Ауни - Новый Завет и его литературное окружение

Книга Дэвида Ауни «Новый Завет и его литературное окружение», впервые опубликованная в 1987 году издательством Westminster Press и вышедшая на русском языке в 2000 году в переводе В. В. Полосина под редакцией А. Л. Хосроева, принадлежит к числу тех исследований, которые меняют не столько отдельные экзегетические выводы, сколько саму оптику чтения раннехристианских текстов. Она была задумана как часть серии «Библиотека раннего христианства», ставившей своей целью преодоление дисциплинарной изоляции новозаветной науки и сближение библеистики с классической филологией, историей греко-римского мира, иудаикой и церковной историей. Уже это издательское окружение позволяет правильно понять замысел Ауни: перед нами не комментарий к отдельным книгам Нового Завета и не систематическое изложение их богословия, а историко-литературное исследование тех жанров, форм и способов коммуникации, в которых раннехристианская вера получила письменное выражение. Русское издание особенно важно потому, что оно знакомит читателя с огромным массивом античных параллелей, редко представленных в отечественных учебниках, а добавленный редакцией словарь делает сложную терминологию доступнее для неспециалиста.

Научный контекст возникновения книги определяется пересмотром старого противопоставления между классической «высокой» литературой и раннехристианской «низовой» письменностью. В течение длительного времени книги Нового Завета сравнивали прежде всего с каноническими образцами греческой литературы классической эпохи, вследствие чего их язык, композиция и стилистика могли выглядеть грубыми, бесформенными или совершенно уникальными. Открытие и публикация папирусов, расширение корпуса эллинистических и римских текстов, изучение частной переписки, популярных жизнеописаний, прорицательных сочинений, школьной риторики и произведений, находившихся между высокой художественной литературой и повседневной письменностью, обнаружили значительно более сложную картину. Литературная культура древнего Средиземноморья представляла собой не две герметически разделенные области, а широкий спектр речевых и письменных практик. Риторические приемы и жанровые модели циркулировали между социальными слоями, упрощались, преобразовывались и приспосабливались к новым задачам. Поэтому вопрос уже не мог ставиться так: являются ли новозаветные произведения литературой в классическом смысле? Более плодотворным стал другой вопрос: в каких реально существовавших формах древнего общения авторы Нового Завета выражали свое свидетельство об Иисусе Христе, Церкви, спасении и грядущем суде?

Главная проблема, решаемая Ауни, заключается в определении литературной природы четырех основных групп новозаветных сочинений — Евангелий, Деяний, Посланий и Откровения — без сведения их ни к совершенно уникальным продуктам христианской керигмы, ни к простым копиям греко-римских образцов. Метод автора сравнительный, но это сравнение не ограничивается поиском внешнего сходства сюжетов или отдельных выражений. Жанр исследуется через устойчивое сочетание формы, содержания и назначения. Ауни спрашивает, как текст построен, о чем он повествует, какую коммуникативную функцию выполняет и каких ожиданий мог вызывать у древнего читателя или слушателя. Такой подход позволяет ему соединить достижения критики источников, истории форм, критики редакции, риторического анализа и социальной истории. При этом раннехристианские произведения сопоставляются не только с греко-римской литературой, но и с библейскими, послебиблейскими и иудейскими текстами. Центральная интуиция автора выражена в формуле, согласно которой «христианство Нового Завета представляет собой творческую переработку иудейской и эллинистической традиций, давшую tertium quid», то есть новую религиозно-культурную реальность, не сводимую ни к одному из своих исторических источников.

Введение к книге содержит не просто предварительные сведения, а программу всего исследования. Ауни описывает стремительный переход христианского движения из палестинской, преимущественно арамеоязычной и иудейской среды в грекоязычный городской мир Средиземноморья. Этот переход сопровождался не только географическим распространением, но и изменением языка, состава общин, способов аргументации и форм фиксации предания. Все это автор объединяет понятием эллинизации, оговаривая, что сам иудаизм эпохи Второго храма уже был глубоко вовлечен в эллинистическую культуру. Следовательно, речь идет не о внезапном столкновении «чистого» библейского мира с внешним язычеством, а о развитии внутри давно существовавшего пространства культурного взаимодействия. Новозаветные авторы сохраняли и переосмысливали Писания Израиля, апокалиптические надежды, пророческие образы и представления о завете, пользуясь при этом греческим языком, эпистолярными формулами, риторическими приемами, историческими композициями и биографическими моделями.

Особое значение имеет предложенное во введении понимание жанра. «Литературные жанры и формы — это не просто некие хранилища различных видов письменной информации», — подчеркивает Ауни. Жанр является социальной условностью, помогающей автору строить текст, а аудитории — распознавать его назначение. Смысл отдельной фразы зависит от того, воспринимается ли она как элемент письма, биографического повествования, исторической речи, пророческого видения или литургического гимна. Именно поэтому литературный анализ не представляет собой внешнего эстетического дополнения к богословской экзегезе. Он затрагивает само истолкование текста. Увещание в письме, изречение внутри биографии, речь в историческом повествовании и небесный гимн в апокалипсисе функционируют по-разному, даже если используют сходные богословские понятия. Ауни также справедливо выходит за пределы канона, привлекая апостольских отцов, апокрифические Евангелия, Деяния и апокалипсисы. Поскольку канон сформировался в результате длительного церковного распознавания, литературная история раннего христианства не может быть реконструирована исключительно по двадцати семи каноническим книгам.

Первая глава посвящена происхождению и жанровой природе Евангелий. Ауни начинает с истории самого слова «евангелие». В подлинных посланиях Павла оно обозначает прежде всего провозглашаемую спасительную весть о смерти и воскресении Христа, а не письменную книгу. У Марка термин приобретает более широкое повествовательное измерение: благовестие охватывает служение Иисуса, Его страдания и последующее церковное возвещение. Автор Евангелия от Марка, превратив разрозненные устные предания в связное повествование, фактически подготовил переход от «евангелия» как проповеди к «Евангелию» как обозначению литературного произведения. Матфей и Лука еще не используют это слово как заглавие собственных книг, а привычные названия «по Матфею», «по Марку», «по Луке» и «по Иоанну», согласно рассматриваемой Ауни реконструкции, были добавлены после объединения четырех сочинений в единый сборник. Уже это наблюдение показывает, что литературный жанр не возник одномоментно: сначала существовали тексты определенного типа, затем сложилась практика их совместного чтения и лишь после этого закрепилось общее жанровое название.

Далее автор предлагает сжатую историю научного изучения Евангелий. Критика источников обнаружила литературную взаимозависимость синоптиков, приоритет Марка и существование общего для Матфея и Луки материала, условно обозначаемого как Q. Историческая критика поставила вопросы об авторстве, датировке, адресатах и фактической достоверности повествований, а также показала невозможность простого отождествления евангельского рассказа с современной биографической хроникой. Критика форм сосредоточилась на малых устных единицах — притчах, рассказах о чудесах, изречениях, спорах и назидательных эпизодах, — предположив, что они существовали до включения в Евангелия. Критика редакции вновь обратила внимание на творческий труд евангелистов, которые не только собирали материал, но и богословски организовывали его. Ауни высоко оценивает результаты каждого из этих направлений, однако считает, что ни одно из них само по себе не отвечает на вопрос о природе завершенного произведения. Разложение текста на источники и малые формы не должно заслонять его целостность.

Значительная часть первой главы посвящена критике теорий, объявлявших Евангелия принципиально нелитературными. Согласно гипотезе расширенной керигмы, Евангелие от Марка будто бы выросло непосредственно из устной проповеди о смерти, воскресении, вознесении и будущем пришествии Иисуса. Ауни признает связь повествований с керигмой, но указывает на существенное различие формы, содержания и цели. Керигматические речи призывают к покаянию и вере, тогда как Евангелие выстраивает протяженный рассказ о служении, конфликтах, наставлениях и пути Иисуса к кресту. Не убеждает автора и литургическая гипотеза, рассматривавшая Евангелия как собрания чтений, распределенных по богослужебному календарю. Литургическое употребление преданий несомненно, однако из него невозможно вывести сложную литературную композицию целого. Обе теории верно напоминают о церковной и устной предыстории текстов, но ошибаются, когда превращают эту предысторию в исчерпывающее объяснение жанра.

Основной альтернативой становится древняя биография. Ауни подробно рассматривает греко-римские жизнеописания политических деятелей, философов, поэтов и учителей. Древняя биография не стремилась дать исчерпывающую психологическую историю личности от рождения до смерти. Она могла сосредоточиваться на публичной деятельности героя, его характерных речах и поступках, добродетелях, пороках, обстоятельствах смерти и влиянии на последователей. Материал организовывался как хронологически, так и тематически; достоверные сведения соседствовали с анекдотами, риторическими преувеличениями и традиционными сюжетами. Биографов интересовала способность конкретной жизни воплотить нравственный или философский образец. Одновременно Ауни исследует повествования о Моисее, пророках, Илии и Елисее, а также позднейшие иудейские жизнеописания, подчеркивая, что в еврейской Библии нет самостоятельного жанра биографии в греческом смысле, но присутствует богатый биографический материал. Итог главы сформулирован ясно: «Канонические Евангелия представляют собой особый тип древней биографии», в которой эллинистическая форма соединена с иудейским содержанием.

Вторая глава проверяет этот вывод на уровне конкретных признаков Евангелий и прослеживает дальнейшее развитие литературы об Иисусе. Ауни прежде всего предупреждает против механического понимания литературного влияния. Отсутствие текста, полностью совпадающего с Евангелиями, еще не делает их жанрово беспрецедентными, поскольку большинство значительных античных произведений обладает индивидуальными чертами. С другой стороны, жанровая близость не означает, что евангелисты копировали готовую схему. «Правилом была адаптация, а не огульное заимствование», — замечает автор, и эта формула выражает один из наиболее взвешенных принципов всей книги. Христианское повествование использует известные читателю способы изображения жизни, но преобразует их под воздействием библейской истории, пророческого исполнения, эсхатологической надежды и пасхальной веры.

При анализе формы Ауни обращает внимание на различие языковых уровней. Греческий язык Марка не следует нормам аттической высокой прозы, но его нельзя считать просто необработанной записью разговорной речи. Перед нами народный литературный стиль, способный организовывать материал, создавать напряжение, повторения, рамочные конструкции и тематические связи. Матфей и Лука литературно перерабатывают Марка, а пролог Луки демонстрирует сознательное владение более возвышенной историографической прозой. Внутри Евангелий объединены многочисленные малые формы: рассказы о чудесах, изречения, притчи, споры, призвания учеников, рассказы о произнесении запоминающегося слова, родословия, резюме служения и повествования о страстях. Именно соединение этих разнородных единиц в последовательный рассказ о центральной личности сближает Евангелия с биографией, тогда как их насыщенность библейскими аллюзиями и исповедальными утверждениями определяет их особую христианскую конфигурацию.

Содержательная структура Евангелий также соответствует древнему жизнеописанию, хотя и не совпадает с ним полностью. В центре находится не абстрактная система идей, а личность Иисуса, раскрываемая через слова, поступки, отношения с учениками, столкновения с противниками, чудеса, страдания и смерть. Матфей и Лука предваряют рассказ повествованиями о рождении и родословиями; Марк начинает с Иоанна Крестителя и вступления Иисуса в служение; Иоанн открывает земную историю прологом о предвечном Логосе. Однако все четыре текста направлены к кресту и воскресению, которые не являются случайным финалом биографии, а ретроспективно определяют смысл всего предшествующего. Деяния Иисуса раскрывают Его мессианскую и божественную идентичность, а Его учение неотделимо от Его пути. Так древняя биографическая форма становится носителем христологии: вопрос «кто есть Иисус?» решается не только титулами или отдельными догматическими формулами, но всей конфигурацией рассказанной жизни.

Назначение Евангелий Ауни связывает с формированием и укреплением веры, сохранением авторитетного предания и представлением Иисуса как решающего образца для учеников. Это отличает их и от нейтральной хроники, и от чисто пропагандистского панегирика. Последующие формы литературы об Иисусе выявляют особенности канонических текстов еще отчетливее. «Диатессарон» Татиана стремился устранить различия между четырьмя повествованиями и создать гармонизированную последовательность. Апокрифические Евангелия детства и страстей заполняли лакуны канонического рассказа, удовлетворяя любопытство к неизвестным эпизодам жизни Иисуса. Собрания изречений, подобные Евангелию Фомы, ослабляли повествовательную рамку, а гностические диалоги с воскресшим Христом переносили центр тяжести на тайное откровение избранным. На этом фоне становится очевидным особое равновесие канонических Евангелий: они соединяют публичное служение, учение, конфликт, ученичество, страдание, смерть и воскресение в единой богословской истории.

Третья глава обращается к Луке — Деяниям и древней историографии. Ауни исходит из того, что Евангелие от Луки и Деяния апостолов первоначально составляли двухтомное сочинение, позднее разделенное вследствие включения первого тома в Четвероевангелие. Разрыв между книгами способен исказить авторский замысел: повествование о служении Иисуса продолжается историей распространения свидетельства от Иерусалима к Риму. Автор критически оценивает попытки определить Деяния как самостоятельный жанр рассказов о деяниях, как повествование о преемстве учителя и учеников или как разновидность античного романа. Каждая гипотеза освещает отдельные признаки, но не объясняет целого. Собственный вывод Ауни звучит провокационно и продуктивно: «Деяния Луки представляют собой общедоступную “всеобщую историю”», созданную эллинистическим историком-любителем, знакомым с греческой риторикой.

Чтобы обосновать это определение, Ауни дает развернутый обзор античной историографии. Греко-римские историки стремились исследовать прошлое, оценивали свидетельства очевидцев, пользовались письменными источниками, путешествовали, собирали местные предания и выстраивали хронологию. Вместе с тем их понятие исторической достоверности существенно отличалось от современного. Риторическое образование учило не только сообщать факты, но и придавать повествованию убедительную форму. Речи исторических персонажей могли составляться самим автором как выражение того, что подобало сказать в данной ситуации. Правдоподобие, характерность и нравственная назидательность нередко имели больший вес, чем документальная дословность. Эпизоды, отступления, географические описания, знамения, сновидения и образцовые смерти являлись нормальными элементами исторического труда. Поэтому литературная обработка материала не отменяет исторического намерения, но требует отличать древнее представление истории от новейшего критического стандарта.

С этим греко-римским материалом сопоставляется библейская и иудейская историография. Исторические книги Израиля изображают прошлое как пространство действия Бога, исполнения завета, суда и милости. Их эпизодическая и часто параллельная композиция подчинена не беспристрастной регистрации событий, а богословскому истолкованию судьбы народа. В эллинистическую эпоху авторы Маккавейских книг и Иосиф Флавий соединяют еврейскую память с греческими историческими формами. Ауни отвергает слишком простое противопоставление якобы линейной еврейской истории и циклической греческой. В обеих культурах существуют представления о повторяемости, провиденциальных закономерностях и нравственной поучительности прошлого. Лука наследует обеим традициям: его рассказ обладает географическим и хронологическим движением, использует исторические предисловия, речи и путешествия, но видит в развитии событий исполнение Писаний и действие Святого Духа.

Четвертая глава переходит от общей теории историографии к детальному анализу жанровых особенностей Луки — Деяний и последующей апостольской литературы. Прологи обоих томов, обращенные к Феофилу, помещают сочинение в контекст эллинистической образованности и заявляют намерение дать упорядоченное повествование. При этом стиль Луки меняется в зависимости от изображаемой среды. Изысканная греческая проза пролога уступает в рассказах о рождении Иисуса языку, стилизованному под Септуагинту; в других местах автор пользуется привычным койне, а при переработке источников улучшает их синтаксис и лексику. Такое стилистическое многообразие свидетельствует не о непоследовательности, а о сознательной литературной стратегии: священная история Израиля, современное повествование о миссии и обращение к эллинистическому читателю получают соответствующие языковые регистры.

Композиционное единство двухтомника выражено в параллелях между Иисусом, Петром и Павлом, в повторениях сцен суда, путешествия, исцеления, отвержения и божественного избавления. Однако эти параллели не превращают апостолов в независимых героев: их служение производно от деяний воскресшего Христа и силы Духа. Речи истолковывают события, связывают их с Писанием и формулируют богословие миссии. Географическое движение из Галилеи в Иерусалим, а затем из Иерусалима через Иудею и языческий мир в Рим приобретает символическое значение. Лука рассказывает не полную биографию Павла и не завершенную историю Церкви, а происхождение и легитимацию вселенской христианской миссии. Конец Деяний остается открытым именно потому, что прибытие проповедника в столицу империи знаменует достижение программной цели, а не прекращение действия Слова.

Определение Луки — Деяний как христианской всеобщей истории имеет важные богословские последствия. Церковь предстает не случайной ассоциацией и не позднейшим отклонением от намерений Иисуса, а историческим продолжением Божьего действия в Израиле. Дух ведет свидетелей, преодолевает этнические границы, подтверждает включение язычников и обращает сопротивление в возможность дальнейшего распространения Евангелия. Одновременно история выполняет апологетическую функцию: христианское движение не изображается политическим мятежом, хотя его проповедь утверждает высшее господство Христа. Ауни показывает, что историческая форма служит экклезиологии и миссиологии. Происхождение общин, преемственность свидетелей и путь Евангелия становятся аргументами в пользу идентичности нового народа, укорененного в библейской истории и открытого всем народам.

Вторая половина четвертой главы прослеживает развитие апостольской литературы в неканонических Деяниях. Эти произведения заимствуют из канонической книги мотивы путешествий, чудес, проповедей, конфликтов и мученичества, но усиливают развлекательные, аскетические и романические элементы. Апостолы превращаются в почти стереотипных святых чудотворцев; повествования насыщаются экзотическими приключениями, демонологией, драматическими обращениями и проповедью сексуального воздержания. Сходство с греческим романом или биографиями философов помогает понять их художественную привлекательность, однако Ауни не сводит их к одному внешнему жанру. Это гибридная популярная литература, предназначенная одновременно для наставления, укрепления благочестия и развлечения христиан поздней античности. Сопоставление с ней позволяет точнее увидеть относительную сдержанность и историческую направленность канонических Деяний.

Пятая глава посвящена письмам древнего мира и создает основу для анализа наиболее многочисленной группы новозаветных книг. Ауни начинает с простой, но принципиальной мысли: письмо заменяет личное присутствие и способно выполнять многие функции устной речи. Поэтому эпистолярный жанр нельзя понимать как нейтральную оболочку, в которую помещено готовое богословское содержание. Отношения между отправителем и адресатом, социальный статус участников, расстояние, обстоятельства доставки и ожидаемый ответ формируют сам способ аргументации. Письмо может сообщать новости, просить, благодарить, рекомендовать, утешать, увещевать, оправдываться, обвинять или поддерживать дружбу. Поскольку античная культура была риторической, письменное обращение нередко использовало те же стратегии убеждения, что и публичная речь, хотя отсутствие голоса, жеста и немедленной реакции требовало иной организации материала.

Ауни критически переосмысливает влиятельное различие между «настоящим письмом», связанным с конкретной жизненной ситуацией, и литературным «посланием», предназначенным для широкой публики. Реальные тексты образуют гораздо более подвижный спектр. Частное письмо могло переписываться и распространяться, официальное обращение приобретало литературную обработку, а произведение, написанное для публикации, имитировало интимность личной переписки. Автор рассматривает документальные, административные, рекомендательные, дружеские, утешительные, просительные и философские письма, их обычное трехчастное строение, формулы приветствия, пожелания здоровья, заключительные приветствия и распространенные топосы отсутствия и присутствия. Отдельно исследуются арамейские и еврейские эпистолярные традиции. Хотя раннехристианские письма преимущественно следуют греческим нормам, еврейская практика циркулярных обращений к общинам диаспоры, доставлявшихся уполномоченными посланниками, предоставляет важную параллель церковной переписке.

Шестая глава применяет эти наблюдения к раннехристианским посланиям и проповедям. Ее масштаб особенно велик, поскольку Ауни соединяет формальный анализ письма с историей малых литургических и назидательных форм, исследованием риторики и классификацией конкретных произведений. В павловском приветствии обычная формула отправитель — адресат — приветствие расширяется богословскими характеристиками апостола и общины, а сочетание «благодать и мир» творчески переосмысливает греческое приветствие и еврейское пожелание шалома. Благодарение после вступления не является декоративной благочестивой фразой: оно устанавливает отношения с адресатами, предвосхищает темы письма и создает основание последующего увещевания. Основная часть может включать вероисповедные формулы, гимны, молитвы, списки добродетелей и пороков, домашние наставления, эсхатологические утешения и планы путешествий, а заключение восстанавливает ощущение личного присутствия через имена, приветствия, благословения и собственноручную приписку.

Риторический анализ позволяет Ауни показать, что богословская мысль Павла возникает внутри конкретных актов убеждения. Первое послание к Фессалоникийцам рассматривается как назидательное письмо, напоминающее общине о прошлом и направляющее ее поведение в ожидании пришествия. Галатам интерпретируется преимущественно как совещательная речь, призывающая адресатов отвергнуть требование обрезания и остаться в свободе, а не просто как судебная самозащита апостола. Второе послание к Коринфянам предстает сложным собранием материалов: главы о сборе пожертвования сближаются с административными и рекомендательными письмами, тогда как защита апостольства в главах 10–13 использует иронию, сарказм и парадоксальное «неразумное» похваление, напоминающее сократическую традицию. Послание к Филиппийцам сочетает благодарность за помощь с увещеванием к единству, а короткое обращение к Филимону раскрывается как искусно построенная просьба, в которой Павел предпочитает убеждение приказу и перестраивает отношения господина и раба внутри братства во Христе.

Особое внимание уделяется произведениям, находящимся на границе письма и проповеди. Послание к Евреям по существу является возвышенной увещательной речью с эпистолярным заключением. Его художественно обработанная греческая проза, чередование богословского доказательства и пастырского предостережения, использование Писания и культовой типологии указывают на тщательно подготовленную проповедь, предназначенную для устного восприятия общиной. Письма Игнатия Антиохийского, напротив, тесно связаны с конкретным путешествием автора к мученичеству, но через обстоятельность приветствий, богословие единства, роль епископа, полемику с докетизмом и образ подражания страданиям Христа перерастают частную переписку. Ауни демонстрирует, насколько условным является разделение между «литературным» и «жизненным»: именно острота ситуации нередко порождает наиболее концентрированные богословские формулировки.

Послание к Римлянам трактуется как тщательно разработанная саморекомендация Павла и его Евангелия общине, которую он не основывал и которую намеревался привлечь к своей дальнейшей миссии. Его богословская широта не отменяет конкретной коммуникативной цели. Первое послание Петра, в свою очередь, предстает циркулярным назидательным обращением к христианам, переживающим социальное отчуждение и страдание. Образы диаспоры, чужеземцев, нового народа и священства формируют коллективную идентичность, а страдания Христа становятся не только предметом веры, но и образцом поведения. Эта часть книги особенно ценна тем, что преодолевает ложный выбор между «ситуативностью» и «вечной истиной». Универсальное богословское значение письма не возникает вопреки его обстоятельствам; оно рождается в том, как Евангелие истолковывает определенную ситуацию и преобразует отношения внутри общины.

Седьмая глава посвящена Откровению Иоанна и древней литературе откровений. Ауни начинает с терминологического разграничения, которое необходимо для всякого серьезного изучения апокалиптики. Апокалиптическая эсхатология как система представлений, движения с ожиданием радикального божественного вмешательства, апокалипсис как литературный жанр и отдельные апокалиптические образы не являются тождественными явлениями. Мотив воскресения, последнего суда или космического бедствия может появляться в произведении, не являющемся апокалипсисом, тогда как конкретный апокалиптический текст способен соединять эсхатологию с другими темами. Такое различение освобождает исследование от привычки объявлять «апокалиптическим» все таинственное, символическое или катастрофическое и позволяет анализировать литературную организацию откровения.

Автор рассматривает еврейские апокалипсисы, включая книги Еноха, Даниила, Четвертую книгу Ездры и Вторую книгу Варуха, а также греко-римские сновидения, оракулы, небесные путешествия, описания загробного мира и прорицательные тексты. Он не отрицает особой роли иудейской апокалиптики, но показывает, что формы откровения существовали во многих культурах Средиземноморья и Ближнего Востока. Жанровое определение Ауни вновь объединяет три измерения: «Жанр апокалипсиса следовало бы скорее описывать как парадигму взаимосвязанных между собой формы, содержания и назначения». По форме это повествование о видении, сне или небесном откровении; по содержанию — сообщение трансцендентной, часто эсхатологической перспективы; по назначению — легитимация послания высшим авторитетом и преобразование мировосприятия адресатов. Апокалипсис не просто сообщает сведения о будущем, а предлагает читателям увидеть настоящее с точки зрения небесной реальности.

Откровение Иоанна оказывается особенно сложным произведением, соединяющим апокалиптические видения, пророческие оракулы, эпистолярное обрамление, литургические гимны, послания семи церквам и повествовательную последовательность суда и обновления творения. Сам автор книги называет свое произведение пророчеством, что препятствует его сведению к одному жанровому шаблону. Символические картины зверя, Вавилона, небесного престола, Агнца, мучеников и Нового Иерусалима создают контраст между имперским видимым порядком и божественной оценкой истории. Их назначение не исчерпывается составлением хронологической карты последних событий. Откровение призвано укрепить верность, разоблачить идолопоклонническую претензию политической власти, утешить страдающих и потребовать нравственного решения от общин, склонных к компромиссу. Тем самым апокалиптика предстает формой пастырского и пророческого воздействия.

Завершая главу, Ауни рассматривает «Пастыря» Ермы, «Апокалипсис Петра» и гностические апокалипсисы. «Пастырь» соединяет видения, притчи и заповеди, используя откровение для призыва к покаянию и обновлению дисциплины общины. «Апокалипсис Петра» развивает картины посмертных наказаний и наград, стремясь воздействовать на поведение через страх суда. Гностические произведения демонстрируют еще более широкое употребление термина «апокалипсис»: во многих из них эсхатологическая драма уступает место тайному знанию о происхождении души и небесных сферах. Эта ретроспектива показывает, как быстро жанр становится гибридным и как осторожно следует обращаться с позднейшими названиями. Вместе с тем отсутствие отдельного заключительного раздела книги ощущается особенно заметно: после грандиозного обзора четырех жанров читатель вынужден самостоятельно сводить результаты в общую картину.

Наибольшую пользу труд Ауни принесет студентам богословских факультетов, преподавателям Нового Завета, библеистам, историкам раннего христианства и исследователям античной литературы. Для студента это своего рода расширенная карта древнего литературного мира: после знакомства с ней Евангелия перестают выглядеть как четыре изолированных рассказа, Деяния — как простая церковная хроника, послания — как бессистемные сборники доктрин, а Откровение — как кодированный календарь будущего. Читатель учится спрашивать, какую функцию выполняет конкретная форма, как она организует богословское содержание и какое воздействие должна была оказать на первоначальную аудиторию. Особенно полезна книга при подготовке углубленных курсов по введению в Новый Завет, истории толкования, риторике Павла и апокалиптической литературе.

Пастыри и проповедники также могут извлечь из нее значительную пользу, хотя труд не является пособием по практической гомилетике. Он дисциплинирует толкование, побуждая не вырывать малую единицу из жанрового целого. Притчу необходимо читать внутри евангельского изображения пути Иисуса, павловскую формулу — внутри аргументации конкретного письма, речь в Деяниях — внутри исторической композиции Луки, а видение Откровения — внутри пророческого обращения к реальным церквам. Для образованного мирянина книга откроется при наличии готовности работать с античными терминами и многочисленными примерами. Она почти не содержит духовно-назидательных отступлений и не стремится непосредственно разрешать конфессиональные споры, но именно поэтому может стать полезным противоядием как против фундаменталистской внеисторичности, так и против поверхностного скептицизма.

Сильнейшая сторона исследования заключается в исключительной широте сравнительного материала. Ауни одинаково уверенно обращается к греко-римской биографии, историографии, риторике, частной переписке, иудейским историческим сочинениям, апокалипсисам и раннехристианским апокрифам. Однако это богатство не превращается в простое накопление параллелей. Автор постоянно задает вопрос, относится ли сходство к форме, содержанию, назначению или лишь к отдельному мотиву. Благодаря этому он избегает двух противоположных крайностей. С одной стороны, Новый Завет не объявляется литературным чудом, не имеющим исторических аналогий; с другой — его книги не растворяются в окружающей культуре. Формула творческой адаптации позволяет говорить о реальной исторической обусловленности текста, не отрицая его оригинальности.

Не менее важно включение канонических и неканонических произведений в единый процесс развития жанров. Апокрифические Евангелия, Деяния и апокалипсисы не используются для сенсационного противопоставления церковному канону, а служат материалом для понимания того, какие литературные возможности открыли канонические книги и какие направления раннехристианская письменность избрала позднее. На этом фоне становится яснее не только сходство, но и качественное своеобразие канонических текстов: их сдержанность, композиционное равновесие, укорененность в истории Израиля, центральность креста и воскресения, связь откровения с публичным свидетельством. Тем самым литературная история косвенно помогает понять и логику церковного распознавания канона, хотя Ауни не превращает ее в прямое доказательство богодухновенности.

Богословская ценность книги проявляется именно там, где автор не занимается догматикой напрямую. Определение Евангелий как древней биографии показывает, что христология выражена формой повествования о жизни. Определение Луки — Деяний как всеобщей истории обнаруживает историческое и миссионерское самосознание Церкви. Анализ посланий демонстрирует, что учение апостолов существует как пастырское обращение, спор, утешение и формирование общины, а не как отвлеченный трактат. Исследование Откровения возвращает апокалиптике ее пророческое и нравственное назначение. Во всех четырех случаях жанр оказывается способом богословствования. Эта мысль особенно плодотворна для церковного читателя: человеческие формы языка не являются препятствием для откровения, но становятся историческими средствами его передачи.

Высокой оценки заслуживает и педагогическая организация труда. Каждая глава движется от истории проблемы к обзору античных форм, затем к анализу новозаветного материала и его последующего развития. Ауни честно представляет конкурирующие гипотезы и нередко подробно объясняет, почему считает их недостаточными. Обширные библиографические разделы позволяют продолжить исследование, а русский словарь компенсирует трудность терминологии. Книга может использоваться как справочник, к которому возвращаются при изучении конкретного жанра. Для русскоязычной среды ее значение трудно переоценить: она ввела в широкий научно-богословский оборот материал, без которого серьезное обсуждение литературного мира Нового Завета неизбежно оказывается фрагментарным.

Конструктивная критика должна начинаться с признания времени написания книги. Исследование отражает состояние дискуссии середины 1980-х годов, и ряд рабочих гипотез излагается с большей уверенностью, чем допускает их доказательная база. Датировки, анонимность Евангелий, реконструкция источника Q, независимость Иоанна от синоптиков, составной характер некоторых посланий, позднее добавление отдельных фрагментов и псевдоэпиграфическое авторство ряда текстов нередко представлены как почти установленные результаты. В историко-критической науке подобная манера была обычной, однако богословски подготовленному читателю следует различать наблюдаемые литературные данные и реконструкции, предлагаемые для их объяснения. Книга выиграла бы от более последовательного обозначения степеней вероятности и от демонстрации того, как один и тот же материал допускает конкурирующие модели.

Понятие эллинизации, столь важное для введения, также нуждается в осторожном применении. Оно помогает описать языковой и культурный переход раннего христианства, но временами становится слишком всеобъемлющей объяснительной схемой. Создается впечатление, будто богословское развитие является преимущественно результатом приспособления иудейского наследия к греческой среде. Особенно сжато звучит тезис о быстром преобразовании веры в Иисуса как иудейского Мессию в веру в предвечного Сына Божия. Такая формулировка фиксирует историческую проблему, но не раскрывает многообразия христологических ресурсов самого иудаизма эпохи Второго храма, роли пасхального опыта, переосмысления Писаний и внутренней логики раннехристианского поклонения. С догматической точки зрения культурное посредничество не объясняет исчерпывающе происхождения веры; оно описывает способы ее выражения.

При всей заявленной двусторонности сравнений греко-римская сторона исследования иногда получает большее концептуальное значение, чем библейско-иудейская. Определение Евангелий как биографий убедительно, однако их композиция формируется не только обычаями античного жизнеописания, но и плотным взаимодействием с Торой, пророками, псалмами и Септуагинтой. Иисус изображается не просто как великий учитель или образец добродетели, а как исполнение истории Бога с Израилем. Аналогично Лука — Деяния может быть всеобщей историей по форме, но его внутренняя грамматика задается обетованием, пророческим исполнением, Исходом, восстановлением народа и распространением благословения к язычникам. Ауни признает этот синтез, однако широта классического материала порой невольно смещает центр тяжести от канонической интертекстуальности к внешней жанровой классификации.

Другим ограничением является недостаточно разработанное отношение между литературной формой, исторической референцией и богословской истиной. Ауни справедливо показывает, что античные историки и биографы пользовались риторической композицией, типическими сценами и правдоподобными речами. Но из этого еще не следует конкретный вывод о достоверности каждого новозаветного эпизода. Литературный анализ способен установить, как рассказ построен, но не всегда может решить, произошло ли событие и в какой форме сохранилась память о нем. В книге эта граница иногда обозначается недостаточно отчетливо. Для церковного богословия остается открытым и более широкий вопрос: каким образом божественное откровение, вдохновение и свидетельство очевидцев соотносятся с древними конвенциями авторства, переработки источников и риторического изображения. Нельзя требовать от историко-литературного исследования полной доктрины Писания, но отсутствие этого моста следует учитывать.

Социологическое истолкование апокалиптики временами также кажется чрезмерно функциональным. Связь эсхатологических ожиданий с угнетением, депривацией, политическим сопротивлением и кризисом идентичности несомненно важна, однако она не исчерпывает религиозного содержания подобных произведений. В Откровении Иоанна небесное богослужение, христология Агнца, свидетельство мучеников, святость Бога, суд над идолопоклонством и обновление творения обладают собственной богословской логикой, которую нельзя полностью вывести из социальной маргинальности адресатов. Апокалипсис не только компенсирует бессилие меньшинства воображаемой победой; он утверждает реальность Божьего владычества и призывает Церковь сообразовать земное существование с этой реальностью. Ауни дает основания для такого чтения, но его социологические категории порой звучат сильнее, чем литургические и догматические.

Наконец, энциклопедическая полнота книги оборачивается композиционной тяжеловесностью. Множество классификаций, типов писем, видов биографии, исторических форм и апокалиптических параллелей может заслонить магистральный аргумент. Особенно в главах об историографии и эпистолографии читателю приходится самостоятельно отделять центральные выводы от справочного материала. Отсутствие общего заключения усиливает это ощущение: после исследования Откровения автор не возвращается к исходной проблеме и не формулирует синтетическую модель того, как четыре жанра вместе образуют литературный мир Нового Завета. Такое заключение могло бы показать, что биографическое свидетельство об Иисусе, история миссии, апостольское обращение к общинам и пророческое видение конца представляют не случайное собрание форм, а взаимодополняющие способы церковного свидетельства.

Несмотря на эти ограничения, труд Дэвида Ауни остается выдающимся введением в историческую поэтику раннего христианства. Его главная заслуга состоит в том, что он возвращает новозаветным текстам их конкретную литературную плоть, не лишая их богословской неповторимости. Евангелия оказываются древними биографиями, но биографиями распятого и воскресшего Мессии; Лука — Деяния — всеобщей историей, но историей движения Слова и Духа; послания — формами античной коммуникации, но коммуникации, создающей общины нового завета; Откровение — апокалипсисом и пророчеством, но пророчеством, в котором судьба империй рассматривается перед престолом Бога и Агнца. Книга требует внимательного, критического и богословски зрелого чтения, однако именно такое чтение вознаграждается новым пониманием того, что историческая обусловленность Писания не уменьшает его значения. Напротив, она показывает, как христианское благовестие вошло в реальные языки и формы древнего мира, преобразило их и сделало носителями свидетельства, продолжающего обращаться к Церкви.