Аржаковский - Россия-Украина: от войны к миру

Книга французского историка, богослова и специалиста по русской религиозной мысли Антуана Аржаковского «Россия — Украина: от войны к миру?» представляет собой одновременно историко-политическое исследование, богословско-публицистическое свидетельство и программный текст, написанный в момент стремительного разрушения прежнего порядка отношений между Россией и Украиной. Основная часть труда была завершена 1 мая 2014 года, то есть после победы Евромайдана, бегства Виктора Януковича и аннексии Крыма, но еще до полномасштабного развертывания войны на Донбассе; позднее автор добавил послесловие, датированное 1 ноября 2014 года, где попытался осмыслить дальнейшую эскалацию конфликта. Эта хронологическая близость к событиям составляет одновременно достоинство и уязвимость книги. Перед читателем не ретроспективная монография, написанная после открытия архивов и стабилизации исторических оценок, а интеллектуальная реакция очевидца, убежденного, что промедление может сделать примирение невозможным. Аржаковский прямо признается, что отказывается от обычной академической осторожности и пишет по горячим следам, поскольку «при пожаре все разыгрывается в первые минуты». Его книга поэтому обладает напряжением срочного обращения: автор не только объясняет происшедшее, но стремится вмешаться в него словом, истолкованием и нравственным призывом.

Такой способ письма обусловлен личной и профессиональной биографией Аржаковского. Будучи потомком русских эмигрантов, связанных с Одессой и Севастополем, он почти два десятилетия прожил в России и Украине, руководил Французским университетским колледжем в Москве, работал при посольстве Франции в Киеве, а затем основал во Львове Институт экуменических исследований. Его перспектива не является ни внешне западной, ни исключительно русской или украинской. Он пытается говорить из пространства пересечения культур, церковных традиций и исторических памятей. Именно поэтому конфликт интерпретируется им не только как борьба геополитических интересов, экономических проектов или государственных суверенитетов, но как столкновение повествований о происхождении, призвании и будущем двух народов. Главная проблема книги состоит в том, чтобы обнаружить духовные и мифологические основания войны, показать, каким образом сакрализованные представления о Киевской Руси, империи, казачестве, Европе и «русском мире» превращаются в политические действия, и затем предложить такую герменевтику памяти, которая сделала бы возможным примирение. Метод автора можно назвать богословско-политическим анализом национальных мифологий: он соединяет историю идей, политологию, церковную историю, биографический рассказ, анализ средств массовой информации и нормативное рассуждение о международном праве.

Первая глава, посвященная причинам происходящего, открывается контрастом между Западной и Восточной Европой. В то время как значительная часть граждан Европейского союза воспринимает мир, открытые границы и правовые институты как наскучившую бюрократическую данность, украинцы, согласно Аржаковскому, выходят на улицы ради возможности войти в пространство европейского права и политической свободы. Евромайдан оказывается для него событием, возвращающим Европе память о ее собственных основаниях. Автор рассматривает Европейский союз прежде всего не как экономический рынок, а как исторически сложившуюся систему ограничения насилия, уважения человеческого достоинства и преодоления национального реваншизма. Российская аннексия Крыма, напротив, знаменует возвращение права сильнейшего и появление новой формы необъявленной войны, в которой военное давление соединяется с информационными манипуляциями, организацией искусственных протестов и риторикой защиты угнетенного меньшинства. Уже здесь заметна особенность авторского подхода: стратегические и дипломатические события он рассматривает как материальное воплощение определенного представления о мире. Война начинается не только там, где пересекают границу вооруженные люди, но и там, где соседний народ перестает признаваться самостоятельным субъектом истории.

Аржаковский сопоставляет свое объяснение с анализами Лилии Шевцовой и Тимоти Снайдера. От Шевцовой он принимает представление о глобальном «междуцарствии», в котором старый международный порядок ослаблен, а новый еще не приобрел устойчивых форм. От Снайдера — внимание к авторитарной и этноцентрической эволюции российского режима. Однако собственное объяснение автора носит прежде всего эпистемологический характер: участники конфликта стали пленниками неадекватных категорий, с помощью которых они понимают действительность. Центральной мишенью становится теория Сэмюэля Хантингтона. Аржаковский считает, что концепция столкновения цивилизаций не просто ошибочно описывает мир, но сама содействует его разделению на якобы однородные культурно-религиозные блоки. Хантингтон не смог представить Украину как политическую нацию, способную объединиться вокруг достоинства, справедливости и права, а не вокруг одного языка, конфессии или предполагаемой цивилизационной принадлежности. В его схеме Украина должна была либо остаться в сфере Москвы, либо расколоться между «православным Востоком» и «униатским Западом». События Майдана автор истолковывает как практическое опровержение этой модели.

Богословское возражение Аржаковского Хантингтону еще существеннее политологического. Он отказывается принимать гоббсовский пессимизм, согласно которому человеческим сообществам необходим враг для самоопределения. Его лаконичная формула «человек человеку не волк, но брат по человечеству» выражает антропологическое основание всей книги. Если человек сотворен по образу Божию, различия между культурами не могут отменять универсального достоинства личности. Международное право, права человека и демократия для Аржаковского не являются произвольными продуктами западной цивилизации, которые Запад навязывает остальному миру. Они представляют собой исторически несовершенное, но подлинное политическое выражение более глубокого нравственного универсализма. Именно здесь проходит главная линия конфликта: не между западной и православной цивилизациями, а между убеждением, что существуют общезначимые нормы справедливости, и представлением, что каждая цивилизация вправе устанавливать собственную истину и защищать ее силой. Автор опасается, что цивилизационный релятивизм неизбежно ведет к легитимации империй, поскольку только империя способна насильственно обеспечивать однородность большого культурного пространства.

Во второй главе вводится «богословско-политический ключ», без которого, по мнению автора, невозможно понять ни российское государство, ни украинскую революцию. Политическая наука недостаточна, когда ограничивается институтами, экономическими показателями и рационально сформулированными интересами. Народы действуют также под воздействием символов, травматических воспоминаний, образов золотого века, ожиданий спасителя и представлений о своем особом призвании. Поэтому «сегодня все разыгрывается на уровне всеобщего осознания правды и понимания мифологий каждой стороны». Аржаковский обращается к Ролану Барту, Раулю Жирарде, Жильберу Дюрану, Гастону Башляру и Чарльзу Тейлору, пытаясь различить миф и логос, но не противопоставить их механически. Миф не равнозначен лжи. Это повествование, которое организует коллективную память, придает событиям смысл и мобилизует людей. Опасность возникает тогда, когда миф перестает подвергаться рациональному и нравственному истолкованию, замыкается в себе и превращает частную память в абсолютную политическую истину.

Российско-украинский конфликт предстает в этой перспективе противостоянием двух больших повествований. Российское повествование, связанное с Владимиром Путиным, патриархом Кириллом и идеологами евразийства, рассказывает о народе, пережившем унижение после распада СССР и призванном восстановить единство исторической Руси, защитить русскоязычное население и создать континентальную империю, противостоящую секулярному Западу. Украинское повествование говорит о прямой наследнице Киевской Руси, веками угнетаемой имперским соседом и наконец освобождающейся от коррумпированного режима ради европейского правового государства. Аржаковский не отрицает реального опыта, заключенного в обоих рассказах, однако показывает, что каждый из них способен превратиться в карикатуру на другого. Российская версия не признает самостоятельности украинской истории, а украинская рискует изобразить Россию исключительно азиатской, деспотической и чуждой Европе. Автор формулирует свой основной тезис предельно ясно: «Украина — это страна с двумя культурами», а отказ признать ее сложную русско-украинскую идентичность становится одной из глубинных причин войны.

Разбор мифа о Киевской Руси занимает значительную часть второй главы. Аржаковский сопоставляет историографические конструкции Николая Карамзина и Михаила Грушевского. Для российской традиции Киев становится матерью северных княжеств, чье наследие закономерно переходит к Москве; для украинской — центром собственной государственности, религиозную и культурную традицию которого Московия присвоила и переиначила. Автор показывает, что обе национальные историографии проецировали современные категории на средневековое общество, не являвшееся государством-нацией в нынешнем смысле. Киевская Русь была общим, внутренне многообразным наследием, а не готовой Россией или Украиной. Даже фигура Александра Невского, обычно включаемая в исключительно российский пантеон, обнаруживает переплетенность киевской, новгородской, владимирской и ордынской историй. Демифологизация здесь не означает уничтожения священной памяти. Она должна освободить память от монополии, чтобы обе нации могли признать общий источник, не отрицая последующего расхождения своих путей.

Подобным образом рассматривается казачество. Российская имперская историография представляла Переяславскую раду как естественное воссоединение единого народа, тогда как украинская национальная традиция нередко видела в Богдане Хмельницком человека, погубившего независимость страны. Аржаковский подчеркивает несовпадение политических языков сторон: казаки могли понимать соглашение как ограниченный вассалитет при сохранении автономии, московское государство — как включение новых подданных в царскую державу. Вместе с тем автор предостерегает от романтической идеализации казачьей свободы. Казачество обладало собственными формами насилия, религиозной нетерпимости и внутренней нестабильности; гоголевский образ Тараса Бульбы напоминает, насколько легко сакрализованная верность превращается в готовность убивать даже близкого человека. В итоге богословско-политическая задача состоит не в выборе между Карамзиным и Грушевским, а в восстановлении многоголосой истории, в которой Россия и Украина признают друг друга законными наследниками Руси и отказываются от исключительного права владеть общей памятью.

Третья глава переносит анализ из сферы долгосрочной памяти в область современной информационной войны. Отталкиваясь от оруэлловского понятия двоемыслия, Аржаковский описывает пропаганду как производство системы полуправд, непрерывное повторение которых создает самостоятельную реальность. В этой системе Россия представляется осажденной крепостью, Майдан — организованным Западом переворотом, новое украинское правительство — фашистской хунтой, а военное вмешательство — защитой безоружного русскоязычного населения. Автор подробно разбирает деятельность государственных телеканалов, агентства Russia Today, Дмитрия Киселева, Петра Толстого и церковных информационных ресурсов. Его интересуют не только отдельные ложные сообщения, но технология их распространения: фабрикация события, проекция собственных действий на противника, смешение подлинных фактов с домыслами, перенос исторических образов на современность и сознательное создание моральной паники.

Особое внимание уделено тому, почему российская версия получила поддержку за пределами России. Аржаковский анализирует феномен западных «полезных идиотов»: левых, для которых всякое массовое движение на постсоветском пространстве непременно является американской операцией; правых, очарованных российской риторикой традиционных ценностей; христиан, увидевших в Путине защитника семьи и религии; антиглобалистов и суверенистов, воспринимающих Россию как последний бастион против либеральной современности. Автор рассматривает обвинения Майдана в антисемитизме и фашизме, не отрицая существования украинских радикальных групп, но настаивая, что их политический вес несопоставим с образом, созданным российскими медиа. Затем аргумент переворачивается: ультранационалистические и расистские силы обнаруживаются в самой России и среди поддержанных ею сепаратистов. Глава убедительно показывает, что информационная война не является вторичным сопровождением вооруженного конфликта; она создает моральную картину, внутри которой насилие начинает казаться законным и даже спасительным.

Четвертая глава, наиболее масштабная и повествовательно насыщенная, реконструирует Майдан как «Революцию достоинства». Аржаковский различает в ней четыре стадии: «восстание, гнев, борьба и, наконец, победа». Первоначально речь шла о студенческом протесте против отказа правительства Николая Азарова подписать соглашение об ассоциации с Европейским союзом. После жестокого разгона студентов протест превращается в защиту человеческого достоинства и сопротивление государственному насилию. Принятие репрессивных законов в январе 2014 года радикализирует движение, а февральские расстрелы делают конфликт вопросом жизни и смерти политического сообщества. Автор подробно описывает последовательность событий, переговоры оппозиции с Януковичем, деятельность Арсения Яценюка, Виталия Кличко и Олега Тягнибока, переход части депутатов Партии регионов на сторону парламента, восстановление Конституции 2004 года и бегство президента. Для Аржаковского решающий смысл Майдана заключается не в смене персоналий, а в рождении граждан, отказавшихся вновь передать всю ответственность очередному харизматическому лидеру.

Существенную роль в этой революции играют Церкви. Михайловский монастырь становится убежищем для избитых студентов; священники разных конфессий молятся на площади, исповедуют, сопровождают раненых и погибших; богословы формулируют происходящее через понятия достоинства, жертвы и ответственности. Аржаковский особенно ценит межконфессиональное сотрудничество православных, греко-католиков, протестантов, иудеев и мусульман, поскольку видит в нем практическое преодоление цивилизационной схемы. В его интерпретации украинская идентичность складывается не из конфессиональной однородности, а из способности сохранять различия внутри общего нравственного пространства. Однако автор не идеализирует всю религиозную сферу: руководство Московского патриархата критикуется за политическую зависимость от Кремля и нежелание недвусмысленно осудить агрессию. Внутри самого украинского православия он, напротив, отмечает появление голосов, для которых верность церковной традиции не означает покорности российской геополитике.

Пятая глава неожиданно меняет жанр и превращается в подробный биографический портрет Арсения Яценюка. Автор называет его «анти-Путиным», противопоставляя советской биографии российского президента буковинский опыт многоязычия, европейскую образованность, юридическое мышление и практикующее греко-католическое христианство украинского политика. Рассказ начинается с Черновцов — города, сформированного австрийской, румынской, еврейской, украинской, немецкой и польской культурами. Эта пограничная среда объясняет, по Аржаковскому, способность Яценюка мыслить Украину не как этнически однородное государство, а как общее пространство разных языков и традиций. Биография прослеживает его семейное воспитание, учебу, банковскую и государственную карьеру, работу в Крыму, Национальном банке, Министерстве иностранных дел и парламенте. Особо подчеркивается связь политических убеждений Яценюка с верой. Его слова «для меня есть две значимые для будущего вещи: свобода вероисповедания и соответствие веры и действий» становятся для автора почти формулой христианской политики.

Шестая глава рассматривает сформированное после Майдана переходное правительство, которое Яценюк назвал «правительством камикадзе». Аржаковский описывает первые решения кабинета, споры вокруг отмены языкового закона, состав новой политической элиты, экономическую катастрофу, переговоры с Международным валютным фондом и Европейским союзом, меры энергетической реформы, борьбу с коррупционными структурами прежнего режима и подготовку президентских выборов. Большое значение придается децентрализации, противопоставленной навязываемой Россией федерализации. В авторской логике децентрализация сохраняет единство правового государства, одновременно позволяя регионам самим распоряжаться большей частью ресурсов и учитывать языковое своеобразие. Федерализация же в условиях вооруженного давления могла превратиться в средство внешнего контроля и территориального распада. Аржаковский показывает новое правительство как поколение, способное соединить профессиональную компетентность, общественную подотчетность и нравственное чувство, хотя уже в самом изложении заметно, что надежды на персональное качество политиков порой оказываются сильнее анализа устойчивости институтов.

Седьмая глава возвращается к российской политической мифологии и выделяет три ее опоры: «суверенную демократию», евразийский проект и православную сплоченность «русского мира». Суверенная демократия, по Аржаковскому, превращает суверенитет из гарантии свободы народа в право власти не допускать внешней и внутренней оценки своих действий. Демократические институты сохраняются формально, но подчиняются вертикали управления, а несогласные объявляются агентами внешнего врага. Евразийский союз становится не просто экономическим объединением, а попыткой восстановить имперское пространство вокруг Москвы. Украина необходима этому проекту символически и материально: без Киева претензия Москвы на исключительное наследование Руси теряет убедительность, а союз оказывается региональной конструкцией, лишенной исторического центра. Поэтому европейский выбор Украины воспринимается Кремлем не как самостоятельное решение соседнего народа, а как похищение части собственной сакральной территории.

Наиболее богословски значим анализ «русского мира». Аржаковский не отрицает законности культурной общности русскоязычных людей, памяти о крещении Руси или особого духовного наследия российского православия. Он возражает против превращения церковного понятия в инструмент государственного расширения. Когда единство языка, территории и конфессии начинает рассматриваться как почти мистическое тело, границы независимых государств кажутся искусственными, а защита соотечественников — религиозно оправданной миссией. Такое смешение Церкви и империи автор считает изменой глубинной русской традиции, представленной святыми Борисом и Глебом, Владимиром Соловьевым, Николаем Бердяевым, Георгием Федотовым и русским христианским персонализмом. Он настойчиво отделяет Россию от кремлевского режима, а Русскую церковь — от политической позиции отдельных руководителей Московского патриархата. По его убеждению, «Россия имеет духовное и политическое наследие, вполне способное создать русскую мифологию, открытую иному». Тем самым критика автора направлена не против русской идентичности, а против ее имперского сужения.

Восьмая глава анализирует аннексию Крыма и дестабилизацию юго-востока Украины как попытку осуществить сценарий Великой России. Аржаковский подробно разбирает речь Владимира Путина 18 марта 2014 года, показывая, как в ней соединяются исторические обиды, ссылка на Косово, защита русскоязычных, память о крещении князя Владимира и представление о распаде СССР как национальной катастрофе. Автор оспаривает правовые и исторические основания этих аргументов: Херсонес принадлежит наследию Киевской Руси и византийского христианства, а не государству, которого в X веке еще не существовало; независимость Украины была подтверждена всенародным референдумом; Будапештский меморандум предполагал уважение ее границ. Референдум в Крыму описывается как проведенный в условиях военного контроля, без достаточного времени, международного наблюдения и полноценного набора альтернатив.

Затем автор обращается к социологическим данным по южным и восточным областям. Они необходимы ему для опровержения представления о единой «Новороссии», якобы стремящейся присоединиться к России. Даже в наиболее недовольных Киевом регионах поддержка аннексии, российской интервенции и федерализации, по приводимым опросам, не составляла большинства. Население могло критически относиться к новому правительству, желать более тесных экономических связей с Россией или требовать защиты русского языка, не желая при этом разрушения Украины. Это различение особенно важно: политическое недовольство, культурная русскоязычность и сепаратизм не тождественны. Аржаковский заключает, что проект Великой России обречен не только по международно-правовым, но и по антропологическим причинам, поскольку пытается подчинить живую, смешанную и изменчивую идентичность заранее построенной цивилизационной карте.

В заключительной части первоначального издания автор предлагает этапы примирения. От Украины требуется осознать себя бикультурным государством-нацией, защищать украинский язык, но не превращать его в средство исключения русскоязычных граждан, продолжать децентрализацию, реформировать Конституцию и судебную систему, бороться с коррупцией, обеспечить права религиозных и этнических меньшинств и избежать националистического триумфализма. Украинская революция, по его мысли, должна завершиться созданием институтов, иначе достоинство останется лишь мобилизующим символом. Необходима также работа с советским прошлым, открытие архивов, исследование Голодомора, Холокоста, политических репрессий и коллаборационизма без превращения памяти в оружие против соседей. В отношении Крыма автор предлагает международную конференцию и, в перспективе, новый референдум под международным контролем, в котором были бы представлены реальные альтернативы и гарантированы права крымских татар.

От России требуется восстановить уважение к международному праву, отказаться от представления об Украине как о неполноценной или временной государственности и признать, что русская культура не нуждается в империи для сохранения своего величия. Аржаковский предлагает создать независимые комиссии историков, подготовить совместный российско-украинский учебник по образцу франко-германских проектов, провести серьезную работу над памятью о коммунизме и освободить общественную жизнь от сакрализации государства. Русская православная церковь должна признать специфическую историю киевского христианства, перестать отождествлять каноническое единство с политическим подчинением Москве и стать посредником мира, а не религиозным оформителем геополитики. Здесь авторская программа наиболее тесно соединяет историю и экклесиологию: примирение невозможно без правды, но правда должна вести не к унижению другой стороны, а к покаянию, прощению и восстановлению общения.

Международному сообществу Аржаковский предлагает сочетать твердость и открытость: защищать территориальную целостность Украины, применять экономическое давление в ответ на нарушение права, поддерживать украинские реформы, снижать энергетическую зависимость Европы от России и одновременно не загонять российское общество в изоляцию. Он выступает за новую конференцию по европейской безопасности, которая учитывала бы законные опасения всех сторон, но не признавала право великих держав распоряжаться соседними народами. В послесловии осени 2014 года эти предложения получают более развернутую теолого-политическую форму. Россия должна обрести порядок, не покупая его ценой войны; Украина — справедливость, не превращая ее в месть; международное сообщество — мир, не отказываясь от нравственных и правовых критериев. Заканчивается книга размышлением о Церквах. Майдан, по Аржаковскому, выявил возможность «гражданской Церкви», которая видит в обществе не пассивного потребителя таинств, а ответственного участника истории. Такая Церковь должна быть не центром религиозного господства, а служительницей Божией миссии примирения.

Наибольшую пользу труд может принести читателям, интересующимся политическим богословием, историей Церкви и взаимосвязью религиозных символов с национальной политикой. Для студентов богословия книга является наглядным примером того, что экклесиология, христианская антропология и учение о достоинстве личности имеют непосредственное общественное измерение. Пастырям она напоминает, что молчание Церкви во время насилия также становится политической позицией, а сакрализация государства способна извратить даже внешне православную риторику. Специалистам по истории восточного христианства будут особенно интересны разделы о Киевской Руси, Флорентийском и Брестском соборах, московской идее Третьего Рима, казачьей церковности и конкурирующих моделях наследования киевской традиции. Мирянам книга помогает увидеть за новостными формулами более глубокие представления о человеке, нации и власти. Однако профессиональный историк или политолог должен воспринимать ее не как окончательный справочник, а как богословски мотивированное свидетельство конкретного момента.

Сильнейшая сторона труда состоит в отказе объяснять конфликт природной враждой народов. Аржаковский настойчиво показывает, что национальные идентичности создаются, изменяются и исцеляются посредством истолкования памяти. Эта мысль позволяет сохранить надежду: если война не является неизбежным следствием «русской» или «украинской сущности», то примирение возможно через правду, образование, реформу институтов и церковное покаяние. Особенно убедительна критика монополизации Киевской Руси. Автор не передает ее целиком Украине и не оставляет России, а возвращает в пространство совместного наследия. Не менее важен анализ Украины как сложной политической нации, где русский язык не обязательно означает российскую политическую идентичность, а православие Московского патриархата — лояльность Кремлю. Для 2014 года такая постановка вопроса имела большое аналитическое значение, поскольку противостояла широко распространенному изображению страны как механически разделенной на два несовместимых региона.

Другим достоинством является соединение универсализма и культурной конкретности. Аржаковский не предлагает растворить национальные различия в абстрактной глобализации. Он признает особую русскую и украинскую память, религиозную традицию, язык и исторический опыт, но подчиняет их критерию достоинства личности. Такой персонализм позволяет ему одновременно критиковать имперский универсализм Москвы и релятивистский мультикультурализм, при котором никакое повествование нельзя подвергать нравственному суду. Существенна и его экзистенциальная вовлеченность. Автор знает людей, институты и церковные среды, о которых пишет; его интервью с Арсением Яценюком и членами правительства придают книге документальную ценность. Подробная хронология, приведенная в конце, превращает труд в свидетельство того, как события воспринимались и связывались между собой непосредственно в 2014 году.

Вместе с тем заявленная демифологизация осуществляется не вполне симметрично. Российская мифология почти всегда предстает как закрытая, агрессивная и патологическая, тогда как украинская, хотя и подвергается отдельным оговоркам, в основном изображается как освободительная и открытая. Автор признает возможность идеализации казачества и существование радикальных националистов, но не исследует украинские мифы с той же настойчивостью, с какой анализирует «русский мир». Недостаточно подробно рассматриваются региональные страхи, социальная природа недоверия к Киеву, роль олигархических структур в новой власти и противоречия между различными участниками Майдана. В результате теоретическое требование услышать оба повествования порой уступает место полемической защите одной стороны. Это не делает основные выводы книги ложными, но ограничивает ее способность стать пространством диалога для читателя, изначально не разделяющего авторских политических оценок.

Особенно заметна эта проблема в главах об Арсении Яценюке и переходном правительстве. Биография политика написана с очевидным восхищением и временами приобретает черты житийного портрета. Многоязычные Черновцы, христианское воспитание, юридическое образование и реформаторская программа складываются в образ почти идеального лидера новой Украины. Сопоставление Яценюка с Путиным строится на слишком резких антитезах: вера противопоставляется манипуляции, европейская открытость — советской закрытости, личная ответственность — имперскому господству. Такая композиция выразительна литературно, но ослабляет аналитическую строгость. Политический деятель оценивается преимущественно через намерения, биографию и личные признания, тогда как возможные ошибки, зависимости и ограничения его деятельности получают значительно меньше внимания. Для книги, стремящейся разоблачить миф о спасителе, столь персонализированное изложение создает внутреннее противоречие.

Методологически понятие мифа также остается недостаточно определенным. Аржаковский различает миф и ложь, память и историю, символ и пропаганду, но в практическом анализе эти категории нередко смешиваются. Иногда миф означает мобилизующее повествование, неизбежное для всякой нации; иногда — историческую ошибку; иногда — сознательную манипуляцию; иногда — сакральное самопонимание народа. Из-за этого не всегда ясно, по каким критериям один миф должен быть признан плодотворным, а другой патологическим. Фактически окончательным критерием служат универсальные ценности достоинства, свободы и права, однако их связь с конкретной христианской догматикой раскрыта скорее декларативно, чем систематически. Автор убедительно утверждает нравственное превосходство персонализма над коллективизмом, но значительно меньше объясняет, каким образом этот принцип должен применяться в ситуациях конкурирующих прав, коллективной безопасности и исторической ответственности.

Некоторые богословские формулировки требуют дополнительной осторожности. Мысль о том, что христианство по своей природе противостоит всякой сакрализации политики, нормативно привлекательна, но исторически нуждается в существенных оговорках. Христианские общества неоднократно создавали сакральные империи, национальные мессианизмы и системы принуждения; одной ссылки на подлинную сущность Евангелия недостаточно, чтобы объяснить устойчивость этих явлений. Аналогия между государством-нацией и единством тела, души и разума может незаметно придать национальному государству почти богословский статус, хотя автор сам предостерегает от его обожествления. Спорными остаются и некоторые оценки Флорентийского собора, отношений Киева, Москвы, Константинополя и Рима, а также канонического наследования древнерусской митрополии. Экуменическая позиция Аржаковского плодотворна, но иногда предлагается как уже установленное истолкование там, где православная, католическая и национальные историографии продолжают серьезно расходиться.

Публицистическая срочность отражается и на качестве аргументации. В книге множество конкретных обвинений, статистических данных, сообщений прессы и свидетельств, которые в момент написания еще не могли быть всесторонне проверены. Автор нередко переходит от вероятностной формулировки к категорическому выводу и использует резкий моральный язык, особенно при характеристике Кремля, российских медиа и церковных руководителей. Некоторые параллели с фашизмом и тоталитаризмом проясняют механизм пропаганды, но их частое употребление способно само стать инструментом поляризации. Русское издание также производит впечатление подготовленного в спешке: встречаются стилистические кальки, опечатки, тяжеловесные синтаксические конструкции и редакционные шероховатости. Композиционно книга неравномерна: теоретические главы сменяются почти газетной хроникой, затем биографией политика, политическим манифестом и объемным послесловием. Однако эта жанровая неоднородность одновременно сохраняет температуру исторического момента и делает труд выразительным документом эпохи.

В конечном счете «Россия — Украина: от войны к миру?» следует оценивать не как беспристрастную энциклопедию российско-украинских отношений, а как серьезный опыт христианского политического свидетельства. Аржаковский стремится вернуть в разговор о войне категории истины, достоинства, покаяния, братства и общего блага, не позволяя богословию укрыться в области частной религиозности. Его важнейшее достижение состоит в демонстрации того, что исторические мифы нельзя ни просто уничтожить рациональной критикой, ни безоговорочно принять как священную собственность народа. Они должны быть очищены логосом, соотнесены с проверяемой историей и открыты суду нравственной истины. Книга временами излишне пристрастна, чрезмерно доверяет отдельным политическим фигурам и не всегда соблюдает собственное требование равно критически исследовать обе стороны, но ее основной призыв сохраняет богословскую силу: никакое единство Руси, Европы, народа или Церкви не может быть истинным, если оно строится на отрицании свободы и достоинства другого. Мир в представлении Аржаковского является не дипломатической паузой между конфликтами, а плодом трудного обращения памяти — от исключительного владения прошлым к совместной ответственности за будущее.