда, когда обстоятельства противоречат ожиданиям. От Пс. 39 он переходит к девяти ложным опорам, способным незаметно примешиваться к надежде на Господа: собственному разуму и опыту, человеческой силе, смекалке, внешней религиозности, богатству, своей праведности, политическим властям, врачам и лекарствам, а также «Египту» как образу мирской поддержки. Важно, что автор не запрещает разум, лечение или человеческую помощь; проблема возникает тогда, когда средство становится последней опорой сердца. В разделе о врачах он прямо допускает использование медицины, но требует не переносить на неё то абсолютное доверие, которое принадлежит Богу. Личное воспоминание о получении студенческой визы в США показывает упование в динамике: автор не изображает себя героем неизменной веры, а признаёт, как быстро его уверенность колебалась по мере неблагоприятных внешних сигналов. Благодаря этому глава избегает абстракции и показывает, что упование вырабатывается через повторяющиеся уроки зависимости.

«Сокровище креста Христова» становится богословским центром книги. Артемьев начинает с выражения «жить для себя», которое в современной культуре звучит почти нейтрально и даже привлекательно. Затем он показывает, как эта установка, по его убеждению, разрушает служение, церковную жизнь, семейные отношения и саму способность любить. Блудный сын, богатый юноша, Анания и Сапфира, проблемы Коринфской и Лаодикийской церквей объединяются общей диагностикой самоцентричности. Но решающий третий шаг не сводится к призыву «старайся быть менее эгоистичным». Артемьев обращается к 2 Кор. 5:15 и Гал. 2:19–20 и пишет: «Итак, вот оно „Сокровище креста Христова“». Искупительная смерть Христа для него является основанием перехода от жизни для себя к жизни для Господа. Взять крест — значит не просто терпеть неприятности, а отвергнуть само право собственного «я» быть высшим распорядителем жизни. Этот раздел ретроспективно освещает и предыдущие главы: молитва, служение, любовь, правильное отношение к времени и нуждам оказываются разными проявлениями одной и той же перемены центра.

«Сокровище присутствия Бога» начинается с имени Еммануил и пророчества Ис. 7. Автор рассматривает непосредственный исторический контекст Ахаза, Сирии и Израиля, а затем новозаветное исполнение в рождении Христа. Для Артемьева присутствие Бога — не абстрактное религиозное чувство, а помощь, укрепление, защита, руководство, внутренний мир и, в конечном счёте, вечное пребывание Бога со Своим народом. После этого возникает более трудный вопрос: можно ли автоматически предполагать «Бог с нами» только потому, что человек или община называют себя Божьими? Автор выделяет два условия: отвернуться от греха и нечестия и, кроме того, отказаться от своевольных путей. Второе условие особенно важно для его аргумента: возможно внешне избегать очевидного греха, но строить жизнь вокруг собственной воли и ожидать, что Бог обязан сопровождать выбранный человеком путь. Решение опять находится не в способности человека исполнить закон собственной силой, а во Христе: через Его жертву даются прощение и новое сердце, после чего ученик призывается отвергнуть себя, взять крест и следовать за Ним.

Последняя проповедь, «Сокровище ожидания Господа», выводит всю книгу к эсхатологической перспективе. Автор рассматривает описания последних дней как времени обмана, войн, умножения беззакония, охлаждения любви и действия «тайны беззакония». Но основной пастырский замысел главы состоит не в возбуждении страха и не в построении подробного календаря последних событий. Артемьев противопоставляет два объекта ожидания: можно ожидать бедствий и постепенно оказаться поглощённым тревогой, а можно ожидать Самого Христа. Он формулирует выбор предельно ясно: ожидание Господа должно вытеснить ожидание катастроф с центрального места сознания. Третий раздел переводит это в практику: беречься обмана, не ужасаться при известиях о войнах, не следовать лжепророкам, пребывать в Писании, жить верой, бодрствовать, не назначать даты и продолжать верно исполнять порученное служение. Финальное «Ей, гряди, Господи Иисусе!» показывает, что эсхатология здесь должна завершаться не паникой, а любовью и радостным ожиданием Личности.

В совокупности двенадцать тематических блоков создают значительно более цельную картину, чем можно ожидать от сборника отдельных проповедей. Молитва учит зависимости; Гефсимания выявляет содержимое сердца; Рождество определяет истинное сокровище как Христа; любовь показывает Его характер; служение переводит любовь в действие; испытание очищает мотивы, мысли и слова; время заставляет воспринимать жизнь как доверенный Богом ресурс; нужда превращает веру в ответственную заботу; упование освобождает от ложных опор; крест поражает корень жизни для себя; присутствие Бога становится средой ученичества; ожидание Господа задаёт конечный горизонт всему пути. Поэтому книга имеет внутреннюю духовную дугу от переоценки ценностей к переориентации самого человека. «Сокровище» у Артемьева — это не то, чем можно обладать независимо от Бога. Чем дальше продвигается книга, тем очевиднее становится, что все сокровища сводятся к различным формам жизни с Христом, через Христа и ради Христа.

Одна из главных сильных сторон издания — способность соединить большое количество библейского материала с конкретными ситуациями обычной церковной и семейной жизни. Читатель постоянно встречает Неемию перед царём, Моисея на холме, Иосифа, Иону, Саула, волхвов, Петра, Давида, Есфирь, Гедеона, мудрых дев, но рядом с ними появляются родители и дети, молодые супруги, служители, студенты, больные, нуждающиеся, церковные кассы, молитвенные собрания и повседневные решения. Благодаря этому текст хорошо показывает механизм проповеднического применения: библейская история не должна оставаться событием древности, а задаёт вопрос современному слушателю. Повторяющаяся формула «проверим себя» могла бы стать утомительной в академическом трактате, но в данном жанре она выполняет сознательную функцию. Автор не хочет, чтобы читатель только согласился с тезисом; он требует ответа на вопрос, где именно этот тезис пересекается с его собственной жизнью.

Сильна и композиционная ясность. Большинство проповедей можно легко восстановить по памяти благодаря трёхчастным схемам, последовательным противопоставлениям и образам: три стадии молитвы, пресс Гефсимании, три типа сокровищ Рождества, уровни любви, тело и служение, золото испытанной веры, капитал времени, четыре круга нужды, девять ложных опор упования, «жить для себя» и крест, два условия присутствия Бога, два возможных объекта ожидания. Это делает книгу особенно полезной для проповедников и студентов гомилетики: не обязательно принимать каждое толкование автора, чтобы увидеть, как одна центральная метафора удерживает длинную проповедь и как изложение движется от текста через объяснение к иллюстрации и применению. Пасторам и церковным руководителям будет полезна практическая экклезиология глав о служении и нуждах; преподавателям — материал для обсуждения структуры тематической проповеди; студентам богословия — пример русскоязычного консервативного евангельского прочтения Писания; мирянам — ясная программа самоиспытания и духовной практики. Исследователю современного русскоязычного протестантизма книга интересна также как первичный источник пастырской культуры: она показывает не только какие тексты читаются, но и какие опасения, добродетели, семейные и церковные вопросы воспринимаются как духовно первостепенные.

Особой похвалы заслуживает то, что эсхатологическая настороженность не становится в финале самоцелью. В книге действительно часто звучит язык «последнего времени», духовного сна, Лаодикии, грядущих испытаний, охлаждения любви и необходимости готовиться к встрече со Христом. Однако последняя глава корректирует возможную склонность сосредоточиться на бедствиях: главным объектом ожидания объявлен Господь, а не набор страшных признаков. В пастырском отношении это принципиально. Эсхатология должна формировать бодрствование, любовь, верность, молитву и служение, а не только интерес к последовательности будущих событий. Так книга возвращается к собственному названию: последнее сокровище — не осведомлённость о катастрофах, а надежда на приход Того, Кто составляет центр всех предыдущих сокровищ.

При этом книга требует чтения с ясным пониманием её жанра. Это не академическая монография по экзегезе, хотя автор пользуется словарями, комментариями, греческими и еврейскими словами и приводит список литературы. Многие интерпретации являются именно проповедническими ассоциациями. Гефсимания как «пресс», масло как состояние сердца, Амалик как образ плоти, Египет как образ мира или последовательное превращение различных ветхозаветных событий в типы духовной жизни могут быть плодотворными для проповеди, но сами по себе не являются результатом строгого историко-грамматического доказательства. Там, где образ помогает увидеть библейскую истину, он работает превосходно; там, где образ начинает выполнять роль главного аргумента, читателю полезно отличать прямой смысл текста от гомилетического применения. То же относится к некоторым лексическим наблюдениям: обращение к Стронгу и другим словарям помогает проповеднику, но полноценная экзегеза требует учитывать контекст, синтаксис и спектр употребления слова, а не только выбранное словарное значение.

Ещё заметнее это ограничение в многочисленных современных статистических, медицинских, исторических и социологических примерах. Автор говорит о распространённости депрессии и употреблении антидепрессантов, церковности американской молодёжи, ожирении, состоянии Новой Англии, закрытии церквей, образовании и других явлениях. В проповеди такие сообщения выполняют функцию иллюстраций, но в печатном издании часть из них нуждалась бы в точной ссылке, дате исследования, определении выборки и разграничении факта от впечатления. Особенно осторожно следует относиться к медицинским темам: духовная работа со страданием действительно является важной частью христианского душепопечения, но метафора давления и духовного «пресса» не должна подменять клиническое понимание депрессии или создавать впечатление, будто лекарственная помощь сама по себе является противоположностью упованию на Бога. Примечательно, что в главе об уповании Артемьев уже проводит более аккуратное разграничение: врачи и лекарства допустимы, но не должны занимать место Бога. Подобная оговорка сделала бы ещё сильнее и некоторые другие главы.

Определённой пастырской осторожности требует и большой блок самоиспытания. Стремление проверить желания, намерения, побуждения, мысли, слова, одежду и поведение в трудностях укоренено в серьёзном отношении автора к освящению. Однако читателю, склонному к болезненной рефлексии, важно различать возникновение непроизвольной мысли и сознательное согласие с нею, эмоциональную реакцию и нравственный выбор, психическое страдание и духовный бунт. Книга иногда проводит эти границы слишком быстро. Аналогичным образом рассуждения об одежде, отношениях полов и молодёжной церковной культуре отражают определённую консервативную церковную традицию и были бы убедительнее при более подробной экзегетической аргументации, отделяющей неизменный нравственный принцип от культурной формы его применения. Это не делает сами вопросы незначительными, но напоминает, что пастырское наставление должно учитывать не только ясность нормы, но и сложность конкретного человека.

Наконец, эсхатологическая схема автора также принадлежит определённой евангельской традиции. Представление о Лаодикийском периоде как характеристике последнего этапа церковной истории, разговор об «удерживающем», близости последних событий и некоторые связанные с ними ожидания не являются единственным толкованием соответствующих мест среди евангельских, православных, католических или академических толкователей. Книга была бы богословски точнее, если бы в таких местах яснее различала прямое утверждение библейского текста и конкретную конфессиональную эсхатологическую модель. Тем не менее практический вывод автора — бодрствовать, пребывать в Писании, не назначать сроков, не поддаваться страху и ожидать Христа — значительно шире частных разногласий об эсхатологической последовательности и способен служить читателям разных протестантских традиций.

«Сокровища Земли Обетованной» поэтому лучше читать не как справочник, обещающий исчерпывающее богословское решение каждой затронутой темы, а как цельную школу пастырского переосмысления ценностей. Главный вопрос Артемьева почти всегда один: что в действительности является для человека сокровищем, когда привычные слова проверяются жизнью? Молитва ценна, если она действительно становится «прежде всего»; любовь — если сохраняется там, где нет взаимности; служение — если человек перестаёт быть зрителем; вера — если выдерживает испытание; время — если употребляется в соответствии с Божьим назначением; нужда — если рождает любовь и ответственность; упование — если все смешанные опоры постепенно отпадают; крест — если освобождает от жизни для себя; присутствие Бога — если человек идёт Божьим, а не своим путём; ожидание — если его предметом становится Христос. Именно эта связность превращает серию проповедей в книгу с собственной богословской логикой. Её наиболее содержательный итог состоит не в том, что христианину предлагается собрать двенадцать духовных достижений, а в том, что все двенадцать тем вновь и вновь заставляют его перенести центр тяжести с самого себя на Господа.