Авдеенко - Псалмы - библейское мировоззрение - Том 1-2

Двухтомный труд Евгения Андреевича Авдеенко «Псалмы: библейское мировоззрение» занимает особое место среди современных русскоязычных опытов православной экзегезы. Перед нами не академический комментарий в обычном смысле слова, последовательно рассматривающий всю Псалтирь, не популярное нравоучительное изложение и не сборник проповедей, а авторский лекционный курс, в котором избранные псалмы становятся точками входа в целостную картину Священного Писания. История появления книги существенно определяет ее характер. Как сообщает редакция, Авдеенко не успел подготовить рукопись к печати: она представляет собой конспект лекций, прочитанных зимой и весной 2012–2013 годов, сохранила устную композицию бесед, их ассоциативные переходы и не была завершена итоговым заключением. Сам автор умер в 2014 году, а оба тома вышли посмертно в 2017 году. Поэтому книга одновременно обладает достоинством живой учительской речи и неизбежной незавершенностью: некоторые связи между беседами очевидны, другие остаются только намеченными, а окончательную формулу всего курса читателю приходится восстанавливать самостоятельно. Редакционное замечание о последних словах Авдеенко — «Я дал вам уже достаточно — дальше думайте и действуйте сами» — удачно характеризует и педагогическую установку произведения: автор не стремится закрыть истолкование, но хочет научить слышать Писание как единое слово.

Главный богословский вызов, на который отвечает Авдеенко, состоит в распаде библейского знания на изолированные фрагменты. Современный читатель может знать отдельные сюжеты, термины и догматические положения, однако не обладать тем целостным видением, внутри которого каждая часть Писания получает полноту смысла. Именно поэтому исходный тезис автора сформулирован предельно широко: «В Псалмах полнее всего выражается то, что называется “библейское мировоззрение”» (т. I, с. 13). Псалтирь понимается им как своего рода смысловой центр канона, где отзываются Тора, исторические книги, Иов, Песнь песней, пророки, Евангелия, апостольские послания и Апокалипсис. Псалом 44 выражает тему Песни песней, псалом 38 — тему Иова, мессианские псалмы раскрываются через евангельские события, а антропологические понятия становятся ясными лишь при сопоставлении с первыми главами Бытия. Такое чтение сознательно противостоит методу, при котором ветхозаветные свидетельства о Христе механически извлекаются из контекста и складываются в доказательную сумму. Для Авдеенко христианское прочтение означает не поиск отдельных предсказаний, а постижение самой ветхозаветной речи как одушевленной и пророчествующей «плоти», духом которой является ожидание Мессии.

Методологическим центром книги становится проблема герменевтического круга. Мировоззрение есть целое, но исследователь всегда имеет дело с частью: словом, стихом, псалмом или отдельным образом. Авдеенко предлагает преодолевать этот разрыв через аналогию со слышанием музыкальной фразы и человеческой речи. Значение целого каким-то образом присутствует в каждом фрагменте, хотя не складывается арифметически из отдельных элементов. Отсюда одна из наиболее характерных формул труда: «Мы слышим речь до того, как понимаем ее фрагменты» (т. I, с. 17). Вера, согласно апостолу Павлу, приходит от слышания, и это слышание для Авдеенко не сводится ни к эмоциональному впечатлению, ни к некритическому доверию традиции. Оно требует напряженной филологической работы, потому что древнееврейский язык с его согласным письмом, контекстуальной многозначностью, системой корней и глагольных формаций особенно приспособлен к пророческому символизму. Автор переводит псалмы с Масоретского текста, сопоставляет его с Септуагинтой и церковнославянской Псалтирью, обращается к Синодальному и современным русским переводам, к еврейской лексикографии, Раши и другим иудейским толкователям, а затем проверяет полученный смысл всем каноном и православным Преданием. Его программная установка выражена словами: «От нас нужно одно усилие — войти в этот мир» (т. I, с. 18). Войти означает одновременно услышать Псалтирь в богослужении, увидеть ее во взаимосвязи Заветов и рассмотреть каждый значимый глагол почти под увеличительным стеклом.

Первая беседа, посвященная псалмам 1 и 2, выполняет функцию богословского зачина обоих томов. В псалме 1 Авдеенко видит не отвлеченный портрет добродетельного человека, а противопоставление двух путей, двух духовных способов существования. Блаженный муж не участвует в совете нечестивых, не становится на путь грешников и не поселяется среди насмешников; его воля обращена к Торе Господней, а сам он уподобляется дереву при потоках вод. Особенно важен разбор глагола «знать»: библейское знание определяется не как наблюдение и накопление информации, а как взаимное проникновение и общение. Поэтому слова «знает Господь путь праведных» означают присутствие Бога на каждом шаге человека, а не только внешнее наблюдение за его поведением. Псалом 2 переносит тему пути в мессианскую и всемирно-историческую перспективу. Бунт народов и части Израиля против Господа и Его Помазанника противопоставляется царству Сына, получающего народы в наследие. Первые два псалма образуют рамку: Псалтирь начинается блаженством и им же завершает свой вступительный диптих. Но во втором псалме условие блаженства уточняется как упование на Сына. Характерная формула Авдеенко гласит: «Надежда (упование) в том, чтобы войти в покров святости, пребывать и тем спастись» (т. I, с. 55).

Во второй беседе псалмы 3 и 4 раскрывают библейскую молитву в состоянии преследования, внутренней тесноты и ночной угрозы. Псалом 3, первый в Шестопсалмии, исторически связан с бегством Давида от Авессалома, но одновременно воспринимается как пророческий голос Христа во время страданий. Сон и пробуждение Давида истолковываются в свете смерти и Воскресения, а просьба «восстань, Господи» становится исповеданием силы, пробуждающей мертвого и духовно спящего. Завершение псалма соединяет спасение от Господа с благословением на народе: Авдеенко последовательно рассматривает семью, народ Израиля и вселенскую Церковь как исторически различные, но внутренне связанные формы церковной общности. Псалом 4 продолжает тему молитвы в тесноте, однако переносит внимание на ложь, пустоту и способность обрести мир среди внешнего давления. «Милостивый», которого Господь отделил для Себя, становится образом человека, дошедшего до внутреннего основания святости — милости. Умножение хлеба и вина получает одновременно историческое, евхаристическое и эсхатологическое измерение, а окончательный покой объясняется не отсутствием врагов, но возможностью «в мире вместе лечь и уснуть», доверив себя Богу.

Третья беседа объединяет псалмы 5 и 11 темой поврежденного слова и бедствия внутри народа. В псалме 5 речь врагов уподобляется открытому гробу; лестью, соглядатайством и коварством язык производит смерть прежде физического насилия. Авдеенко особенно настойчиво показывает внутреннюю последовательность зла: ложь рождает замысел, коварство организует действие, а завершением становится невинная кровь. Поэтому молитва об осуждении врагов понимается не как личная мстительность, а как прошение о прекращении богоборческого механизма, который уже сознательно противится истине. Псалом 11 описывает общество, где «иссяк милостивый» и исчезли верные, а ничтожество возвысилось среди сынов человеческих. Автор противопоставляет многословию и двоедушию чистые слова Господни, подобные семикратно переплавленному серебру. Выход из эпохи всеобщей лжи находится не в соревновании риторик, но в верности простому слову Божию и в Божией защите смиренных и нищих, терпящих невинно. Здесь отчетливо проявляется одна из постоянных тем Авдеенко: кризис народа начинается как кризис языка, когда слова перестают соответствовать сердцу и превращаются в средство управления реальностью.

Четвертая беседа целиком отдана псалму 50, и этот раздел принадлежит к наиболее сильным частям книги. Автор начинает с литургической всеохватности псалма, звучащего на утрени, часах, повечерии, исповеди, перед Причащением и в молитвах, сопровождающих человека от рождения церковной жизни до смерти. История Давида, Вирсавии и пророка Нафана рассматривается не как нравственный пример вообще, а как драматическое восстановление способности к богообщению. Авдеенко тщательно различает милость, сострадание, благодать, вину, грех, преступление и очищение. Помилование не является судебным оправданием в узком смысле и не исчерпывается отменой наказания: оно есть Божие даяние, возвращающее человеку утраченную жизнь. Просьба о чистом сердце означает почти новое творение, а молитва о Духе Святом показывает, что покаяние направлено не к самонаблюдению, но к восстановлению присутствия Бога. Слова о жертве сокрушенного духа становятся вершиной рассуждения: ритуал не отрицается, но подчиняется своей цели — общению. Позднейшие стихи о Сионе и стенах Иерусалима позволяют автору завершить личное покаяние экклесиологически: исцеление человека неотделимо от благоустроения Церкви.

Пятая беседа о псалме 21 представляет наиболее развернутый христологический комментарий первого тома. Отправной точкой служат три значения страха Божия: трепет твари перед Источником бытия, боязнь опечалить Бога грехом и мистическое участие в жертвенном страдании Сына. Надписание «о лани на заре» истолковывается как образ распятого и воскресшего Христа: лань воплощает беззащитность и красоту жертвы, заря связывается как с Люцифером, так и с рассветом Воскресения, когда носитель ложного света оказывается побежден истинным Светом. Крик «Боже мой, для чего Ты оставил меня?» не означает разрыва внутри Троицы, но выражает полноту принятой Христом человеческой оставленности. Детали издевательства, разделения одежд, пронзения рук и ног, жажды и окружения врагами читаются через евангельское повествование. Движение псалма от оставленности к всемирной хвальбе становится движением от Голгофы к Церкви. Особенно выразительна мысль автора: «Воскресение было верховной “экзегезой” — “изъяснением имени” Отца и Сына и Святого Духа» (т. I, с. 155). Не комментарий окончательно объясняет пророчество, а событие Воскресения открывает его смысл.

Шестая беседа, соединяющая псалмы 10 и 14, переводит внимание от Голгофы к нравственно-экклесиологическому выбору. В псалме 10 Давиду предлагают «порхать» по горам, как птице, то есть спасаться бегством, колебаться и приобретать состояние Каина, обреченного шататься по земле. Упование, напротив, есть устойчивость перед лицом стрел, летящих из мрака. Божий суд описывается как испытание и переплавка: праведный очищается, тогда как любящий насилие обнаруживает неспособность принять исправление. Псалом 14 отвечает на вопрос, кто может пребывать в скинии Господней и на горе святости. Авдеенко последовательно связывает богослужение с этикой: обитатель святыни ходит непорочно, делает правду, говорит истину в сердце, не клевещет, не унижает ближнего, не дает денег в рост и не принимает дара против невиновного. Перед нами не индивидуалистический каталог добродетелей, а образ общины, где истинность богопочитания проверяется устройством человеческих отношений.

Седьмая беседа сопоставляет псалом 33, глубоко вошедший в литургическую жизнь, и псалом 72, посвященный соблазну видимого благоденствия лицемерных вождей. В первом из них формула «вкусите и видите, как благ Господь» становится для Авдеенко ключом к опытному богопознанию: увидеть благость можно после того, как человек вкусил и приобщился ей. Алфавитное устройство псалма воспринимается как школа духовного восхождения; страх Божий привлекает небесного Хранителя, скорби сохраняют праведника на узком пути, а несокрушенные кости пасхального Агнца прямо соединяют псалом со Христом. В псалме 72 праведник почти падает, потому что завидует людям, совместившим религиозную риторику, власть и безнаказанность. Перемена происходит во святилище, где он начинает видеть не настоящее мгновение, а итог пути. Финал выводит за пределы земной компенсации: ни небесные, ни земные блага не заменяют Творца, и подлинным благом оказывается само приближение к Нему. Таким образом, автор отвечает на проблему торжества зла не теорией воздаяния, а восстановлением зрения в богообщении.

Восьмая беседа посвящена пространному псалму 17 и показывает, как историческое избавление Давида становится пророческой формой мессианской победы. Начальные слова «возлюблю, жалеючи, Тебя» позволяют Авдеенко говорить о сострадательной любви человека к Богу, которая возможна потому, что Бог действительно страдает по человечеству. Давид пророчески сострадает своему Сыну-Мессии, а полнота этой любви открывается в Богородице, стоящей у Креста. Космическая теофания, землетрясение, огонь, воды, тьма и нисхождение Бога истолковываются одновременно как воспоминание о Синае, образ Воплощения и изображение сошествия во ад. Победа Давида над врагами преобразуется в победу Христа, но царская власть Мессии осуществляется не грубым принуждением: Он покоряет народы словом и «веревками любви». Заключение псалма связывает милость к Давиду с делами спасения его Семени и рождением вселенской Церкви.

В девятой беседе псалом 43 рассматривает отношение Писания и Предания. Слова «ушами нашими мы слышали, отцы наши рассказали нам» означают живую передачу откровения, при которой рассказ должен быть достаточно точным, чтобы стать книгой, а книга должна оставаться внутри верующего слышания. Авдеенко не противопоставляет письменный текст устной традиции: Писание сохраняет событие, Предание удерживает его правильное восприятие, а Бог Сам вразумляет общину в новых обстоятельствах. Национальное поражение и унижение верного народа порождают трудный вопрос о страдании не за отступничество, но за верность. Псалом 58 продолжает тему кризиса общины, однако переносит ее на изменников веры, изображенных псами, которые вечером обходят город. Просьба «не убивай их, чтобы не забыл народ мой» понимается как требование исторического свидетельства: суд должен быть не только совершён, но и сделан понятным. Именно здесь особенно заметна склонность автора переводить образы псалма в широкую философию истории, где судьба предателей становится уроком для церковного народа.

Десятая беседа о псалмах 49 и 63 посвящена ложному богопочитанию и организованному слову зла. В псалме 49 Бог является как Судия и отвергает представление, будто нуждается в жертвенной пище. Проблема не в жертве как таковой, а в разрыве между культом и жизнью: человек перечисляет заповеди, но поддерживает вора, участвует в прелюбодеянии, распускает уста во зле и воображает Бога подобным себе. Благодарение и исполнение обета оказываются подлинной жертвой, когда выражают верность Завету. Псалом 63 показывает коллективное производство злого слова. Враги не просто лгут, а «вырабатывают» речь, превращая язык в стрелу и создавая систему толкования, которая легитимирует насилие. Авдеенко переносит эту модель на идеологию и средства массовой коммуникации, но завершает не пессимистически: Воскресение обращает оружие врагов против них самих, и они спотыкаются о собственный язык.

Одиннадцатая беседа завершает первый том псалмами 54 и 16. Псалом 54 описывает предательство не внешнего врага, а близкого человека, вместе входившего в дом Божий. Этот образ неизбежно ведет к Иуде и позволяет показать, что предательство разрушает не только доверие между людьми, но саму сакраментальную общность. Совет «повергни на Господа участь твою» означает освобождение от попытки самостоятельно удерживать неподъемную тяжесть. Псалом 16, напротив, приходит к предельной положительной формуле богообщения: «когда пробужусь, насыщусь природным Твоим». Авдеенко связывает ее с Моисеевым видением, Тайной вечерей, апостольским учением о причастии Божественной природе и православным различением непостижимой сущности Бога и сообщаемых нетварных энергий. Первый том заканчивается ярким антропологическим противопоставлением: «два разнонаправленных вектора бесконечного движения» — ненасытное овладение земной жизнью и неустанное насыщение Божиим присутствием.

Вторая половина курса начинается двенадцатой беседой о псалмах 12, 13 и 68. В псалме 12 богооставленность выражается повторяющимся «доколе», а душа превращается в замкнутый совет противоречивых помыслов. Для Авдеенко рефлексивная замкнутость не нейтральна: оставшись наедине с собой, человек оказывается в пространстве, где враг уже начинает одолевать. Выход приходит через обращение к лицу Бога, просвещение очей и надежду на милость, воздающую добром не по человеческой мере. Псалом 13 описывает не теоретический атеизм, а сознательное вытеснение Бога из сердца ради полной власти над земной жизнью. Отрицание Бога ведет к растлению мира и «поеданию» народа. Псалом 68 вновь раскрывает мессианскую тему: воды достигают души, страдалец погружается в адскую топь, терпит беспричинную ненависть, получает желчь и уксус, но затем хвала охватывает небо и землю. Образ лилии связывает Воплощение, Голгофу и Воскресение: Христос есть живая граница двух миров, в Котором Божественное и человеческое соединены без смешения.

Тринадцатая беседа объединяет псалмы 90, 51 и 74. Псалом 90 истолковывается как молитва пребывания под Божиим покровом в реальной духовной брани. Сеть птицелова, ночной страх, летящая стрела, язва, лев, аспид и змий образуют не случайный набор опасностей, а картину многообразного действия демонических сил. Обетование защиты не превращается в магическую гарантию физической неуязвимости: решающим является обитание, то есть постоянство под кровом Всевышнего. Псалом 51 обличает сильного, хвалящегося злом, и ставит вопрос о сохранении разума в эпоху массового беззакония и гонения на Церковь. Праведник укореняется не в собственной силе, а в милости Божией, подобно зеленеющей маслине. Псалом 74 вводит образ чаши в руке Господней и суда над превозносящимися. Сломанные роги нечестивых и вознесенный рог праведника означают не смену одной земной элиты другой, а окончательное выявление истинной силы при Страшном Суде.

Четырнадцатая беседа сополагает псалмы 18 и 35. Псалом 18 традиционно соединяет откровение в творении и откровение в Законе: небеса изъясняют славу Божию без слов, солнце проходит свой путь, а Тора возвращает душу, просвещает очи и делает мудрым простого. Авдеенко подчеркивает единство двух книг — мироздания и Писания, — не позволяя ни природному богопознанию стать самодостаточным, ни словесному откровению оторваться от сотворенного мира. Мессианский смысл солнечного образа раскрывается через Христа-Жениха, исходящего из чертога. Псалом 35 дает своеобразную феноменологию греха: грех «говорит» нечестивому в глубине сердца, затем человек льстит себе, перестает разуметь добро, замышляет зло на ложе и становится на недобрый путь. Этой нисходящей последовательности противопоставлены милость, истина, правда, суд, источник жизни и свет Божий. Отсюда возникает троичный вектор богопознания, в котором Свет Отца принимается через Сына во Святом Духе.

Пятнадцатая беседа посвящена псалмам 30 и 24 и развивает богословие надежды. В псалме 30 Бог последовательно называется скалой, твердыней, прибежищем и укрепленным домом. Однако автор не ограничивается внутренним утешением: он связывает угрозу Церкви с корыстолюбием, предательством и способностью антицерковных сил проникать внутрь общины. Некоторые историко-эсхатологические применения здесь весьма смелы, но основная мысль ясна: надежда на Бога несовместима с превращением богатства в самостоятельную опору. Псалом 24 позволяет Авдеенко систематизировать три вида надежды, различаемые древнееврейской лексикой. Надеяться можно с уверением, уже пребывая в верности; можно ждать, терпеливо сохраняя направленность к грядущему; можно уповать, ища защиты и спасения в состоянии брани. Все три формы соединяются с прямотой, непорочностью и готовностью учиться пути Господню. Надежда поэтому не является психологическим оптимизмом: она есть способ участия в истине, который уже теперь определяет поступок.

Шестнадцатая беседа соединяет краткий псалом 27 с пространным псалмом 73. В первом молитва о воздаянии врагам объясняется через библейскую мысль, что злое дело уже содержит в себе собственное наказание. Давид просит не о нарушении милости, но о явлении того, что по Божией правде уже существует. Религиозное равнодушие при этом оказывается не безобидной серединой: люди, вовсе не обращенные к делам Господним, живут вопреки строю творения и потому неизбежно разрушаются. Завершение псалма переходит к народу, который должен поднять и нести имя Божие. Псалом 73 рассматривается на фоне Вавилонского плена, разрушения Первого храма и пророческой перспективы гибели Второго. Разоренная святыня ставит вопрос о Завете, Церкви и кажущемся торжестве хаоса. Древние образы сокрушенных голов морских чудовищ прочитываются как победа Бога над сатанинскими силами, а просьба не забыть голубицу и нищих выражает надежду на сохранение верной общины ради самого Завета.

Семнадцатая беседа создает выразительный контраст между брачной песнью псалма 44 и скорбным размышлением псалма 38. Первый назван псалмом Божественного эроса и истолкован как песнь возлюбленных душ Жениху-Мессии. Красота Царя, благодать в устах, помазание, царская невеста, девы и благоуханные одежды образуют экклесиологию брака, тесно связанную с Песнью песней. Церковь ведет души к Царю, но сама ее красота происходит от Жениха, а не от автономного совершенства общины. Псалом 38 возвращает читателя к теме Иова и возможности невинного страдания. Давид надевает «намордник» на собственный язык, чтобы не согрешить перед нечестивым, переживает краткость жизни, рассыпание всего желанного и ощущает себя пришельцем перед Богом. Здесь особенно глубока мысль о том, что Израиль, подобно язычнику-пришельцу, принят в общение не по природному праву и не по заслугам, а по милости. Страдание разрушает самодостаточность и делает явной зависимость человека от благодати.

Восемнадцатая беседа включает псалмы 57, 37 и 62. Псалом 57 обличает общество, в котором правда принуждена молчать, а насилие тщательно взвешивается и организуется. Образы ядовитой змеи, глухого аспида и преждевременно исчезающего нечестивого описывают не отдельную нравственную слабость, а сознательное отчуждение от Бога. Псалом 37, второй в Шестопсалмии, возвращает к покаянию, но показывает его не как самоуничижение под давлением обвинителей. Кающийся возвещает вину и заботится о грехе, однако одновременно противостоит лживым врагам, которые пытаются лишить его плода покаяния и привести к унынию. Псалом 62 дает положительный ответ: душа жаждет Бога так сильно, что движение молитвы переходит в тело, становясь основанием подлинного постничества. Прилепление к Богу сравнивается с брачным единством; того, кто стал «один дух с Господом», держит Божия десница, и ад не способен удержать такую душу.

Девятнадцатая беседа завершает рассмотрение центральной части Шестопсалмия. Псалом 87 — едва ли не самый темный текст книги: молитва звучит с границы могилы, среди тьмы, забвения и ощущения, что Бог отринул молящегося. В нем почти отсутствует явный поворот к утешению, и Авдеенко сохраняет эту неразрешенность, связывая ее с нисхождением в предельную глубину человеческой смерти. Именно в богослужебном соседстве с ним псалом 102 раскрывается особенно светло. Благословение души разрастается до космической литургии: Бог прощает, исцеляет, избавляет от могилы, венчает милостью и не воздает по грехам. Человек подобен траве, но милость Господня пребывает вовек; ангелы, небесные воинства, все творения и поместные церкви соединяются в одном славословии. Молитва становится самодвижной, когда душа ощущает, что весь сотворенный мир содействует ее обращению к Творцу.

Двадцатая беседа завершает второй том псалмами 142 и 36. Последний псалом Шестопсалмия является также последним из семи покаянных псалмов. Молящийся просит быть услышанным не по человеческой справедливости, а по Божией истине и правде, потому что перед Богом не оправдается никакой живущий. Дух должен вести его в «землю прямоты», то есть туда, где откровение не только когда-то прозвучало, но продолжает определять жизнь. Авдеенко применяет эту мысль к «Святой Руси»: историческая причастность откровению ничего не гарантирует, если страна и человек перестают быть его носителями. Псалом 36 становится педагогическим итогом курса, «алфавитом духовной жизни». Давид учит не завидовать делающим беззаконие, доверяться Богу, делать добро, хранить путь, быть кротким, ждать и наблюдать непорочного. Нечестивый может казаться могучим, коренным и раскидистым деревом, но проходит бесследно. Праведный же уже в настоящем носит собственный итог, потому что «итог жизни человека — мир» (т. II, с. 250). Так заключительная беседа возвращает к двум путям первого псалма и замыкает оба тома не отвлеченной схемой, а призывом жить сейчас в том мире, который не будет истреблен.

Наибольшую пользу этот труд способен принести читателю, уже имеющему опыт церковного чтения Псалтири, но желающему выйти за пределы привычного восприятия. Пастырь и проповедник найдут здесь множество связей между псалмами, литургическими текстами, Евангелием и православной антропологией; книга помогает объяснять, почему один и тот же стих может одновременно относиться к Давиду, молящемуся христианину, Церкви и Христу. Студенту богословия она даст пример внимательного отношения к еврейской лексике и покажет, насколько смысл перевода зависит от глагольной формы, предлога, корневой связи и канонического контекста. Специалисту по богослужению будет полезно постоянное указание места псалмов в часах, повечерии, утрени, чинах погребения и подготовке ко Причащению. Образованный мирянин может получить здесь язык для осмысления покаяния, надежды, страдания, предательства, духовной брани и церковной принадлежности. Однако начинающему читателю без хорошего знания Библии книга может показаться перенасыщенной ссылками и слишком уверенной в выводах, которые требуют самостоятельной проверки.

Сильнейшей стороной Авдеенко является способность вернуть библейскому слову вещественность. Путь у него состоит из шагов, ложь переходит в коварство и кровь, надежда ищет покров, правда может онеметь, слово становится стрелой, милость простирается, душа прилепляется, а богообщение переживается как насыщение. Такая экзегеза противостоит отвлеченной религиозной фразеологии. Не менее ценна каноническая широта: автор действительно читает Псалтирь как узел всего Писания, причем новозаветное исполнение не отменяет ветхозаветной конкретности, а должно раскрыть ее. Его христоцентризм не ограничивается поиском формальных пророчеств: Христос является ключом к пониманию пути, жертвы, царства, правды, надежды, Церкви и человеческой природы. Особое достоинство составляет литургичность комментария. Псалом не превращается в древний объект, поскольку рассматривается как слово, которое продолжает звучать в определенный час церковного дня и в конкретный момент человеческой жизни.

К достоинствам следует отнести и редкое единство филологического внимания с экзистенциальной серьезностью. Авдеенко не разбирает древнееврейские корни ради демонстрации учености: почти каждый лексический анализ приводит к вопросу, как устроен человек и что происходит между ним и Богом. Даже спорные толкования запоминаются, потому что сформулированы ясно и направлены на духовное действие. Устное происхождение курса сообщает тексту энергию собеседования, прямоту и порой почти пророческую напряженность. Читатель чувствует, что для автора истолкование Писания является не нейтральной профессиональной процедурой, а формой религиозной ответственности. Благодаря этому двухтомник способен пробудить то, чего часто не хватает более строгим комментариям: желание вновь читать сами псалмы, медленно сопоставлять переводы, слышать повторяющиеся корни и обнаруживать связи, прежде остававшиеся незаметными.

Вместе с тем именно там, где Авдеенко наиболее оригинален, возникают и главные основания для критики. Его работа с этимологией и корневыми связями нередко переходит от вероятного значения к далеко идущему богословскому выводу без достаточных промежуточных доказательств. Общий корень двух слов еще не гарантирует, что автор псалма сознательно актуализировал весь набор ассоциаций; редкое или единственное словоупотребление допускает несколько реконструкций; грамматическая возможность не всегда равна контекстуальной необходимости. В ряде случаев вывод сначала определяется канонико-догматической конструкцией, а затем одна из возможных лексических интерпретаций избирается как подтверждение. Особенно смелы построения вокруг «лани зари», «природного Господа», некоторых имен животных, исчезновения букв или корневых перекличек между далекостоящими текстами. Такие наблюдения могут быть богословски плодотворными, но должны восприниматься как авторские гипотезы, а не как бесспорно установленный филологический смысл.

Не менее заметна недостаточность историко-критического измерения. Авдеенко знает о возможных позднейших добавлениях, Вавилонском плене, различиях Масоретского текста и Септуагинты, однако история формирования Псалтири, жанры древнеизраильской поэзии, культовый контекст, редакционные слои и сравнительный материал древнего Ближнего Востока почти не становятся самостоятельными участниками анализа. Современная академическая библеистика присутствует главным образом через словари и переводы, но не через развернутый диалог с исследованиями по поэтике, текстологии и истории религии Израиля. Поэтому книга особенно убедительна как православная каноническая экзегеза, но не может заменить критический комментарий. Ее перевод также нуждается в сопоставлении с другими научными версиями: подчеркнутая буквальность иногда возвращает утраченную конкретность, а иногда создает необычную русскую фразу, истинность которой почти полностью зависит от собственной аргументации автора.

Наиболее серьезные богословские вопросы вызывает поляризующая модель истории. Авдеенко часто делит пространство на Церковь и антицерковь, верных и сознательных богоборцев, наследников Авеля и носителей каинского духа. Внутри псалмов действительно присутствуют резкие противопоставления праведного и нечестивого, однако автор порой слишком быстро отождествляет поэтического врага с конкретными историческими, конфессиональными или современными группами. Особенно осторожного отношения требуют его суждения об иудаизме. Раввинистические толкования нередко привлекаются преимущественно как контраст, призванный показать утрату христологического смысла, тогда как внутренняя сложность иудейской экзегезы, ее исторические периоды и собственная богословская логика раскрыты недостаточно. Некоторые обобщения о евреях, иудеях или «христоборцах» рискуют перейти от критики определенной интерпретации к эссенциализации народа и религиозной традиции. Для ответственного христианского чтения необходимо яснее различать новозаветную полемику, исторические конфликты первого века, последующую историю и современный иудаизм.

С той же проблемой связано толкование врагов в молитвах о суде. Авдеенко стремится показать, что Давид просит не о личной мести, а о прекращении действий людей, окончательно отдавшихся злу. Это важное и часто убедительное различение. Однако категория необратимо демонизированного врага применяется у него слишком широко и тем самым снимает вопрос о возможности покаяния. Новозаветная заповедь любви к врагам, молитва Христа за распинающих, обращение гонителя Савла и церковный опыт возвращения отступников требуют более развернутого согласования с псалмами суда. В двухтомнике превосходно раскрыта необходимость духовного различения, но слабее представлена опасность человеческой ошибки при объявлении другого человека окончательным врагом Бога. Пастырское чтение должно поэтому удерживать предложенную автором серьезность зла, не присваивая себе Божие знание о последней участи конкретных людей.

Наконец, композиционная неровность является естественным следствием посмертного издания лекционного конспекта. Повторяются определения одних и тех же корней, ссылки на Каина, Вавилон, соглядатаев, предателей и постхристианский мир иногда вытесняют непосредственную логику псалма, а современные политико-исторические применения выглядят менее доказательными, чем собственно библейская экзегеза. Отсутствие итоговой главы особенно ощутимо после грандиозности заявленной темы. Тем не менее внутреннее заключение у книги есть. Оно возникает из всей последовательности бесед: библейское мировоззрение для Авдеенко означает видеть мир сотворенным и осмысленным, различать два пути, воспринимать историю как место духовной брани, знать милость выше механического воздаяния, читать Ветхий Завет во Христе, жить внутри Церкви и направлять все силы души к богообщению. Именно поэтому оба тома следует оценить как крупный, оригинальный и духовно требовательный опыт православного прочтения Псалтири. Он нуждается в критической проверке и дополнении академическими комментариями, но способен выполнить более редкую задачу: не только сообщить читателю значения псаломских выражений, но и заставить его спросить, каким голосом говорит Писание, какой путь он сам избрал и чем в действительности желает насытиться.