Артур - Терпение упования

Книга Дж. Филиппа Артура «Терпение упования», впервые изданная на английском языке в 1996 году под названием Patience of Hope и вышедшая по-русски в 2002 году, принадлежит к жанру пасторского экспозиционного комментария, сознательно расположенного между академической экзегезой и назидательной литературой. Ее непосредственной основой стали еженедельные библейские разборы, проводившиеся автором в Свободной баптистской церкви «Благодать» в Ланкастере, а заявленным адресатом является «обычный христианин», то есть читатель, не обязательно владеющий библейскими языками или специальной терминологией, но желающий внимательно следовать за ходом апостольской мысли. Это обстоятельство определяет и достоинства, и ограничения труда: Артур не строит критического комментария с подробным научным аппаратом, сознательно отказывается от ссылок и стремится говорить языком проповеди, однако при этом последовательно вводит исторический фон, поясняет отдельные греческие слова, сопоставляет тексты Писания и показывает догматические следствия каждого отрывка. Богословская проблема, объединяющая книгу, состоит в том, как молодая, преследуемая и внутренне еще неустроенная церковь может жить между обращением ко Христу и Его будущим пришествием. Ответ автора заключен уже в названии: христианское упование не уводит от земной ответственности, а производит терпение, святость, труд, братскую любовь, церковный порядок и миссионерскую ревность. Именно поэтому эсхатология у Артура никогда не остается календарем будущих событий; она становится формой церковной этики и духовной трезвости.

Исторический фон посланий раскрывается во введении достаточно емко. Фессалоники представлены как крупный македонский центр, свободный город Римской империи, важный порт и транспортный узел, где пересекались торговля, политика, языческие культы и еврейская диаспора. Павел пришел туда во время второго миссионерского путешествия после пережитых в Филиппах побоев и заключения, проповедовал в синагоге, доказывая необходимость страданий и воскресения Мессии, и увидел обращение как иудеев, так и значительного числа язычников. Быстро возникшая община почти сразу оказалась под давлением, а сам апостол был вынужден покинуть город. Поэтому Первое послание предстает не отвлеченным трактатом, а пастырским ответом на кризис: противники порочили Павла, новообращенные испытывали сексуальные и социальные искушения, некоторые неправильно поняли учение о близости конца, а смерть членов общины вызвала страх за их участь. Второе послание, написанное вскоре после первого, возвращается к тем же проблемам в более острой форме: гонения продолжаются, слух о наступившем дне Господнем тревожит церковь, а часть верующих под видом эсхатологической духовности отказывается работать. Метод Артура заключается в последовательном движении по тексту, где грамматическое наблюдение переходит в доктрину, доктрина — в пастырское применение, а применение — в проверку современной церковной жизни. Его конфессиональная оптика отчетливо реформатская и баптистская: суверенная благодать, безусловное избрание, заместительная смерть Христа, окончательность канона, ответственность поместной общины и амилленарное понимание последних событий образуют устойчивый богословский каркас комментария.

Первая глава книги, посвященная 1 Фес. 1:1–4, задает основную триаду всего толкования: вера, любовь и надежда. Приветствие «благодать и мир» автор читает не как эпистолярную формальность, а как краткое изложение Евангелия: незаслуженная милость Бога примиряет виновного с Ним и производит внутренний и общинный мир. Церковь определяется не зданием и не религиозным клубом, а собранием людей, пребывающих «в Боге Отце и Господе Иисусе Христе» и получающих от Него жизнь. Отсюда следует пастырское утешение: молодость общины, недостаток опыта и внешнее давление не означают ее беспочвенности, потому что ее корень находится в Боге. «Дело веры» не противоречит оправданию верой, поскольку истинное доверие Христу неизбежно приносит плод послушания; «труд любви» означает жертвенное служение тем, кто не заслуживает любви; «терпение упования» есть не стоическое сжатие зубов, а деятельная стойкость, питаемая уверенностью в возвращении Спасителя. Характерно авторское уточнение: «Речь шла не о какой-то вероятности, а об абсолютной уверенности». Так Артур связывает эсхатологию с персеверансом: будущее Христа настолько реально, что оно уже формирует настоящее верующего. Учение об избрании завершает главу не как повод для спекулятивного страха, а как источник уверенности; признаками Божьего избрания становятся не доступ к тайному небесному списку, а видимые вера, любовь и надежда.

Во второй главе, истолковывающей 1 Фес. 1:5–10, внимание переносится от признаков церкви к силе, которая ее создала. Формула Артура «Евангелие — это сила, с которой приходится считаться. Оно живо и динамично» выражает его убеждение, что благовестие не является набором религиозных идей, действенность которых зависит от красноречия проповедника. Слово действует во Святом Духе, но его провозглашение подтверждается характером посланника: Павел, Сила и Тимофей жили так, как учили. Обращение фессалоникийцев описывается в трех движениях: они приняли слово среди скорбей с радостью Духа, сами стали образцом и распространителями вести, а затем отвернулись от идолов, чтобы служить живому и истинному Богу и ожидать Его Сына с небес. Артур расширяет понятие идолопоклонства от древних статуй до карьеры, имущества, семьи, собственного «я» и всякого блага, занимающего место Творца. В этом разделе особенно ясно обнаруживается его реформационная неприязнь к религиозным изображениям: католическую и православную практику он оценивает как не имеющую библейского основания. Центральной же богословской мыслью остается не полемика об образах, а целостность обращения: покаяние есть одновременно отвращение от ложных господ и поворот к истинному Богу; служение в настоящем неразрывно связано с ожиданием будущего; спасение Сыном предполагает реальность грядущего гнева. Тем самым миссия, поклонение и эсхатология оказываются тремя сторонами одной христианской идентичности.

Третья глава рассматривает 1 Фес. 2:1–16 как апологию апостольского служения. Артур верно замечает, что Павел защищает не самолюбие, а достоверность Евангелия: если проповедник будет признан корыстным манипулятором, его весть также утратит доверие. Поэтому комментатор подробно разбирает обвинения в заблуждении, нечистоте и лукавстве. Павел отвечает на них ссылкой на поручение Бога, Который испытывает сердца, и свидетельством собственного поведения. Его дерзновение после унижений в Филиппах объясняется не природной бесстрашностью, а Божьей силой; отказ от лести, славы и финансовой зависимости показывает свободу от угождения людям; тяжелый ручной труд опровергает подозрение в стяжательстве. Артур избегает противоположной крайности и подчеркивает законность материальной поддержки служителей, но показывает, что апостол добровольно отказался от права ради пользы миссии. Особенно удачно раскрыты материнский и отцовский образы служения: нежность кормилицы не исключает наставляющей власти отца, а передача Евангелия соединяется с готовностью отдать собственную жизнь. Заключительная часть главы посвящена принятию слова как слова Божьего и неизбежному противодействию. Рассуждая о резких словах Павла в адрес иудейских противников, Артур отвергает антисемитское прочтение, напоминая о любви апостола к своему народу, хотя его собственная защита этого текста остается несколько краткой и не до конца снимает опасность коллективизирующих формулировок.

Четвертая глава, охватывающая 1 Фес. 2:17–3:13, раскрывает эмоциональную глубину пастырства Павла. Его отъезд был насильственным разлучением, а не бегством; неоднократные попытки вернуться были воспрепятствованы сатаной; фессалоникийцы названы надеждой, радостью и венцом апостола. Не имея возможности прийти лично, Павел отправляет Тимофея, хотя тем самым остается один в духовно тяжелой атмосфере Афин. Миссия Тимофея — укрепить и утешить церковь, потому что страдания не являются доказательством оставленности Богом, а входят в цену ученичества. Здесь Артур полемизирует с богословием благополучия: христианство не обещает путешествия по жизни в «вагоне первого класса», и проповедник обязан честно говорить о кресте. Возвращение Тимофея с доброй вестью оживляет Павла; его радость, однако, превращается не в самодовольство основателя успешной общины, а в благодарение Богу. В заключительной молитве апостол просит не прежде всего об облегчении обстоятельств, а о преизбытке любви, утверждении сердца и безупречности при пришествии Христа. Артур убедительно показывает, что молитва обнаруживает систему ценностей пастыря: земные нужды не игнорируются, но духовное созревание важнее комфорта. Эта глава становится одной из лучших в книге, потому что соединяет демонологическую реальность препятствий, учение о провидении, эмоциональную открытость служителя и приоритет святости без искусственного противопоставления.

Пятая и шестая главы переходят к практической части послания и рассматривают сексуальную святость и отношение к труду. Толкуя 1 Фес. 4:1–8, Артур понимает освящение одновременно как совершившееся отделение верующего для Бога и как продолжающийся процесс преображения в образ Христа. Воля Божья не остается абстракцией: она требует чистоты тела, верности брачному союзу и отказа от использования другого человека как предмета удовольствия. На фоне греко-римской сексуальной культуры автор подчеркивает радикальность христианского брака как пожизненного союза одного мужчины и одной женщины, основанного на чести и дружбе. Прелюбодеяние описывается не только как телесный проступок, но и как кража, нарушение обещания и акт эгоистического самоутверждения; присутствие Святого Духа делает телесную жизнь областью богопочитания. Артур не забывает об искушениях одиноких людей и призывает церковь поддерживать их молитвой и дружбой. В толковании 1 Фес. 4:9–12 он связывает труд с братолюбием: человек, способный работать, но живущий за счет щедрости других, фактически эксплуатирует общину. Ожидание Христа не отменяет профессии, финансовой ответственности и доброй репутации перед внешними. Работа тем самым получает не только экономическое, но нравственное и миссионерское измерение. Эти главы показывают сильную сторону автора: он не позволяет «духовным» темам вытеснить тело, деньги, расписание и повседневные обязанности из области ученичества.

Седьмая глава, посвященная 1 Фес. 4:13–5:11, составляет богословский центр книги. Артур начинает не с построения схемы конца, а с пастырской цели Павла — утешить скорбящих. Образ умерших как уснувших не означает бессознательного существования души: тело покоится, тогда как верующий пребывает со Христом, ожидая воскресения. Христианская скорбь реальна, но отличается от безнадежного отчаяния, потому что воскресение Иисуса гарантирует воскресение принадлежащих Ему. Пришествие будет личным, видимым и слышимым: Господь сойдет, мертвые во Христе воскреснут, живые изменятся, и весь народ выйдет навстречу Царю. Артур отвергает идею тайного восхищения, отделенного от публичной парусии семилетним интервалом, и понимает «сретение» по аналогии с выходом граждан навстречу прибывающему монарху, чтобы сопровождать его. Такой взгляд соответствует заявленной позднее амилленарной позиции автора. Далее день Господень сопоставляется с ночным вором и родовыми схватками: он неожиданен для беспечных и неизбежен для всех. Поэтому попытки вычислить дату объявляются бесплодными, а подлинная готовность состоит в бодрствовании, трезвости и облачении в веру, любовь и надежду. Эсхатологическое учение завершается не любопытством, а взаимным назиданием: церковь должна поддерживать тех, чье настоящее омрачено, напоминая им, что Бог определил Своих не на гнев, а к спасению.

Восьмая глава истолковывает 1 Фес. 5:12–22 как цельное учение о поместной церкви. Артур сопротивляется привычке видеть в заключительных повелениях случайный набор афоризмов и связывает их с тремя отношениями: членов общины к руководителям, друг к другу и к совместному богослужению. Служители должны трудиться, руководить в Господе и вразумлять; их власть реальна, но имеет родительский и служебный, а не деспотический характер. Церковь, со своей стороны, должна уважать их труд, любить их и хранить мир, не превращая пастора ни в протестантского папу, ни в наемного исполнителя любых ожиданий. Душепопечение принадлежит всей общине: братья и сестры обязаны вразумлять бесчинных, утешать малодушных, поддерживать слабых и быть терпеливыми ко всем. В этой связи звучит одна из наиболее запоминающихся фраз книги: «Церковь не должна уподобляться армии, пристреливающей своих раненых!» Радость, непрестанная молитва и благодарение истолковываются прежде всего как свойства общего богослужения. Повеления не угашать Духа и испытывать пророчества автор рассматривает через призму завершенного канона: пророческое служение принадлежало времени основания Церкви, а современные притязания на откровение должны проверяться Писанием, учением о Личности Христа, Евангелием благодати и жизнью говорящего. Эта часть полезна своей экклезиологической связностью, хотя ее цессационистский вывод заявлен увереннее, чем доказан непосредственно из разбираемого текста.

Девятая глава завершает комментарий к Первому посланию размышлением над 1 Фес. 5:23–28. Молитва об освящении и сохранении «духа, души и тела» не превращается у Артура в спекуляцию о трехчастном составе человека: это молитвенный язык целостности, требование отдать Богу все естество. Главная опора уверенности находится не во всесилии апостольской молитвы и не в способности верующего удержаться собственными силами. Автор подчеркивает, что единственная надежда состоит в верности Бога, хранящего Свои обещания и завершающего начатое доброе дело. Просьба Павла молиться о нем разрушает культ духовной непогрешимости лидера: великий апостол нуждается в поддержке молодой общины, а значит, взаимозависимость является не признаком слабой церкви, а нормой Тела Христова. Святое лобзание интерпретируется культурно, как требование сердечной братской любви, а не обязательная форма приветствия. Особое внимание уделяется повелению прочитать послание всей церкви. Формула «Христианская жизнь не для невежд» выражает убеждение Артура, что защита Евангелия, нравственное послушание и эсхатологическая готовность требуют сознательного погружения в апостольское слово. Первое послание заканчивается там же, где началось, — благодатью, и тем самым вся человеческая ответственность помещается внутри Божьего дара.

Десятая глава служит введением ко Второму посланию и объясняет его срочность. Павел больше не защищает свой характер, что позволяет предположить действенность первого письма, но возвращается к трем нерешенным вопросам: страданиям, ложной эсхатологии и бесчинству. Автор показывает, что эти темы связаны между собой. Гонения вызывают сомнение в Божьей справедливости; ложное учение о наступившем дне Господнем лишает церковь равновесия; неправильное ожидание будущего порождает отказ от труда. Одиннадцатая глава, разбирающая 2 Фес. 1:1–5, вновь сосредоточивается на благодарении за возрастающую веру, умножающуюся любовь и терпение в гонениях. Артур тонко замечает, что Павел хвалит фессалоникийцев так, чтобы хвала не питала гордыню: благодарность направляется Богу, действующему в них. Особенно важна его критика современного измерения духовности здоровьем и материальным успехом. Для апостола знаком благодати оказывается не отсутствие скорби, а мужество, с которым церковь переносит ее, не отказываясь от Христа и друг от друга. Здесь же автор задает диагностический вопрос о наших благодарениях: если мы благодарим почти исключительно за удобство, доход и успех детей, то обнаруживаем искаженный порядок любви. Подлинно пастырская похвала распознает рост веры и любви, показывает человеку, что его труд замечен, и одновременно возвращает славу источнику всякого духовного плода.

Двенадцатая глава, посвященная 2 Фес. 1:5–10, отвечает на проблему теодицеи через перспективу явления Христа. Терпение гонимых является признаком будущего праведного суда не потому, что страдание само по себе заслуживает Царства, а потому, что оно обнаруживает подлинность веры и сопричастность пути распятого Господа. Нынешняя неравномерность воздаяния не является последним словом истории. Пришествие станет днем оправдания святых, покоя после преследований, преображения в славу и изумления красотой Христа; одновременно оно станет днем возмездия тем, кто не познал Бога и не покорился Евангелию. Артур решительно отстаивает вечное сознательное наказание и отвергает аннигиляционистское понимание «погибели», объясняя ее как разорение личности, отлученной от источника жизни. Его язык намеренно суров: ад — не педагогическая метафора, а окончательное следствие добровольного отчуждения от Бога. В то же время эта доктрина получает миссионерское применение: если погибель реальна, церковь не вправе спокойно наблюдать за движением людей к ней. Сильной стороной главы является соединение суда с обновлением творения: надежда верующих направлена не на бегство из материи, а на новое небо и новую землю, где праведность станет всеобъемлющей реальностью и будут уничтожены болезнь, насилие, страх, смерть и последствия грехопадения.

Тринадцатая глава размышляет над молитвой 2 Фес. 1:11–12. Павел просит, чтобы Бог сделал верующих достойными призвания, исполнил всякое намерение благости и дело веры силой и прославил имя Иисуса в них. Артур настойчиво отличает достоинство как плод благодати от достоинства как предварительное условие спасения: Евангелие призывает недостойных, а затем Бог преобразует их жизнь так, чтобы она соответствовала полученному званию. Здесь особенно ясно проявляется практическое богословие молитвы автора. Мы склонны просить прежде всего об изменении обстоятельств, тогда как апостол просит об изменении людей; мы желаем облегчения, тогда как он желает подобия Христу. Бог исполняет не всякий человеческий проект, а те стремления, которые рождаются верой и согласуются с Его Царством. Но даже религиозная деятельность может быть формой самопрославления, поэтому Артур предупреждает: «Ревностные христиане нуждаются в молитвах о том, чтобы Бог защитил их от самих себя!» Слава Христа становится критерием служения, а будущая слава верующих понимается не как признание их автономных заслуг, но как незаслуженное участие в красоте Сына. Молитва, следовательно, направлена одновременно против пассивности и против активизма: она просит о реальном деле веры, но не позволяет деятелю присвоить себе источник силы и плода.

Четырнадцатая глава, посвященная 2 Фес. 2:1–12, представляет наиболее спорную и наиболее амбициозную часть книги. Павел опровергает слух, будто день Господень уже наступил, и указывает на предшествующее отступление и явление «человека беззакония». Артур видит в нем личного окончательного антихриста, концентрирующего в себе линию многих исторических антихристов: он будет воплощением беззакония, обреченным «сыном погибели», противником Бога и гордым узурпатором, стремящимся занять место Христа внутри религиозной сферы. Автор не отождествляет его окончательно с папством, хотя признает исторические причины такой протестантской интерпретации, и предполагает, что финальный противник возникнет скорее из номинально христианской среды, чем из открыто антихристианского движения. «Удерживающего» Артур толкует как государственную власть и правовой порядок, установленные Богом для ограничения зла. Когда эти дамбы разрушатся, беззаконие получит особую свободу, однако дуализма здесь нет: Христос уничтожит противника духом уст Своих. Ложные чудеса антихриста будут действенны как орудие обольщения, а Божий суд выразится в том, что отвергшие любовь истины будут утверждены в избранной лжи. Точная и страшная формула автора гласит: «Для некоторых людей нет более страшного наказания, чем дать им то, чего они страстно желают». В этой главе суверенитет Бога, ответственность человека и реальность сатанинского действия удерживаются вместе, хотя конкретная идентификация удерживающего остается гипотезой.

Пятнадцатая глава, толкующая 2 Фес. 2:13–17, противопоставляет судьбе обольщенных уверенность Павла в спасении братьев. Артур представляет цельную «панораму спасения»: предвечное избрание, освящающее действие Духа, вера в истину, действенный призыв через проповедь Евангелия и конечное участие в славе Христа. Божья суверенность не делает благовестие бессмысленным, потому что Бог определяет не только цель, но и средство: избранные призываются через публичную проповедь, а вера является одновременно даром и действием обновленного человека. Повеление «стойте и держите предания» не противоречит уверенности в сохранении святых; напротив, стойкость является способом, которым Божья верность проявляется в их жизни. Под «преданием» автор понимает не дополнительный источник откровения, а точную передачу апостольской истины, ныне закрепленной в Писании. Отсюда следует развернутая полемика с римским католицизмом, в котором предание, по оценке Артура, стало собранием небиблейских учений, подрывающих достаточность Библии. Завершающая молитва вновь предотвращает самоуверенность: церковь должна стоять, но сама она не может придать себе твердость скалы; ее утешает и утверждает Бог, уже давший вечное утешение и добрую надежду по благодати.

Шестнадцатая глава рассматривает 2 Фес. 3:1–5 и обращает внимание на взаимность молитвы. Павел, только что молившийся о церкви, просит церковь молиться о нем. Его нужды не сосредоточены на здоровье или удобстве: он желает, чтобы слово Господне быстро распространялось, было прославлено в принимающих его людях и чтобы посланники были избавлены от злых противников. Образ Евангелия как бегуна позволяет Артуру показать динамичность миссии: препятствия проповеднику важны прежде всего потому, что они тормозят движение вести. Неверность людей противопоставлена верности Господа, Который утверждает и хранит от лукавого. На этой основе Павел уверен и в послушании фессалоникийцев: не потому, что идеализирует человеческую волю, а потому, что доверяет действующему в них Богу. Семнадцатая глава вновь обращается к бесчинствующему меньшинству и усиливает наставление первого письма. Отказ от труда оказывается не невинной эксцентричностью, а непослушанием Христу, эксплуатацией братской щедрости и источником вмешательства в чужие дела. Павел напоминает собственный пример, повторяет принцип «кто не хочет трудиться, тот и не ешь» и требует ограничить общение с упорствующими, но не считать их врагами, а вразумлять как братьев. Артур удачно отличает нежелание работать от безработицы и призывает церковь пастырски поддерживать тех, кто ищет труд, но не находит его. Книга завершается миром и благодатью, то есть восстановлением той самой рамки, внутри которой возможны и строгая дисциплина, и братская нежность.

Первое приложение расширяет эсхатологический горизонт и кратко описывает премилленаризм, диспенсационализм, постмилленаризм и амилленаризм. Артур сознательно не приводит полной аргументации каждой школы и призывает читателя самостоятельно исследовать Писание. Особенно ценно его признание, что великие проповедники и богословы, любившие одного Господа и одну Библию, приходили к различным выводам, а потому расхождение в вопросах тысячелетнего царства не должно автоматически превращаться в обвинение в ереси. В конце книги он открыто называет себя амилленаристом. Это признание проясняет предшествующее толкование единой публичной парусии, неприятие тайного восхищения и осторожность в отношении хронологических схем. Второе приложение рассказывает о происхождении комментария из церковных конспектов и рекомендует дальнейшее чтение, включая труды Леона Морриса, Джона Стотта, Уильяма Хендриксена и Д. А. Карсона. Тем самым автор честно определяет уровень своей книги: она не претендует заменить фундаментальные комментарии, а должна открыть дверь к более глубокому исследованию. Эта педагогическая скромность является существенной частью ее жанрового успеха.

Наибольшую пользу книга принесет пасторам, проповедникам и руководителям малых групп, которым нужен образец перехода от текста к догматике и от догматики к конкретному церковному применению. Молодые служители найдут здесь трезвое описание пастырской власти, необходимости финансовой прозрачности, взаимной молитвы и церковной дисциплины. Студентам богословия труд полезен как введение в главные темы Фессалоникийских посланий: избрание, освящение, парусия, воскресение, суд, состояние умерших, богословие труда, экклезиология и миссия. Мирянам книга помогает увидеть, что ответственность за церковь не исчерпывается посещением богослужения и не делегируется профессиональному духовенству. Особенную пастырскую ценность она имеет для скорбящих по умершим верующим, для христиан, проходящих гонения или длительные испытания, для общин, переживающих конфликт вокруг руководства, и для тех, кто устал от сенсационных пророчеств о конце света. Специалист по Новому Завету вряд ли найдет здесь новый экзегетический материал, но сможет увидеть характерный образец консервативного британского евангелизма конца XX века, в котором реформатская сотериология, баптистская экклезиология, цессационизм и амилленаризм соединяются с практической проповеднической культурой.

Сильнейшая сторона «Терпения упования» состоит в цельности. Артур не позволяет разорвать то, что у Павла принадлежит одному духовному организму. Избрание ведет не к пассивности, а к святости; уверенность в сохранении не отменяет повеления стоять; пришествие Христа не оправдывает отказ от труда; церковная власть не устраняет взаимную ответственность; учение о суде производит миссию; молитва не заменяет действие, но очищает его мотивы. Автор обладает пастырским даром находить живой образ: церковь, не пристреливающая раненых; правовой порядок как дамба перед океаном беззакония; встреча с Христом как выход города навстречу царю; Евангелие как бегун; надежда как абсолютная реальность. Он хорошо чувствует эмоциональные движения посланий и показывает Павла не только богословом, но отцом, матерью, другом, тружеником и человеком, нуждающимся в молитве. Полезны также его неоднократные предостережения против культа лидера, богословия процветания, календарной эсхатологии, духовного паразитизма и служебного тщеславия. Даже когда его тон становится резким, он старается удержать дисциплину внутри братского отношения, а различия в эсхатологии — внутри единства исповедания о возвращении Христа.

Конструктивная критика должна прежде всего учитывать заявленный жанр, но не отменять его ограничений. Отказ от ссылок делает книгу доступнее, однако ослабляет проверяемость утверждений и скрывает степень зависимости от других толкователей. Текст почти не вступает в диалог с историко-критическими вопросами, современными исследованиями риторики, эпистолярной формы и социального мира раннего христианства; греческая лексика часто используется удачно, но избирательно, без обсуждения альтернатив и текстологических трудностей. Ряд конфессиональных выводов подается как почти самоочевидный смысл текста. Это касается безусловного избрания, цессационистского толкования пророчества, вечного сознательного наказания, амилленарной схемы единой парусии и особенно отождествления удерживающей силы с государством. Последняя гипотеза правдоподобна, но нуждается в более серьезной оговорке: государство в Новом Завете бывает не только служителем порядка, но и гонителем, способным принимать звероподобный облик. Аналогично предположение о происхождении антихриста из номинальной церкви интересно, но выходит за пределы несомненного содержания 2 Фес. 2. Приложение об эсхатологических школах демонстрирует уважение к разным позициям, однако, отказавшись от их библейской аргументации, автор дает скорее карту, чем инструменты для оценки маршрутов.

Некоторые полемические места заметно состарились. Критика католицизма и православия часто основана на протестантской схеме, почти не учитывающей различия между поклонением и почитанием, сложность учения о Предании и внутреннее разнообразие этих традиций. Рассуждение о сексуальной этике верно передает нормативную позицию автора, но отдельные выражения, особенно уничижительная политизированная лексика в адрес гомосексуальных людей, сегодня звучат грубо и пастырски непродуктивно. Более зрелое изложение сохранило бы традиционное учение о браке, одновременно различая ориентацию, искушение и действие, внимательнее говоря о достоинстве личности, травме, насилии, согласии и одиночестве. Учение о страдании как части ученичества также требует дополнения: оно не должно использоваться для оправдания предотвратимого насилия, церковного злоупотребления властью или бездействия перед социальной несправедливостью. Обсуждение 1 Фес. 2:14–16 отвергает антисемитизм, но нуждается в более тщательном историческом разграничении конкретных противников Павла и еврейского народа в целом. Наконец, многочисленные британские политические и бытовые примеры 1980–1990-х годов придают книге теплоту, но иногда занимают место более глубокого анализа текста и неизбежно теряют актуальность.

Несмотря на эти оговорки, «Терпение упования» остается добротным, богословски насыщенным и духовно серьезным введением в Первое и Второе послания к Фессалоникийцам. Ее главная заслуга не в оригинальности отдельных интерпретаций, а в восстановлении павловского равновесия. Христианская надежда у Артура не есть бегство от истории, потому что ожидающий Христа усердно работает, хранит тело в святости, поддерживает слабого, проверяет учение, молится о распространении Евангелия и принимает ответственность за поместную церковь. Терпение не есть пассивная покорность обстоятельствам, потому что оно питается верностью Бога и знает конечный исход борьбы. Суд не превращается в мрачное любование погибелью, потому что побуждает к благовестию; избрание не превращается в метафизическое любопытство, потому что обнаруживается в вере, любви и надежде; дисциплина не становится холодным исключением, потому что согрешающего продолжают вразумлять как брата. Книга достигает поставленной цели: она помогает «обычному христианину» прочитать два коротких послания как цельное богословие церкви, живущей перед лицом грядущего Господа. Для богословского клуба этот труд особенно ценен как повод обсудить, каким образом твердая догматика может служить пастырскому утешению, где конфессиональная убежденность нуждается в большей экзегетической скромности и почему подлинное ожидание конца проверяется качеством нашей верности в настоящем.