Аверинцев Сергей - Древние цивилизации

Книга «Древние цивилизации», вышедшая в 1989 году под редакцией Г. М. Бонгард-Левина, представляет собой не индивидуальную монографию С. С. Аверинцева, как можно было бы предположить по имени файла, а коллективный синтетический труд, созданный историками, археологами, филологами, востоковедами, этнографами и антропологами. Аверинцеву совместно с Бонгард-Левиным принадлежат введение и заключение, то есть именно те части, в которых разрозненный материал девятнадцати глав получает концептуальное единство и превращается из энциклопедического обзора древностей в размышление о происхождении человеческой культуры. Посвящение книги памяти академика Б. Б. Пиотровского указывает на ее связь с сильнейшей традицией советского востоковедения и археологии, стремившейся соединить вещественные памятники, письменные источники и сравнительно-историческое исследование социальных институтов. В то же время издание появилось в переломную эпоху, когда прежняя формационная схема истории еще сохраняла нормативное значение, но уже переставала исчерпывать духовное содержание гуманитарного знания. Поэтому в книге соседствуют характерные для советской науки понятия производительных сил, классообразования, рабовладельческого общества и исторического прогресса с гораздо более тонким анализом мифа, религиозного сознания, личности, морального выбора, культурной памяти и универсализма. Именно это внутреннее напряжение делает труд особенно интересным для богословского читателя: перед нами светская история древности, которая в своих лучших фрагментах неизбежно выходит к вопросам о человеке, истине, свободе, жертве, священной власти и преодолении родовой замкнутости.

Главная проблема книги заключается в объяснении того, каким образом человечество совершило переход от первобытных культур, организованных непосредственной зависимостью от природы, рода, ритуала и устного предания, к цивилизациям, создавшим города, государство, письменность, право, монументальное искусство, систематическое богословско-мифологическое мышление и первые формы рациональной рефлексии. Редакторы сразу подчеркивают, что древность нельзя понимать ни как примитивную прелюдию к подлинной истории, ни как музей завершенных и исчезнувших культур. «Без достижений древних цивилизаций наш мир не мыслим ни в одном своем звене», — говорится во введении. Однако преемственность не означает тождества. Древний человек принадлежал миру, в котором границы между природой и обществом, политикой и религией, искусством и ритуалом, юридической нормой и космическим порядком еще не приобрели привычной для современности автономии. Отсюда основной метод книги: не переносить позднейшие категории на архаические общества, а рассматривать каждую цивилизацию в ее собственной системе связей, одновременно выявляя общие структурные переходы. Историческое повествование строится на сопоставлении природной среды, хозяйства, демографии, общественной организации, политических институтов, религии, письменности, искусства и интеллектуальной культуры. Сравнительность здесь не превращается в механическое ранжирование: авторы стараются показать множественность путей, которыми различные народы приходили к цивилизационному состоянию, и сложную сеть взаимных влияний, связывавшую регионы задолго до появления единой мировой истории.

Такой подход определяет и жанровую природу труда. Это не последовательная всемирная история, где одно событие сменяет другое в единой хронологической линии, а сравнительная панорама культурных миров. Редакторы прямо признают невозможность исчерпывающего рассказа и формулируют более глубокую задачу — передать общий дух эпохи. В финале введения они приводят слова Александра Блока: «События всемирной истории должны быть представлены в свете того поэтического чувства, которое делает весь мир близким и знакомым и тем более таинственным и увлекательным». Эта установка объясняет обилие изображений храмов, статуй, рельефов, погребальных предметов, рукописей, карт и реконструкций. Иллюстративный ряд не просто украшает текст, а показывает, что древняя цивилизация существует не только в датах и государственных институтах, но и в жесте статуи, ритме орнамента, композиции святилища, способе изображения царя, божества, животного или умершего. Для богословского чтения это существенно: религиозное мировоззрение древности выражалось не столько в отвлеченных догматических формулах, сколько в пространстве храма, царском ритуале, погребении, календарном празднике и сакральном образе.

Первая глава, посвященная расселению и численности древнейшего человечества, создает антропологический фундамент всего последующего повествования. В. П. Алексеев рассматривает новые для времени создания книги данные об африканских австралопитеках, питекантропах, неандертальцах и ранних формах человека современного физического типа. Главное значение главы состоит не в перечислении находок, а в отказе от слишком прямолинейной схемы эволюции. Автор показывает длительное сосуществование различных антропологических форм, неравномерность развития, связь биологических изменений с трудовой деятельностью и приспособлением к разнообразным природным зонам. Расселение по земле становится не простым пространственным расширением, а процессом культурной дифференциации: новые условия требовали иных технологий, способов охоты, типов жилища и форм кооперации. Одновременно ставится труднейший вопрос о численности древнейших популяций и ограниченности палеодемографических реконструкций. История возникает здесь как результат накопления опыта, а не как мгновенный скачок. Вторая глава В. М. Массона продолжает эту логику, обращаясь к истокам цивилизаций и так называемой неолитической революции. Переход к земледелию и скотоводству изменил отношение человека к времени, пространству и природе: оседлость создала дом и поселение, производящее хозяйство позволило накапливать запасы, а календарные наблюдения придали жизненному циклу регулярность. Вместе с ростом производительности появились социальное расслоение, наследственная власть, профессиональное жречество, ремесленная специализация, ирригационные системы и первые города. Особенно важно, что цивилизация показана не как автоматический результат изобретения земледелия, а как итог длительного взаимодействия экологических, демографических, хозяйственных и символических факторов.

Третья глава, написанная М. А. Дандамаевым и О. И. Павловой, посвящена Египту и естественным образом становится первым развернутым примером цивилизации как сакрально-политического целого. География Нила определяет не только хозяйство, но и образ порядка: ежегодное разлитие реки, необходимость согласованных ирригационных работ, противопоставление плодородной долины пустыне создают природную матрицу египетского государства. История Древнего, Среднего и Нового царств, периоды распада и восстановления единства рассматриваются как чередование централизации и регионального обособления. Фараон выступает одновременно правителем, посредником между богами и людьми и гарантом космического равновесия. Поэтому пирамиды, храмы и заупокойный культ нельзя объяснить одной лишь эксплуатацией труда: они выражают веру в неразрывность земного и загробного порядка. Авторы прослеживают развитие иероглифической письменности, литературы, математики, медицины и художественного канона, обращая внимание на долговечность египетских образов. Для богословского анализа особенно интересна связь нравственного суда после смерти с идеей космической истины и справедливости. Хотя египетская религия не приходит к последовательному этическому монотеизму, в ней уже обнаруживается представление о том, что посмертная участь зависит не только от ритуальной обеспеченности, но и от нравственного состояния человека. Вместе с тем книга не идеализирует эту культуру: сакральность власти означала также крайнюю зависимость личности от государственного и храмового порядка.

Четвертая глава расширяет географические и концептуальные границы повествования, соединяя материалы о Мероитском царстве, культурах Тропической Африки и Южной Аравии. Раздел о Мероэ показывает, что Нубия не была простой периферией Египта. Египетские религиозные и художественные формы здесь усваивались избирательно, соединяясь с местными традициями, собственным письмом, политическими институтами и культом царской власти. Обзор культур Нок, Ифе и других центров Тропической Африки разрушает старый стереотип, согласно которому сложная художественная и государственная культура могла возникать в Африке только вследствие внешнего влияния. Скульптура, металлургия, торговые связи и общественная дифференциация свидетельствуют о самостоятельных путях развития. Южноаравийские царства представлены как участники международной торговли, создатели ирригационных сооружений, письменности и храмовой культуры. Составная природа главы могла бы показаться эклектической, однако она воплощает важный замысел книги: цивилизационный процесс не исчерпывается линией Египет — Месопотамия — Греция — Рим. История человечества образуется множеством очагов, между которыми существовали не только отношения зависимости, но и творческое взаимопроникновение.

Пятая глава раскрывает мир Месопотамии — пространство, где город, храм, царство и письменность с исключительной отчетливостью обнаруживают взаимную обусловленность. Авторы проводят читателя от шумерских городов-государств через Аккад, III династию Ура и Старовавилонское царство к Ассирии и Нововавилонской державе. Политическая история предстает чередой объединений, распадов, завоеваний и реформ, однако за ней сохраняется устойчивость храмово-городской структуры. Каждый город имел своего бога-покровителя; царская власть получала легитимность от богов, но не всегда отождествлялась с божеством; храм являлся религиозным, хозяйственным и административным центром. Кодекс Хаммурапи рассматривается не как современный кодекс в строгом смысле, а как выражение царского идеала справедливости, сословно дифференцированного и укорененного в представлении о ниспосланном свыше порядке. Разделы о клинописи, школьной культуре, астрономии, математике, гадательных практиках и литературе показывают, как жреческое знание постепенно превращалось в систематическое наблюдение. Особое место занимает эпос о Гильгамеше, в котором мифологическое повествование становится размышлением о смертности, дружбе, славе и недостижимости физического бессмертия. В богословской перспективе месопотамский материал позволяет увидеть, как религиозное сознание способно одновременно освящать государственный порядок и порождать трагический вопрос о пределах человеческой участи.

Шестая глава В. Г. Ардзинбы рассматривает Малую Азию как естественный мост между Месопотамией, Закавказьем, Эгейским миром и Сирией. После обзора ранних земледельческих поселений и ассирийских торговых колоний основное внимание уделяется Хеттскому царству. Хеттская цивилизация интересна не только политической организацией, дипломатией, правом и металлургией, но и исключительной способностью переводить и включать в собственный пантеон хурритские, хаттские и месопотамские предания. Через малоазийское посредничество ряд мифологических мотивов оказывается сопоставим с позднейшей греческой теогонией. Такое сопоставление не сводит одну традицию к заимствованию из другой, а показывает культурную память региона, где сюжеты о борьбе поколений богов, космическом царствовании и чудовищных противниках получали новые формы. Седьмая глава М. А. Дандамаева переносит центр внимания в Иран, охватывая Элам, Мидию, державу Ахеменидов и Парфию. Империя Ахеменидов показана как политическое единство огромного пространства, сочетавшее централизацию с уважением к местным культам и административным традициям. Зороастризм, а позднее зурванизм и манихейство рассматриваются в связи с проблемой добра и зла, нравственного выбора, суда и конца истории. Авторы отмечают воздействие иранских религиозных идей на позднеантичную мысль, христианскую и исламскую эсхатологию, хотя механизм этих влияний раскрыт лишь в общих чертах.

Восьмая глава посвящена Закавказью и последовательно рассматривает Урарту, Колхиду, Иберию, Армению и Кавказскую Албанию. Археологический материал показывает, что государства региона развивались на местной основе, но постоянно взаимодействовали с Ассирией, Ираном, греческими полисами, эллинистическими монархиями и Римом. Урартские крепости, клинопись, храмовая архитектура и ирригация свидетельствуют о высоком уровне государственной организации, тогда как последующие культуры демонстрируют способность преобразовывать заимствования в собственные художественные и политические формы. Закавказье предстает не коридором между великими державами, а самостоятельным участником истории, временами выполнявшим роль культурного щита и посредника. Девятая глава о скифах сталкивается с иной источниковедческой ситуацией: собственная письменная традиция практически отсутствует, и реконструкция строится на греко-римских свидетельствах, археологии курганов и сравнительном анализе. Авторы обсуждают иранскую языковую принадлежность скифов, устройство кочевого общества, царскую власть, военную организацию, погребальный ритуал и знаменитый звериный стиль. Контакты с греческими колониями порождали синкретические произведения, в которых эллинская техника соединялась со скифской символикой. Заключительная формула главы — «Ни один из древних народов не уходит с исторической сцены бесследно» — выражает одну из центральных идей всего труда: исчезновение политического образования не означает исчезновения культурного опыта, продолжающего жить в эпосе, орнаменте, социальной памяти и языке преемников.

Десятая глава о Средней Азии особенно убедительно опровергает представление о регионе как о пассивной окраине персидских, греческих или индийских империй. Археологические комплексы Алтын-депе, Бактрии, Маргианы, Хорезма и Согда свидетельствуют о древности оседлых земледельческих обществ, развитой ирригации, ремесле, укрепленных поселениях и дальних связях. Взаимоотношения оазисов и степных кочевников становятся одним из постоянных двигателей истории: конфликт соседствует с обменом, а политическое господство не исключает культурного взаимовлияния. Ахеменидская и эллинистическая эпохи не уничтожили местных традиций, а включили их в более широкие системы. Одиннадцатая глава об Афганистане развивает тему культурного пограничья. Бактрийские памятники, Тилля-тепе, Сурх-Котал и находки Беграма показывают территорию, где греческие, иранские, индийские, китайские, римские и кочевые формы встречались в пределах одной художественной среды. Афганистан выступает не пустым пространством между цивилизациями, а связующим звеном, способным создавать оригинальный синтез. Для богословского читателя эти главы важны как предостережение против понимания религиозной традиции в виде герметически замкнутой системы: символы, культы и представления перемещались вместе с торговцами, воинами, ремесленниками и переселенцами, но в каждом новом контексте меняли смысл.

Двенадцатая глава Г. М. Бонгард-Левина посвящена Индии и принадлежит к наиболее содержательно насыщенным частям книги. Рассказ начинается с Хараппской цивилизации, ее городского планирования, ремесла, торговли и до конца не расшифрованной письменности, а затем переходит к ведийской эпохе, формированию крупных государств, державе Маурьев, правлению Ашоки, кушанскому времени и эпохе Гуптов. Политическая история служит рамкой для гораздо более важного процесса духовного преобразования. Ведийский ритуал и жертвенная религия постепенно дополняются, а отчасти и подвергаются критике в Упанишадах, где центр внимания перемещается к внутреннему человеку, абсолютной реальности, знанию и освобождению. Буддизм и джайнизм радикализируют этический вопрос, предлагая пути преодоления страдания, насилия и привязанности, не ограниченные принадлежностью к определенному племени. Ашока становится примером правителя, который пытается перевести религиозно-нравственный идеал в язык имперского управления, хотя книга не скрывает противоречия между универсальной этикой и политической властью. Обзор литературы, философских школ, грамматики Панини, математики, медицины, храмового искусства и скульптуры показывает, что индийская цивилизация создала не только религии, но и чрезвычайно развитые средства осмысления языка, сознания и бытия.

Тринадцатая глава обращается к Юго-Восточной Азии. Рассмотрение донгшонской культуры, бронзовых барабанов, погребений, культа предков и космологических образов позволяет говорить о собственных цивилизационных предпосылках региона еще до масштабного индийского влияния. Возникновение Фунани, Чампы, кхмерских государств и центров на Яве описывается как процесс творческого усвоения индуизма и буддизма. Санскритская письменность, индийские титулы, храмовые формы и эпические сюжеты не просто копировались: они соединялись с местными культами правителя, предков и природных сил. Боробудур и другие монументальные комплексы оказываются вещественным выражением богословской космологии, где архитектурное восхождение символизирует путь сознания. Отдельно показана история Вьетнама, испытывавшего длительное китайское воздействие и одновременно сохранявшего собственную идентичность. Глава тем самым предлагает плодотворную модель инкультурации: религиозная традиция способна переходить языковые и этнические границы, но ее рецепция всегда предполагает отбор, перевод и преобразование.

Четырнадцатая глава о Китае прослеживает путь от Шан и Чжоу через эпоху Борющихся царств к империям Цинь и Хань. Ритуальные бронзы, гадательные надписи, культ предков и сакральная власть вана образуют раннюю модель общества, в котором политический порядок воспринимается как продолжение небесного. Концепция мандата Неба вводит, однако, возможность нравственной оценки правителя: потеря добродетели может означать утрату законности династии. В эпоху политических кризисов возникают конфуцианство, даосизм, моизм и легизм, по-разному отвечающие на вопрос о восстановлении порядка. Конфуцианство ищет основание в нравственном самовоспитании, ритуале и правильно устроенных отношениях; даосизм подвергает сомнению искусственность социальных норм; моизм апеллирует к всеобщей заботе; легизм делает ставку на закон и принуждение. Имперское объединение при Цинь и Хань превращает эти идеи в элементы государственной системы. Книга справедливо замечает, что эпоха Борющихся царств, Цинь и Хань сыграла для Китая и Восточной Азии роль, сопоставимую со значением греко-римского мира для Европы. Пятнадцатая глава о Японии показывает более молодую и составную цивилизацию: культуры Дзёмон и Яёй, рисоводство, металл, погребальные курганы, формирование Ямато, культ предков и солнечной богини соединяются с избирательным усвоением китайской письменности, бюрократии и буддизма. «Кодзики», «Нихон сёки» и «Манъёсю» свидетельствуют о переходе от устной сакральной памяти к письменному самосознанию. Ученичество у Китая не уничтожило своеобразия Японии, а подготовило ее культурную самостоятельность.

Шестнадцатая глава, посвященная Греции, занимает в книге значительное место, что соответствует не только традиционному авторитету античности, но и ее особой роли в происхождении европейского философского и политического языка. Авторы начинают с минойской и микенской цивилизаций, затем рассматривают «темные века», складывание полиса, колонизацию и архаическую эпоху. Полис показан не просто городом, а сообществом граждан, в котором религия, право, война, хозяйство и политическое участие образуют единое целое. Демократия Афин, спартанская система и другие формы государственного устройства становятся различными ответами на проблему гражданского единства. Вместе с тем свобода граждан существовала рядом с рабством, исключением женщин и чужеземцев из политической жизни и жесткими имперскими притязаниями. Персидские войны, расцвет Афин, Пелопоннесская война и кризис полиса раскрывают внутреннюю хрупкость греческой модели. Разделы о религии, мифологии, драме, историографии, архитектуре и скульптуре показывают, что греческое искусство не отказалось от сакрального происхождения, но стало пространством самостоятельного человеческого творчества. Софисты, Сократ, Платон и Аристотель превращают традицию в предмет критики и рационального исследования. Возникает различение мнения и знания, обычая и истины, полезного и справедливого. Для христианского богословия этот интеллектуальный переворот имеет фундаментальное значение: именно греческий понятийный язык позднее позволил Церкви формулировать учение о Логосе, сущности, природе, лице, душе и добродетели, хотя сама книга лишь намечает такую перспективу.

Семнадцатая глава посвящена эллинистической цивилизации, возникшей после завоеваний Александра Македонского. Авторы справедливо отвергают представление об эллинизме как о простом распространении готовой греческой культуры на пассивный Восток. Новые царства, города и торговые пути создали пространство взаимного преобразования. Греческий язык стал средством международного общения, но монархия усвоила восточные формы сакрализации, а религия и искусство приобрели синкретический характер. Распад полисной общины усилил индивидуализм и космополитизм; стоицизм, эпикуреизм и другие школы отвечали на потребность человека обрести внутреннюю устойчивость в огромном и политически нестабильном мире. Александрийская наука, филология, медицина и математика демонстрировали невиданную специализацию знания, тогда как религиозная жизнь тяготела к мистериальным культам, спасительным божествам и идеям личной судьбы. Для истории раннего христианства этот мир имеет непосредственное значение: греческий койне, космополитические города, переводческие традиции и универсалистские ожидания создали культурную среду, в которой апостольская проповедь могла обращаться к людям различных народов. Авторы не превращают эллинизм в прямое преддверие христианства, но предоставляют материал для понимания того, почему христианское благовестие оказалось одновременно укорененным в библейской вере и выразимым на языке позднеантичной культуры.

Восемнадцатая глава о Риме начинается с принципиального вопроса, был ли Рим самостоятельной цивилизацией или лишь политическим продолжателем Греции. Ответ авторов однозначен: римская культура обладала собственным ядром, сформированным идеалами гражданского долга, закона, дисциплины, верности общине и сакрального предназначения государства. История царского периода, республики, борьбы патрициев и плебеев, средиземноморских завоеваний, кризиса республиканских институтов, принципата и поздней империи сопровождается анализом социальных противоречий, рабства, армии, городской жизни и провинциального управления. Римское право становится одним из наиболее долговечных достижений древности, поскольку переводит практику управления в систему обобщенных юридических понятий. Греческая культура глубоко воздействует на литературу, философию и образование, но усваивается в соответствии с римским чувством общественной функции и исторической миссии. Значительная часть главы посвящена религиозным изменениям: традиционным культам, императорскому почитанию, восточным религиям и распространению христианства. Константиновский поворот рассматривается без конфессиональной идеализации. Союз Церкви с государством принес прекращение гонений и общественное признание, но одновременно сделал догматические споры предметом имперской политики и открыл возможность принуждения во имя ортодоксии. Упоминание Никейского собора вводит догматическую историю в широкий контекст трансформации империи. Авторы подчеркивают, что христианство не просто уничтожило античную культуру: оно отвергло языческий культ, но восприняло философский язык, образовательную традицию, правовые формы и идею всемирности. Поэтому падение Западной Римской империи не означает исчезновения Рима, продолжившегося в Византии, западной Церкви, латинской культуре, праве и многочисленных проектах «второго» и «третьего» Рима.

Девятнадцатая глава о цивилизациях Древней Америки завершает сравнительную панораму обращением к миру, развивавшемуся независимо от Старого Света. Эта независимость превращает Мезоамерику и Анды в своеобразную историческую лабораторию: здесь также возникают земледелие, города, храмовые центры, жречество, государственная иерархия, календарь, письменность и монументальное искусство, хотя конкретные технологии и социальные формы отличаются от евразийских. Авторы рассматривают ольмекскую проблему, Теотиуакан, классические города майя, ацтекскую державу, а в Южной Америке — культуры Чавин, Моче, Наска, Тиуанако, Чиму и государство инков. Особенно впечатляют достижения майя в письменности, календарных вычислениях, астрономии и использовании нуля. Их религиозное искусство связывает космические циклы, царскую власть, смерть и возрождение, тогда как ацтекская практика массовых жертвоприношений показывает устрашающую сторону сакрального государства. Инки создали разветвленную административную и дорожную систему, сложное ирригационное хозяйство, текстильное производство и механизм перераспределения ресурсов, не обладая письменностью в привычном смысле. Глава заканчивается трагедией европейского завоевания, обнаружившей как высокий уровень этих обществ, так и их политическую уязвимость.

Заключение Аверинцева и Бонгард-Левина поднимает книгу над уровнем исторической энциклопедии. Авторы исходят из того, что древность нельзя ни романтизировать, ни судить исключительно по нормам современного гуманизма. Человеческие жертвоприношения, храмовая проституция, рабство, коллективная ответственность, исключение чужеземца из сферы права и ритуальная жестокость принадлежали не случайным отклонениям, а самой структуре многих древних обществ. Личность была включена в род, касту, город или царство и часто не могла мыслить себя вне сакрального порядка общины. Однако именно внутри этих культур началось преодоление их собственной замкнутости. Период приблизительно от VIII до III века до нашей эры, близкий к тому, что в философии истории называют осевым временем, принес в разных регионах появление Конфуция и Лао-цзы, Будды и Махавиры, Заратустры и пророческого монотеизма Израиля, греческих философов и нравственных реформаторов. Различия между ними огромны, но общим оказывается возникновение дистанции между обычаем и истиной, коллективной нормой и совестью, унаследованным ритуалом и личным выбором.

На этом основании авторы объясняют рождение мировых религий. Их универсальность определяется не только географическим распространением. Как сказано в заключении, «для мировой религии… принципиальным признаком оказывается… отрицание пределов сакральной, родовой или этнической общины, апелляция не к роду, а к личности». Эта формула особенно значима для христианского богословия. В ней схвачено различие между религией, в которую человек включен фактом рождения, и верой, требующей обращения, исповедания и нравственного решения. Буддизм, христианство, манихейство, а позднее ислам способны обращаться к представителю любого народа, поскольку предполагают более глубокую идентичность, чем кровное происхождение. Вместе с тем такое освобождение личности не означает современного индивидуализма. Человек отделяется от родовой замкнутости, чтобы войти в универсальную общину, основанную на истине. Авторы замечают, что понятие обращения само по себе является историческим новшеством: традиционный культ можно было соблюдать, не выбирая его, тогда как мировая религия требует согласия, внутренней перемены и готовности поставить верность истине выше давления ближайшего окружения.

Рядом с религиозной верой возникает философская критика. «Величайшее открытие древних цивилизаций — принцип критики», — утверждают авторы. Эта мысль служит подлинным ключом ко всему труду. До появления критической рефлексии миф и ритуал не просто объясняли действительность, а делали ее священно необходимой. Критика создает возможность судить существующий порядок во имя истины, справедливости, природы, Неба или божественного закона. Пророк обличает царя, философ спрашивает об основании обычая, буддийский проповедник подвергает сомнению ритуальную исключительность, Сократ предпочитает смерть отказу от исследованной жизни. Вера и рациональность в таком прочтении имеют общий исторический корень: обе предполагают освобождение от безусловного господства коллективной привычки. Это наблюдение особенно ценно в эпоху, когда религию и критическое мышление часто изображают противоположностями. Книга показывает, что богословская вера становится личностной именно тогда, когда человек способен отличить истину от простого социального авторитета. Разумеется, авторы говорят об этом не языком церковной догматики, но их анализ позволяет увидеть в древних цивилизациях подготовку тех интеллектуальных и нравственных категорий, без которых невозможны ни библейское понимание обращения, ни христианское свидетельство, ни патристическая культура рассуждения.

Наибольшую пользу книга способна принести студентам богословия, церковным историкам, пастырям и образованным мирянам, стремящимся понять культурную среду библейского мира и раннего христианства. Она помогает увидеть, что такие понятия, как жертва, храм, священное царство, закон, заветная община, пророчество, воскресение, суд, империя и гражданство, входили в сложное поле древних представлений и не могут толковаться в отрыве от него. Для пастыря особенно полезно знакомство с тем, как традиционные общества связывали религию с этносом и государством: на этом фоне яснее раскрывается радикализм христианского обращения к каждому человеку и одновременно опасность нового смешения Церкви с политической сакральностью. Студентам книга дает сравнительную карту религий и культур, необходимую для дальнейшего изучения Ветхого и Нового Заветов, патристики и истории догмата. Специалисты по истории Церкви найдут здесь важный материал о греко-римской образованности, эллинистическом космополитизме и позднеантичной империи. Для участников богословского клуба труд особенно удобен тем, что каждая глава может стать основой отдельного обсуждения о власти, жертве, смерти, личности, универсализме или отношении откровения к культуре.

Сильнейшей стороной издания является широта исторического горизонта. Авторы последовательно выводят читателя за пределы привычной европоцентрической схемы. Африка, Закавказье, Средняя Азия, Афганистан, Юго-Восточная Азия, Япония и Америка выступают не дополнениями к «главной» истории, а полноценными областями цивилизационного творчества. Благодаря этому становится очевидно, что государственность, городская культура, религиозная иерархия и монументальное искусство могли возникать в весьма различных экологических и этнических условиях. Не менее убедителен отказ от образа изолированных цивилизаций. Хетты переводят хурритские и месопотамские мифы; иранские религиозные представления входят в позднеантичный мир; греческий язык становится средством эллинистического общения; Индия преобразует культуру Юго-Восточной Азии; Китай воздействует на Японию, которая создает из заимствованного материала собственную традицию. История предстает не рядом замкнутых сущностей, а сетью переводов, конфликтов, миграций и творческих рецепций.

Другим достоинством является междисциплинарность. Археологические находки здесь постоянно соотносятся с письменными памятниками, искусством, социальными институтами и природной средой. Авторы не сводят религию к набору мифов, а рассматривают ее в связи с храмовым хозяйством, властью, календарем, погребальным обрядом, правом и художественным каноном. Визуальный материал усиливает этот подход: изображения позволяют сравнивать способы репрезентации тела, царской власти, божества и смерти. Введение и заключение придают фактам философско-антропологическое измерение, не позволяя читателю раствориться в деталях. Особого признания заслуживает нравственная трезвость книги. Ее авторы способны восхищаться египетским искусством, греческой мыслью или римским правом, не забывая о рабстве, войне, жертвоприношениях и подавлении чужого. Такая двойная оптика соответствует зрелому богословскому отношению к культуре: человеческое творчество несет в себе свидетельство о достоинстве личности и одновременно глубину ее поврежденности.

Однако коллективный характер труда становится и его заметной слабостью. Главы различаются по объему, стилю и методологической глубине. Одни авторы подробно соединяют политическую историю с анализом религии и литературы, другие преимущественно перечисляют археологические культуры, династии и хозяйственные формы. Из-за этого концептуальная линия, заявленная во введении, временами ослабевает, а книга приобретает характер иллюстрированной энциклопедии. Особенно неравномерно распределено пространство: Греция и Рим рассмотрены чрезвычайно подробно, тогда как Афганистан, Япония или Юго-Восточная Азия получают сравнительно краткое изложение. Это отчасти объясняется состоянием науки и источников, но одновременно воспроизводит традиционную иерархию культур, которую общий замысел книги стремится преодолеть. Богатство материала порой достигается за счет аргументативной связности: читателю приходится самому устанавливать отношения между политической структурой, религиозным мировоззрением и антропологической концепцией конкретной цивилизации.

Историографическая принадлежность к позднесоветской науке также требует критической дистанции. Формационные понятия классового общества, рабовладения и производительных сил нередко используются как универсальный объяснительный ключ. Религия в отдельных главах предстает прежде всего отражением хозяйственного устройства, политического господства или потребностей жречества. Такой функционализм помогает увидеть социальную обусловленность культа, но недостаточен для понимания религиозного опыта как самостоятельного поиска истины и встречи с трансцендентным. Кроме того, телеологическая лексика прогресса может создать впечатление, будто все культуры движутся по одной лестнице от примитивного мифа к рациональности, государству и науке. Фактический материал самой книги опровергает столь простую схему: архаические символы способны сохранять глубокую жизненность внутри развитых обществ, а рационализация не устраняет насилие и идолопоклонство власти. Некоторые археологические датировки, палеоантропологические классификации и гипотезы о миграциях неизбежно отражают состояние исследований конца 1980-х годов, поэтому труд нельзя использовать как окончательный справочник по современным научным дискуссиям.

Наиболее существенный недостаток с точки зрения богословского клуба — отсутствие самостоятельной главы о древнем Израиле и библейской традиции. В заключении авторы высоко оценивают пророческий этический монотеизм и включают его в духовный перелом осевого времени, однако история Израиля, формирование Писания, богословие Завета, критика царской сакральности и ветхозаветная эсхатология не получают развернутого рассмотрения. В результате та линия древней истории, которая непосредственно ведет к христианству, оказывается менее разработанной, чем греческая, римская, индийская или китайская. Само христианство появляется главным образом в контексте поздней Римской империи, гонений, Константина и Никейского собора. Его библейское содержание, литургическая жизнь, христология, учение о творении и воскресении, а также внутренняя связь с Израилем остаются за пределами задачи книги. Недостаточно представлены и голоса женщин, рабов, сельского населения и рядовых участников религиозной жизни: источники и структура повествования неизбежно сосредоточивают внимание на царях, жрецах, городах, войнах и элитных памятниках. Понятие мировых религий, при всей своей продуктивности, временами сглаживает фундаментальные различия между буддийским освобождением, зороастрийской эсхатологией и христианским откровением о воплощенном Логосе.

Тем не менее указанные ограничения не отменяют высокой ценности труда. Его следует читать не как современную специализированную монографию и не как замену библейской истории, а как грандиозную карту происхождения культурных форм, внутри которых позднее звучало христианское благовестие. Книга учит одновременно узнавать себя в древнем человеке и сохранять дистанцию по отношению к его миру. Она показывает, что универсализм, нравственная автономия личности, критическая мысль и способность к обращению не возникли без исторической подготовки, но и не сводятся к хозяйственной эволюции. Древние цивилизации создали языки, образы и институты, которыми человечество продолжает мыслить, даже когда забывает их происхождение. Итоговая формула авторов — «Древние цивилизации — не угасшие миры, но часть современной культуры» — точно выражает достоинство этой книги. Перед нами труд, который не только сообщает сведения о прошлом, но и побуждает судить современность в свете древнего опыта, видеть в культурном различии не угрозу, а возможность понимания и помнить, что подлинное наследование требует не слепого восхищения, а нравственного и критического усвоения.