Артемов - Пастырская практика окормления умирающих больных и их родственников

Учебное пособие иерея Романа Артемова «Пастырская практика окормления умирающих больных и их родственников», выпущенное Издательством Минской духовной академии в 2023 году, принадлежит к числу тех работ, значение которых определяется не столько объемом или теоретической новизной, сколько попыткой заполнить очевидный разрыв между академическим богословским образованием и реальностью приходского и больничного служения. Книга подготовлена на кафедре апологетики Минской духовной академии, рекомендована в качестве учебного пособия для студентов специальности «Богословие» и адресована прежде всего православным священнослужителям, неизбежно встречающимся с терминальными больными, умирающими детьми, переживающими утрату родителями и медицинскими работниками. Уже сама институциональная принадлежность издания существенна: автор рассматривает больничное и хосписное служение не как маргинальную разновидность частной пастырской инициативы, а как область, требующую систематического изучения, профессиональной подготовки и включения в богословскую образовательную программу. Тем самым книга фактически ставит вопрос о формировании особой культуры православного больничного душепопечения, способной соединить верность церковному Преданию с пониманием современной медицины, кризисной психологии и организации паллиативной помощи.

Исторический и богословский контекст труда определяется несколькими взаимосвязанными обстоятельствами. Современная культура, несмотря на техническую доступность изображений смерти и постоянное присутствие сообщений о ней в информационном пространстве, стремится вытеснить личный опыт умирания на периферию общественного сознания. Смерть становится медицинским событием, происходящим за дверями реанимации или специализированного учреждения, тогда как семья нередко оказывается не подготовленной ни к разговору о завершении жизни, ни к присутствию рядом с умирающим. Одновременно развитие паллиативной медицины привело к признанию того, что страдание терминального пациента не сводится к физической боли: оно затрагивает отношения, социальную идентичность, чувство смысла, надежду, вину и религиозную веру. Отсюда возникает запрос на командное сопровождение, в котором врач, психолог, социальный работник и священнослужитель не заменяют друг друга, а действуют в пределах собственной компетенции. В белорусском контексте, описываемом Артемовым, этот запрос особенно заметен в деятельности Республиканского клинического центра паллиативной медицинской помощи детям и Белорусского детского хосписа. Вместе с тем, по наблюдению автора, в Белорусской Православной Церкви пока отсутствует сформированный институт специализированных больничных капелланов, а большинство приходских священников получают необходимые навыки уже непосредственно у постели больного, нередко ценой собственных ошибок и тяжелого эмоционального опыта.

Главная проблема книги поэтому может быть сформулирована как вопрос о том, каким образом пастырь должен присутствовать рядом с человеком перед лицом смерти, не ограничивая свое служение механическим совершением треб и одновременно не превращаясь в самодеятельного психотерапевта. Автор стремится построить модель, в которой таинственная жизнь Церкви, молитва, христианское учение о смерти и воскресении соединяются с методами распознавания кризисных состояний, стадий горевания, травматических реакций и доступных человеку ресурсов совладания. Его основной метод носит междисциплинарный и выраженно практический характер. Артемов последовательно соединяет изложение психологических концепций, описание медицинских реалий терминального состояния, анализ двух нарративных интервью с матерями умерших детей, собственные пастырские наблюдения и конкретные алгоритмы поведения священника. Книга не выстраивает развернутой догматической системы смерти и страдания; ее логика движется от вопроса «что происходит с человеком?» к вопросу «что пастырь может и должен делать?». Эта практическая направленность одновременно составляет главное достоинство пособия и определяет пределы его богословской глубины.

Предисловие задает нравственную интонацию всего труда. Смерть названа неизбежным спутником человечества, а умирание представлено как один из наиболее сложных этапов жизненного пути, вовлекающий физиологические, психологические, социальные и духовные процессы. Особое внимание сразу переносится на смерть детей, поскольку здесь пастырская помощь адресована не только ребенку, который может находиться без сознания, но прежде всего родителям, несущим бремя бессилия, ожидания и последующей скорби. Важнейшей целью сопровождения автор считает сохранение понимания ценности жизни и помощь в пересмотре смыслов после утраты. Уже в этих первых страницах обнаруживается характерная особенность книги: терминальный больной никогда не рассматривается изолированно. Его болезнь изменяет всю семейную систему, влияет на супружеские отношения, положение здоровых детей, отношение к врачам и даже на внутреннюю жизнь медицинского коллектива. Поэтому объект пастырского попечения здесь шире отдельного пациента: им становится целая сеть людей, связанных болезнью и смертью.

Начальный большой раздел посвящен психологической травме. Автор определяет кризис как ситуацию, опыта преодоления которой у человека нет, а травму — как столкновение психики с событием, разрушающим привычное восприятие реальности. Травматический опыт изменяет ощущение времени, пространства и других людей, делит биографию на «до» и «после» и способен удерживать человека в прошлом. Вводятся понятия психологической перспективы, капсуляции травмы, социально-психологической дезадаптации, посттравматического стрессового расстройства и утраты ресурсного состояния. Артемов кратко характеризует возможности кризисной, экзистенциальной и когнитивно-поведенческой психологии, видя в первой средство поиска ресурсов выживания, во второй — путь работы с вопросами смысла, а в третьей — способ обращения к рассудочному потенциалу пациента. При всей схематичности этого обзора он выполняет важную педагогическую функцию: будущий пастырь получает язык, позволяющий не демонизировать и не морализировать реакции травмированного человека, а распознавать в страхе, оцепенении, агрессии или повторяющемся рассказе о событии закономерные проявления кризиса.

Центральная пастырская интуиция этого раздела выражена в одной из наиболее сильных формулировок книги: «Священник, в идеале, должен быть в эпицентре боли». Автор понимает пастырство как радикальное соучастие, при котором человек доверяет священнику не отвлеченный богословский вопрос, а собственную разрушенную реальность. Такое доверие нельзя оправдать формальной ссылкой на занятость, эмоциональную неготовность или отсутствие слов. Пастырю предлагается не спешить с объяснениями, но разделить переживание, нормализовать эмоциональные реакции, показать человеку, что происходящее с ним не делает его безумным или духовно неполноценным, и осторожно сообщить, какие состояния могут последовать дальше. В шоковой фазе допустима более директивная манера общения, возвращающая человека к простейшим действиям и непосредственной реальности. Однако директивность должна сочетаться с трепетностью: автор постоянно предупреждает против давления, наставительного тона и попытки ускорить процесс горевания.

Переход от понятия травмы к понятию утраты логичен, поскольку именно смерть близкого является основным предметом пособия. Утрата описывается как потеря жизненного основания, которое человек связывал с родителем, супругом, другом или ребенком. Отсюда объясняются не только душевная боль, но и телесные реакции, ощущение пустоты, эмоциональная отчужденность, агрессия, раздражительность, потеря привычных моделей поведения и поглощенность образом умершего. Особенно ценно предостережение против поспешной мистификации переживаний, когда скорбящий слышит голос умершего, ощущает его запах или шаги. Артемов призывает священника не придавать таким явлениям автоматически метафизический смысл и не укреплять человека в неустойчивом состоянии, а объяснять возможную психологическую природу происходящего. Это замечание представляет собой важный пример пастырской трезвости, противостоящей соблазну сакрализовать всякий необычный опыт.

Для объяснения процесса горевания автор использует пятиступенчатую модель Элизабет Кюблер-Росс: шок, отрицание или агрессию, торг, депрессию и принятие. После этого теория конкретизируется посредством анализа двух нарративных интервью с матерями, потерявшими сыновей. В первом случае смерть девятилетнего ребенка раскалывает реальность матери на две половины, разрушает прежнее будущее и обнажает чувство вины за якобы недостаточную готовность к внутреннему кровотечению. Борьба за жизнь ребенка прежде объединяла супругов, но после его смерти исчезает связующее звено, муж уходит в работу, а жена остается в одиночестве. Социальная поддержка, интенсивная в первые дни, постепенно прекращается, поскольку окружающие не знают, как говорить с родителями. Характерное признание женщины — «Вроде среди людей, а вроде и одна» — становится в книге краткой формулой социальной изоляции скорбящего. Во втором интервью утрата четырнадцатилетнего сына соединяется с сильной злостью на врачей, воспоминаниями о болезненных медицинских манипуляциях и ощущением проигранной борьбы со смертью. Автор анализирует не только содержание рассказов, но и паузы, интонационные выделения, замену слова «смерть» словом «уход», связывая их с незавершенным гореванием, виной, укороченной перспективой будущего и потерей смысла.

Эти интервью выполняют в пособии двойную функцию. С одной стороны, они не позволяют психологической терминологии стать безличной: за словами «капсуляция», «ресурс» и «экзистенциальный кризис» слышится голос конкретной матери. С другой стороны, они демонстрируют метод пастырского слушания, обращающего внимание не только на прямые религиозные высказывания, но и на структуру семейных отношений, отношение к врачам, способность произнести слово «смерть» и представить жизнь после утраты. Автор приходит к выводу, что помощь должна быть направлена на проработку вины, восстановление социальной поддержки, выражение подавленных эмоций, коррекцию иррациональных убеждений и поиск нового смысла. Священник в отличие от психолога может занимать более активную позицию и не всегда обязан ждать формального запроса, однако должен уважать готовность человека принять помощь и уметь распознавать косвенные просьбы о присутствии.

Следующий тематический блок вводит читателя в область паллиативной помощи и физиологии умирания. Артемов описывает преагонию, агонию и клиническую смерть, указывает на изменения сознания, дыхания и рефлексов и отмечает, на каких этапах еще возможно осмысленное пастырское взаимодействие или совершение Таинств. Затем рассматривается организация детской паллиативной помощи, включающей контроль боли, честность в принятии решений, подготовку к смерти и завершение отношений. Для автора принципиально, что паллиативная помощь не должна ускорять или искусственно замедлять умирание, но призвана облегчать страдание и поддерживать пациента и семью. Именно здесь наиболее отчетливо формулируется дефицит, который должна восполнить книга: психологические рекомендации разработаны достаточно широко, тогда как систематизированная православная методика сопровождения терминальных пациентов и соединение кризисной психологии с пастырским богословием остаются недостаточными.

Раздел об алгоритмах психологического сопровождения показывает преимущество раннего вмешательства. Психолог часто встречается с человеком спустя месяцы после утраты, когда самостоятельные способы совладания уже оказались неэффективными, тогда как священник может присутствовать непосредственно в момент смерти, отпевания и первых часов шока. Автор связывает это с так называемым правилом 48–72 часов и призывает к координации пастыря с психологической службой. На первом этапе человеку помогают преодолеть шок и выполнить необходимые действия, затем — признать факт смерти, после чего начинается более продолжительная работа горя. Артемов различает хроническое, преувеличенное и подавленное горевание, хотя делает это кратко и без подробной дифференциальной диагностики. Существеннее сама мысль о том, что священник должен знать пределы своей компетенции и вовремя передавать человека специалисту, не воспринимая такое решение как отказ от пастырской ответственности.

В центральном разделе об окормлении людей в состоянии болезни и утраты автор последовательно описывает задачи священника у постели больного. Совершение Исповеди и Евхаристии является сердцем служения, но не исчерпывает его. Пастырь должен помочь человеку встретиться с экзистенциальными вопросами, принять диагноз и прогноз, осмыслить собственное умирание и пройти путь до смерти не в одиночестве. В отношении родственников круг задач еще шире: принять реальность болезни близкого, подготовиться к возможной смерти, пережить сам момент ухода и похорон, а затем не остаться без поддержки после отпевания. Автор справедливо отвергает шаблонные фразы и предлагает прежде всего определить религиозные и мировоззренческие установки больного. Священник должен оставаться внутри собственной традиции, но не превращать встречу в полемику и не расходовать последние силы пациента на преодоление конфессионального давления.

Особенно значим поворот от вопросов «Почему?» и «За что?» к вопросам действия и нравственного присутствия. Артемов не отрицает богословскую важность проблемы зла, но полагает, что в острой кризисной ситуации поиск причин часто усиливает вину и истощает человека. Вместо попытки говорить от имени Бога пастырь предлагает спросить: «Что я могу и должен сейчас сделать?» и «Каким мне необходимо сейчас быть?». Такой перенос не дает спекулятивного ответа на теодицею, но возвращает больному субъектность и открывает пространство для примирения, прощения, молитвы и завершения отношений. Это один из наиболее зрелых пастырских мотивов книги: священник не должен объяснять тайну чужого страдания с позиции внешнего наблюдателя, но может помочь человеку прожить настоящее перед лицом Бога.

Принятие диагноза не означает капитуляции. Если болезнь поддается лечению, пастырь поддерживает надежду и готовность бороться; если прогноз неопределенен, он помогает обсуждать несколько возможных исходов; если медицина уже не располагает средствами излечения, начинается подготовка к завершению земной жизни. Автор особенно предостерегает против ложной надежды, но также против преждевременного превращения любого онкологического диагноза в приговор. Решающее значение приобретает контакт с лечащим врачом: священник не должен самостоятельно оценивать стадию заболевания или состояние сознания. В общении с практикующим христианином подготовка к Исповеди может быть организована как последовательное воспоминание этапов жизни, примирение с живыми, освобождение от вины и осмысление поведения во время болезни. Для человека, впервые встретившегося с Церковью, необходима деликатная катехизация, встроенная не в абстрактный курс вероучения, а в его конкретную потребность в надежде, прощении и Божием присутствии.

Сопровождение родственников рассматривается столь же серьезно, как помощь пациенту. Автор показывает, что семья может отрицать диагноз, скрывать правду от больного, искать «грехи рода», обвинять себя или медицинский персонал. Пастырю приходится иногда достаточно твердо останавливать разрастание ложной вины, содействовать восстановлению прямого общения и помогать близким принять собственное бессилие. Его присутствие у постели умирающего облегчает переживание родственников, поскольку человек уходит не среди безличных аппаратов, а в присутствии Церкви. После смерти священник помогает организовать отпевание и похороны, но не должен считать чин отпевания окончанием отношений с семьей. Автор обращает внимание на характерную пастырскую неудачу: после сорокового дня связь ослабевает, хотя кризис близких продолжается месяцы и годы. Поэтому необходимы последующие звонки, встречи, совместные панихиды и, при необходимости, передача семьи психологу.

В разделе о духовной помощи предпринимается попытка определить ее место в паллиативной команде. Автор понимает духовную помощь как сопровождение поиска смысла борьбы, принятия и завершения жизни, включающее религиозный, философский и психологический компоненты. При этом он настойчиво проводит профессиональные границы: «Священник должен оставаться священником, а психолог психологом». Сведение пастырства только к требам обедняет духовную помощь, но неограниченное расширение пастырской компетенции приводит к смешению ролей и дилетантизму. Задача священника может состоять в первичном успокоении, расширении суженной болью реальности и подготовке человека к более продолжительной психологической терапии. В опыте детского хосписа сотрудничество получает точное выражение: «Где заканчивается ресурс психолога, начинается ресурс священника и наоборот». Эта формула передает не конкуренцию светской и церковной помощи, а их различие и взаимную дополнительность.

Наиболее разработанным психологическим инструментом книги становится модель BASIC Ph Морули Лаада, выделяющая шесть каналов преодоления кризиса: веру и ценности, эмоции, социальное общение, воображение, рассудительность и физическую активность. Артемов рассматривает каждый канал с позиции пастырской применимости. Вера является естественным ресурсом священника, однако автор допускает, что мировоззрение человека может не совпадать с православным, и советует сначала понять, во что именно тот верит и что дает ему опору. Эмоциональный канал предполагает право плакать, страшиться и скорбеть, хотя пастырь должен помогать преобразовывать разрушительные проявления. Социальный ресурс раскрывается через присутствие семьи, общины и самого священника. Воображение оценивается осторожно из-за риска ухода в грезы и противоречия аскетической трезвенности. Рассудочный канал требует ясных объяснений и конкретных шагов, а телесный ограничен каноническими и этическими рамками, хотя простейшие способы стабилизации состояния могут быть полезны. В целом BASIC Ph используется не как замена духовной жизни, а как карта, помогающая увидеть, через какой способ человек способен воспринимать поддержку.

Теория травмы Франца Рупперта излагается через разделение психики на травмированную, выживающую и здоровую части. Травмированная часть хранит боль, выживающая избегает соприкосновения с ней и постоянно требует новых ресурсов, тогда как здоровая оказывается оттесненной. Задачей терапии становится интеграция переживания и возвращение здоровой части ведущего положения. Автор сопоставляет эту модель с православным пониманием души и размышлениями митрополита Антония Сурожского о болезни, смерти и защитной функции некоторых психических состояний. В результате предлагается достаточно смелая параллель: психологический подход видит деятельными субъектами человека и терапевта, а богословский — Бога, сохраняющего личность и способного вывести ее из разрушительного состояния. Важнейшей опорой становится молитва, в которой боль не подавляется, а выносится в отношения с Богом. Вместе с тем Артемов предупреждает, что пастырь, даже владеющий психологическим инструментарием, воспринимается не как психолог, и полный уход в терапевтические техники разрушит специфику его служения.

Практические рекомендации по сопровождению утраты строятся с учетом характера смерти. При внезапной смерти основной труд связан с признанием самого события; при насильственной смерти добавляются шок, поиск виноватого и ярость; при самоубийстве — вина, чувство незавершенности и осложнения, связанные с церковным поминовением; при скоропостижной смерти ребенка — особенно глубокая капсуляция боли. Автор приводит тяжелые случаи из практики и показывает необходимость индивидуальной молитвы с семьей, присутствия на кладбище, предотвращения истерических реакций, выбора психологически устойчивых родственников, способных помочь во время погребения, и отказа от ложных обещаний. Пастырь не обязан немедленно опровергать гнев или доказывать его нравственную неправильность. Его первая задача — не определить виновных, а сохранить доверие и направить переживания от агрессии к гореванию. В этом контексте особенно выразительна мысль автора: задача священника — «просто быть рядом».

Раздел об онкологическом пациенте предлагает три условных типа пастырской стратегии. При благоприятном прогнозе звучит установка «мы будем бороться», соединяющая надежду с молитвой и медицинским лечением. При небольших шансах на ремиссию требуется честно обсуждать и победу, и возможное поражение, не отнимая надежду и не создавая иллюзий. При исчерпанности лечебных возможностей наступает время завершить дела, восстановить отношения, примириться и подготовиться к смерти. Автор критикует магическое отношение к святыне, при котором физически истощенный больной отправляется в бесконечные поездки по монастырям, ищет прозорливцев и воспринимает Таинства как гарантию биологического исцеления. Альтернативой становится регулярная Исповедь, Причащение, молитва и общение с близкими. Тонко анализируется страх смерти: человек боится не абстрактной смерти, а боли, неизвестности, одиночества, потери контроля или разлуки с семьей. Поэтому пастырю следует выяснить конкретный предмет страха, а не отвечать общей фразой о вечной жизни.

При обсуждении вегетативного состояния акцент переносится на необходимость медицинской точности. Автор считает невозможными Исповедь и сознательное Причащение при полном отсутствии связи с реальностью, но рекомендует чтение Евангелия, молебны и сосредоточение на родственниках. Особенно убедителен приведенный пример, когда священник ошибочно принял тяжелое неврологическое состояние за вегетативное и отказал пациенту в Причащении, тогда как врач подтвердил сохранность сознания. Этот эпизод становится аргументом в пользу постоянного взаимодействия с медиками и против пастырской самоуверенности. Священник не диагностирует, не определяет возможности глотания и не делает выводов о сознании по внешнему виду пациента.

Наиболее объемный практический блок посвящен детскому хоспису и паллиативному центру. Артемов описывает регулярное присутствие священника, еженедельный молебен, поминовение пациентов и умерших детей, обход палат, выяснение конфессиональных ограничений, согласование Причащения и взаимодействие с семьями, находящимися дома. Важную организационную роль играет координатор медицинского учреждения, собирающий запросы и оперативно передающий их пастырю. Перед посещением семьи рекомендуется связаться со штатным психологом, чтобы понять эмоциональное состояние родителей и избежать травмирующих ошибок. Телефон священника должен быть доступен круглосуточно на случай ухудшения состояния или смерти ребенка. После ухода пастырь совершает молитву, поддерживает родителей и персонал, помогает с погребальными принадлежностями, подготовкой отпевания и продолжает общение с семьей после похорон. Постоянство здесь важнее отдельных ярких жестов: семья должна знать, что Церковь не исчезнет после совершения чина.

Автор не скрывает цены такого служения для самого пастыря. Смерть детей, чувство бессилия, повторяющиеся встречи с родительской болью и отсутствие развитой системы супервизии создают угрозу эмоционального истощения. Ресурсом названы Литургия, молитва, духовничество и доступная психологическая помощь, однако признается, что традиционный разговор с духовником не всегда заменяет профессиональную супервизию, особенно если духовник не знаком с хосписной практикой. Это признание важно, поскольку раннее требование быть «в эпицентре боли» позднее уравновешивается пониманием необходимости восстановления самого священника. Тем не менее окончательно выстроенной модели пастырской профилактики выгорания книга не предлагает.

Разговор с родителями больного ребенка должен начинаться с погружения в их реальность. Бессилие и потеря контроля могут порождать непрерывную, но непродуктивную активность, конфликты с врачами, физическое истощение и поиск ответа на вопрос «за что?». Священнику предлагается задавать прямые вопросы о страхах, графике сна, нагрузке, семейных отношениях и ожиданиях от лечения. Если беседа происходит рядом с ребенком, пастырь должен прежде всего показать, что не боится его внешнего вида или медицинских устройств, благословить его и обратиться к нему как к личности. При потенциально излечимом заболевании священник поддерживает борьбу, но одновременно возвращает родителей к медицинской реальности, если их надежда становится отрицанием. При терминальном диагнозе он осторожно поднимает вопрос о возможной смерти, объясняет порядок отпевания и погребения, но не навязывает разговор, к которому семья не готова.

Отдельно рассматриваются семьи детей с «длительным диагнозом», не предполагающим выздоровления, но не обязательно означающим близкую смерть. Их жизнь превращается в непрерывный уход, включающий санирование, обслуживание гастростомы или трахеостомы, борьбу с социальными системами, изоляцию и супружеское напряжение. Автор обращает внимание на кризис брака, хотя делает спорное обобщение о меньшей гибкости мужской психики. Задача пастыря здесь не в том, чтобы принимать решения за супругов, а в сохранении диалога и предотвращении разрушительной фазы конфликта. Еще труднее вопрос «отпустить или нет», связанный с реанимационными мероприятиями и продлением страдания. Артемов формулирует пастырски сильную мысль: «отпустить не значит отказаться от ребенка и сдаться», но представляет собой возможный акт любви, способной отказаться от эгоистического удерживания. Одновременно он признает, что родители неизбежно будут испытывать вину и что священник, поддержавший их решение, должен разделить нравственную тяжесть происходящего, а не оставлять их один на один с последствиями.

Важной и редко обсуждаемой темой становится положение сиблингов — здоровых братьев и сестер больного ребенка. Поскольку семейная жизнь организуется вокруг паллиативного пациента, здоровый ребенок может оказаться эмоционально заброшенным. Его агрессия, цинизм, закрытость или обесценивание больного сиблинга интерпретируются не просто как нравственная испорченность, а как сигнал недостатка внимания и безопасного общения. Пастырь способен стать посредником между детьми и родителями, помочь взрослым увидеть скрытые потребности здорового ребенка, а в неполной семье иногда выполнять значимую отцовскую функцию. Этот раздел расширяет понятие пастырского окормления семьи и показывает, что болезнь одного ребенка может незаметно травмировать всех остальных.

Главы о служении в реанимации имеют подчеркнуто прикладной характер. Автор напоминает о средствах индивидуальной защиты, обработке рук, запрете открытого огня рядом с кислородным оборудованием, особенностях Крещения младенца в кувезе, необходимости быстро закрывать его створки, возможности одновременного Миропомазания и практических способах Причащения тяжелобольных. Священник должен заранее выяснить, способен ли пациент глотать, как он получает питание и имеется ли добровольное согласие на Причащение. При нарушении глотания предлагается использовать небольшое количество Крови Христовой, помещаемое под язык или за нижнюю губу. Иллюстрации кувеза, трахеостомы и гастростомы на страницах 60–63 помогают студенту заранее познакомиться с тем, что может вызвать растерянность в реальной палате. Эта наглядность служит важной цели: пациент не должен увидеть страх или отвращение на лице пастыря.

Завершающий раздел посвящен медицинскому персоналу. Врачи, медсестры и сотрудники хосписа постоянно сталкиваются с невозможностью спасти пациента, конфликтами с родственниками и риском профессионального выгорания. Священник может выслушать, разделить чувство бессилия, помочь вернуть смысл профессии и содействовать разрешению межличностных конфликтов. Артемов описывает общие встречи коллектива, контакт с администрацией и психологической службой, а также необходимость различать профессиональную жесткость и жестокость. Медицинский работник иногда вынужден устанавливать границы и требовать выполнения правил, не становясь при этом равнодушным. Присутствие пастыря способствует нравственной легитимации такой ответственной твердости и одновременно напоминает о человеческом достоинстве пациента. В итоге окормление медицинского учреждения предстает не серией индивидуальных треб, а продолжительной работой с целой профессиональной средой.

Приложения органично дополняют основную часть. Первые два содержат полные тексты интервью с матерями и позволяют проверить сделанные автором интерпретации. Третье приложение представляет учебную программу, тематический план и формулировки компетенций, подтверждая образовательную цель пособия. Рекомендуемая литература преимущественно психологическая и включает работы о травме, стрессе, горевании и поиске смысла. Наибольшую непосредственную пользу книга принесет студентам духовных школ и молодым священникам, еще не имеющим опыта служения в реанимации или хосписе. Она может стать ориентиром для приходских пастырей, формирующих больничное служение, и для священнослужителей, взаимодействующих с кризисными психологами. Полезна она будет также психологам и медицинским работникам, желающим понять церковную логику сопровождения, хотя изложение явно ведется изнутри православной пастырской традиции. Мирянам, переживающим утрату, отдельные части могут помочь нормализовать собственные реакции, но книга написана прежде всего не для скорбящего человека, а для того, кто должен быть рядом с ним.

Сильнейшая сторона пособия заключается в его способности вернуть пастырскому служению временную протяженность. Священник приходит не только ради краткого обряда, но входит в историю болезни, присутствует при изменении прогноза, сопровождает умирание, совершает отпевание и продолжает поддерживать семью. Автор убедительно показывает, что Таинства не обесцениваются таким расширением пастырской работы, а, напротив, получают контекст личного доверия, примирения и церковной общности. Исповедь перестает восприниматься как формальный перечень проступков, Евхаристия — как магическое средство гарантированного выздоровления, а отпевание — как финальная услуга, после которой ответственность прихода прекращается. Пастырская забота представлена как воплощенное свидетельство о том, что ни больной, ни семья, ни медицинский работник не остаются перед лицом смерти одни.

Не менее важна трезвая междисциплинарность книги. Артемов не противопоставляет веру и психологию и не объявляет любую психологическую концепцию несовместимой с православием. Он ищет способы адаптации, но постоянно возвращается к вопросу о границах. Особенно ценны практические предупреждения: не диагностировать самостоятельно, не приписывать психическим феноменам обязательный мистический смысл, не давать ложной надежды, не спорить с человеком в состоянии шока, не стыдить умирающего, не забывать о здоровых детях, не исчезать после похорон и не пренебрегать взаимодействием с врачом. Эти рекомендации нередко важнее отвлеченных рассуждений, поскольку способны предотвратить конкретный пастырский вред.

Вместе с тем психологическая часть пособия нуждается в более строгой научной редакции. Модель Кюблер-Росс представлена преимущественно как последовательная цепь стадий, а задержка на одной из них почти непосредственно связывается с возникновением ПТСР. Современные справочные и исследовательские источники подчеркивают, что так называемые стадии не обязательно возникают у каждого человека, не следуют фиксированному порядку, могут повторяться и перекрываться; буквальное применение линейной схемы способно навязать скорбящему представление о «правильном» способе горевать. (APA Dictionary) Для учебного пособия было бы полезнее представить эту модель как исторически влиятельную эвристику, сопоставить ее с более гибкими моделями и яснее разграничить нормальное горе, посттравматические реакции и устойчивое расстройство, требующее клинической оценки.

Некоторые психологические и социологические утверждения формулируются чрезмерно категорично. Суждения о том, что большинство людей не справляется с горем без посторонней помощи, что мужчины преимущественно опираются на когнитивный ресурс или что мужская психика менее гибка в кризисе, требуют эмпирического обоснования и учета индивидуальных, культурных и семейных различий. Два интервью, оба проведенные с матерями через три месяца после смерти детей, чрезвычайно ценны как качественный материал, но не позволяют делать широкие выводы о большинстве родителей. Не вполне доказанной остается и универсальность «правила 72 часов»: в книге оно приобретает почти нормативное значение, хотя конкретное содержание помощи, риск повторной травматизации и показания к профессиональному вмешательству требуют более тонкого обсуждения.

Отдельного исправления заслуживает определение паллиативной помощи как подхода, который якобы «создает видимость повышения качества жизни». По смыслу всей главы автор, вероятно, хотел сказать, что паллиативная помощь повышает или стремится повысить качество жизни. Именно так ее определяет Всемирная организация здравоохранения: как помощь, направленную на предотвращение и облегчение физического, психосоциального и духовного страдания пациента и семьи. (World Health Organization) Формулировка о «видимости» не только редакционно неудачна, но и противоречит позиции самого автора, высоко оценивающего хосписное сопровождение.

Богословская составляющая также могла бы быть существенно углублена. Смерть чаще всего определяется как переход к Богу и рождение в вечность, однако недостаточно раскрываются телесное воскресение, пасхальная победа Христа, единство Церкви живых и усопших, эсхатологическое преображение творения и различие между христианской надеждой и простым психологическим утешением. Почти отсутствует систематическое обращение к святоотеческим источникам, канонической традиции и современным официальным церковным документам о медицинской этике. Вопросы Причащения человека с нарушенным сознанием, совершения Елеосвящения, прекращения поддерживающей терапии и ответственности родителей за решения конца жизни требуют более подробного канонического и биоэтического анализа. Практический опыт автора здесь бесценен, но отдельные рекомендации могут зависеть от благословения епископа, местной церковной практики и конкретной медицинской ситуации.

Проблематично и употребление слова «синкретический» для обозначения соединения богословского и психологического подходов. В богословском языке синкретизм обычно предполагает смешение несовместимых религиозных или мировоззренческих элементов, тогда как сама книга выступает за сохранение профессиональных и конфессиональных границ. Точнее было бы говорить об междисциплинарном диалоге, критической рецепции или сотрудничестве. Не до конца разрешено и внутреннее напряжение между требованием крайней эмпатии, «даже если она разрушительна для пастыря», и позднейшим признанием угрозы выгорания. Самоотдача действительно составляет сущность евангельского служения, но разрушение психики священника не может становиться пастырским идеалом. Здесь необходима богословски осмысленная модель границ, супервизии, соборной ответственности и восстановления, показывающая различие между крестным самоотречением и профессиональным истощением.

Критического уточнения требует параллель между теорией Рупперта, психическими заболеваниями и предположением, что Бог вводит человека в измененное состояние сознания как в защитную капсулу. Как пастырский образ такая мысль может уменьшать стыд и страх перед болезнью, но в учебном пособии она рискует прозвучать как общее объяснение этиологии психических расстройств. Необходимо яснее разделять метафорическое богословское осмысление, психологическую модель и медицинский диагноз. Тем более спорным оказывается предположение, что проработка травмирующего события способна устранить шизофрению или иное тяжелое расстройство. Здесь особенно важно не создавать у священника иллюзию компетентности в области, требующей психиатрического лечения и длительного профессионального сопровождения.

Наконец, изданию недостает тщательной филологической и справочной редактуры. В тексте встречаются опечатки, грамматические сбои, неточные термины и некорректные ссылки. Так, евангельские слова о сохранении и потере души отнесены к Мф. 8:35, хотя соответствующая формулировка находится в Мк. 8:35, а близкий параллельный текст — в Мф. 16:25. Подобные ошибки особенно нежелательны в пособии для студентов богословия. Библиография относительно невелика, преимущественно психологическая и почти не содержит патристических, литургических и канонических исследований. Более четкая структура ссылок, указание источников отдельных тезисов и терминологический словарь сделали бы книгу значительно надежнее как академическое издание.

Несмотря на эти ограничения, труд иерея Романа Артемова заслуживает высокой оценки как честная и необходимая попытка сформулировать практическое богословие присутствия перед лицом смерти. Его важнейшее достижение состоит не в создании завершенной теории, а в изменении самого образа пастырской задачи. Умирающий оказывается не объектом обряда, родитель — не человеком, которого нужно быстро убедить «смириться», психолог — не конкурентом священника, а медицинский работник — не безличным исполнителем процедур. Все они входят в пространство церковной заботы, в котором вера выражается через Таинства, молитву, честность, профессиональную компетентность и терпеливое человеческое присутствие. Книга нуждается в научном уточнении, богословском расширении и редакционной доработке, однако уже в существующем виде способна стать отправной точкой для подготовки больничных священников и развития православной пастырской культуры, в которой слова о победе Христа над смертью подтверждаются готовностью Церкви оставаться рядом с человеком именно тогда, когда все привычные опоры его жизни рушатся.