Августин Блаженный - Об истинной религии

Представленный том «Блаженный Августин. Об истинной религии. Теологические трактаты», выпущенный минским издательством «Харвест» в 2011 году, фактически является не одной книгой и даже не обычным сборником избранных сочинений, а своеобразной панорамой интеллектуального и духовного пути Августина: от ранних философских диалогов, созданных в непосредственной близости к его обращению, через зрелую исповедальную прозу к катехизическим, евангельско-гармоническим и экзегетическим трудам. В состав издания входят «Против академиков», «О блаженной жизни», «О порядке», «О количестве души», «Об учителе», «Монологи», «О бессмертии души», «Об истинной религии», тринадцать книг «Исповеди», «Энхиридион Лаврентию о вере, надежде и любви», четыре книги «О согласии евангелистов», двенадцать книг «О книге Бытия», фрагменты ранней редакции толкования Бытия и исследование Е. Н. Трубецкого «Миросозерцание блаженного Августина». Уже сам состав тома показывает, что заглавие несколько уже его действительного содержания: перед читателем не только трактат об истинной религии и ряд богословских сочинений, но почти целостная история становления августиновского способа мыслить, верить, молиться и истолковывать Писание.

Открывающая издание биографическая статья рисует исторический фон жизни Августина как эпоху предельного напряжения между античной культурой и христианством, римской образованностью и африканской религиозной страстностью, языческой цивилизацией и уже складывающимся средневековым церковным миром. Автор введения начинает с фрески Боттичелли, изображающей Августина в момент мучительного внутреннего сосредоточения, и превращает этот художественный образ в ключ ко всему его наследию. Августин предстает человеком, в котором переход от античности к христианскому Средневековью происходил не отвлеченно, а болезненно и лично: риторическая культура, платоническая философия, манихейская мифология, академический скептицизм, материнская вера Моники и церковное благовестие Амвросия Миланского сталкиваются в его душе, пока не образуют новое единство. Введение написано ярко и захватывающе, хотя его схема противостояния «умирающего язычества» и «побеждающего христианства» временами чрезмерно драматизирована и отражает скорее старую историографическую традицию, чем современную осторожность в описании поздней античности. Тем не менее оно верно обнаруживает главный нерв августиновской мысли: вопрос о том, как человеческая душа, рассеянная между чувственными наслаждениями, честолюбием, любопытством и ложными представлениями о Боге, может возвратиться к своему Творцу.

Главная богословская проблема всего корпуса заключается в отношении веры и разума, благодати и свободной воли, изменчивого творения и неизменного Бога. Августин не считает разум самодостаточным, но и не унижает его до бесполезного придатка религиозного авторитета. Разум должен быть исцелен, очищен и обращен; вера открывает ему путь, а разум стремится понять то, во что верит. Его метод соединяет несколько способов аргументации. В ранних диалогах преобладает сократическая диалектика: собеседники предлагают определения, испытывают их возражениями, обнаруживают скрытые противоречия и постепенно восходят от частного к всеобщему. В «Монологах» и «Исповеди» эта диалектика становится внутренней: разум беседует с душой, а душа — с Богом. В зрелых трактатах к ней присоединяется подробное истолкование Писания, основанное на убеждении в его внутреннем единстве и богодухновенности. Наконец, сквозным остается платонический мотив восхождения от внешнего и изменчивого к внутреннему и духовному, а от внутреннего — к Истине, превосходящей саму душу. Но этот платонизм радикально преобразован христианской догматикой: путь к Богу определяется не только интеллектуальным очищением, но воплощением Слова, благодатью, церковной верой и смирением.

Первая группа сочинений начинается трактатом «Против академиков». В первой книге участники кассициакского кружка обсуждают, может ли человек быть блаженным, если он лишь ищет истину, но никогда ее не достигает. Защищаемая Лиценцием позиция академиков приписывает мудрецу постоянное исследование и осторожное воздержание от окончательных суждений. Возражение Августина состоит в том, что поиск имеет смысл лишь при допущении возможности находки; иначе мудрость превращается в бесконечное движение, лишенное цели. Вторая книга подробнее реконструирует академический скептицизм, прежде всего учение о вероятном и правдоподобном. Августин признает интеллектуальное благородство осторожности, но показывает, что понятие правдоподобия невозможно без некоторого знания правды: нельзя назвать нечто похожим на истину, если истина принципиально недоступна. Третья книга переводит спор на логический и нравственный уровень. Даже сомневающийся знает по крайней мере то, что ему нечто представляется, а элементарные логические разделения и математические отношения не разрушаются возможностью чувственной ошибки. Особенно существенно нравственное возражение: если человек руководствуется только вероятным, не признавая истины и ответственности за заблуждение, то этим можно оправдать практически любой поступок. Завершая трактат, Августин выдвигает свое знаменитое историко-философское предположение: скептицизм новой Академии был не окончательной доктриной, а защитной стратегией, призванной скрыть платоновскую мудрость от материализма стоиков и неподготовленной толпы. Эта реконструкция исторически спорна, но богословски показательна: Августин хочет не уничтожить античную философию, а освободить ее от скептического тупика и направить к христианскому откровению.

«О блаженной жизни» продолжает ту же проблематику, но придает ей форму праздничной застольной беседы. Исходный вопрос звучит просто: кто является блаженным? Ответ постепенно очищается от житейских представлений. Не всякий, имеющий желаемое, счастлив, поскольку желать можно дурного, преходящего и зависимого от случая. Истинное блаженство требует обладания благом, которое нельзя утратить против воли, а таким благом может быть только Бог. Неудовлетворенность души определяется как скудость, противоположная полноте; глупость является духовной нищетой, а мудрость — мерой и полнотой. Христологический итог рассуждения чрезвычайно важен: Премудрость Божия есть Сын, Истина и высшая Мера, поэтому прийти к мере через Истину означает иметь Бога и быть блаженным. Философское понятие счастья тем самым включается в христианское учение о Сыне Божием, а Моника завершает беседу указанием на веру, надежду и любовь как путь к совершенной жизни.

Две книги «О порядке» исследуют, как совместить Божественное провидение с беспорядком, страданием и злом. В первой книге Августин показывает ограниченность человеческого наблюдателя. Отдельный фрагмент мозаики может казаться безобразным, если его рассматривать вне целого; подобным образом событие, воспринимаемое как нарушение порядка, может занимать определенное место во всеобщем устроении. Однако Августин не сводит зло к простой иллюзии перспективы: нравственная вина остается виной, хотя справедливое воздаяние за нее включено в порядок мироздания. Вторая книга переходит от космологии к педагогике. Душа должна быть подготовлена к созерцанию порядка нравственной дисциплиной и свободными искусствами. Грамматика, диалектика, музыка, геометрия и числовые отношения ценны не сами по себе, а потому, что учат ум обнаруживать единство, меру и соразмерность за множеством чувственных явлений. Здесь особенно заметно наследие античного образовательного идеала, которое Августин не отвергает, но подчиняет богословской цели. Он различает путь авторитета, необходимый для большинства и для начала духовной жизни, и путь разума, доступный подготовленному уму; оба пути должны привести не к интеллектуальной гордости, а к познанию собственной души и Бога.

Трактат «О количестве души» начинается с вопросов о происхождении, природе, величине и предназначении души. Само название намеренно провокационно: речь идет не о пространственном размере души, а о ее силе. Августин последовательно отказывается считать душу телом, распределенным по телесным членам. Если ощущение возникает во всем теле, это не означает, что душа растянута в нем как материальная субстанция. Ее величие проявляется в деятельности. Сначала душа оживляет и организует тело; затем ощущает, желает и хранит чувственные образы; далее создает искусства, язык, общественные установления и культуру; на четвертой ступени обращается к нравственному очищению; на пятой достигает внутреннего покоя; на шестой устремляется к Богу; на седьмой созерцает Истину. Эта семиступенчатая антропология соединяет психологию, этику и мистику. Человек велик не телесным объемом, а способностью превзойти телесное, стать справедливым, очистить внутреннее зрение и быть «у Бога». Вместе с тем трактат обнаруживает характерную для раннего Августина склонность превращать сложную человеческую жизнь в стройную иерархию восхождения; позднее его учение о благодати сделает эту схему менее оптимистической.

«Об учителе», диалог Августина с его сыном Адеодатом, посвящен природе языка и познания. Первая часть подробно разбирает слова как знаки: одни знаки указывают на предметы, другие — на знаки, а некоторые способны обозначать и самих себя. Постепенно выясняется, что слово не вкладывает знание предмета в сознание слушателя. Чтобы понять знак, нужно уже в некотором смысле знать обозначаемое; в иных случаях слово лишь направляет внимание или вызывает доверие к свидетельству. Отсюда Августин приходит к учению о внутреннем наставлении: «Тот же, у кого мы спрашиваем и кто нас учит, есть обитающий во внутреннем человеке Христос», тогда как внешняя речь только побуждает обратиться к истине. Это одна из наиболее глубоких идей книги: познание не сводится к механической передаче сведений, потому что истинность суждения должна быть увидена самим умом. Однако данная теория несколько преуменьшает созидательную роль языка, общения и традиции. Человек действительно не принимает истину пассивно, но именно слова учителей, тексты и церковная проповедь формируют вопросы и понятийный мир, без которых внутреннее узнавание часто было бы невозможно.

В «Монологах» внешняя беседа превращается в диалог Августина с собственным Разумом. Первая книга открывается пространной молитвой, в которой Бог исповедуется Отцом истины, мудрости, блаженства и умственного света. Затем цель исследования формулируется предельно емко: «Я желаю знать Бога и душу. — И ничего более? — Решительно ничего». В этой фразе сосредоточена программа почти всего августиновского богословия. Бог не познается как один предмет среди других, а душа не может понять себя без Того, по Чьему образу создана. Первая книга рассматривает условия познания: чистоту сердца, веру, надежду, любовь и освобождение от чувственной зависимости. Вторая начинается с несомненности собственного существования и движется к вопросу об истине и бессмертии. Если истинные разумные отношения не возникают и не исчезают вместе с телами, а душа причастна истине, то ее природа не может быть просто телесной и тленной. «О бессмертии души» продолжает эту аргументацию уже без художественной формы диалога. Августин доказывает, что наука, разум и истина существуют в живом субъекте, но сами не подвержены временному распаду; следовательно, душа как носитель разумного знания не уничтожается подобно телу. Эти доводы важны для истории философии, хотя они убедительны лишь при принятии сильных платонических предпосылок о самостоятельном и неизменном бытии истин.

Трактат «Об истинной религии» является идейным центром первой половины тома. Он направлен прежде всего против манихейского дуализма и стремится доказать, что истинная религия должна исповедовать одного Бога — начало, меру и источник всего существующего. Поскольку всякая природа как природа есть благо, зло не может быть самостоятельной субстанцией или вечным началом, противостоящим Богу. Оно возникает как повреждение, лишение, отпадение воли от высшего блага к низшему. Чувственный мир поэтому не является царством зла: он прекрасен в своей мере, но становится источником рабства, когда человек хочет наслаждаться творением вместо Творца. История спасения понимается как врачевание души посредством воплощенной Истины. Христос принимает человеческую природу, чтобы победить три основных искушения — похоть наслаждения, гордость господства и любопытство, ищущее необычайного. Католическая вера представлена как историческая форма истинной религии, соединяющая авторитет откровения с внутренним очищением разума. Кульминацией трактата становится призыв: «Вне себя не выходи, а сосредоточься в самом себе, ибо истина живет во внутреннем человеке»; но Августин тут же предостерегает от превращения внутреннего мира в конечную цель: обнаружив собственную изменчивость, человек должен превзойти себя и обратиться к свету, которым освещается разум.

«Исповедь» занимает центральное место в томе не только по объему, но и по богословской силе. Первая книга рассматривает младенчество, детство, школьное образование и первые проявления самолюбия. Августин отказывается от романтизации детской невинности: в ребенке уже действуют ревность, стремление к первенству и неупорядоченное желание. Однако исповедание греха не уничтожает благодарности за бытие, способности, память и язык. В самом начале звучит формула, определяющая всю книгу: «Ты создал нас для Себя, и душа наша дотоле томится и не находит себе покоя, доколе не успокоится в Тебе». Вторая книга посвящена юношеским страстям и знаменитому похищению груш. Важен не размер проступка, а его беспричинность: Августин крадет не ради плодов, а ради наслаждения запретным и сообщества соучастников. Грех обнаруживается как извращенное подражание свободе Бога, как любовь к отпадению самому по себе.

Третья книга переносит повествование в Карфаген. Здесь соединяются эротическая страстность, увлечение театром, чтение цицероновского «Гортензия», пробуждение любви к мудрости, разочарование в простоте библейского языка и вступление в манихейскую общину. Моника предстает не только любящей матерью, но образом молящейся Церкви, не соглашающейся признать заблудшего сына погибшим. В четвертой книге описаны годы преподавания риторики, астрологические заблуждения, интеллектуальная самоуверенность и смерть близкого друга. Горе открывает Августину непрочность любви, обращенной к смертному существу как к абсолютному благу. Даже его трактат о прекрасном и пригодном, понимание аристотелевских категорий и легкость усвоения наук не исцеляют сердца. Пятая книга рассказывает о встрече с манихейским епископом Фавстом, чье красноречие не способно скрыть содержательную пустоту, о переезде в Рим, затем в Медиолан и о знакомстве с Амвросием. Аллегорическое толкование Ветхого Завета разрушает убеждение Августина, будто церковная вера неизбежно антропоморфна и интеллектуально примитивна. Шестая книга изображает мучительную промежуточность: манихейство уже отвергнуто, но решимости жить по христианской истине еще нет. Планы брака, расставание с многолетней спутницей, дружба с Алипием, мечты о философской общине и неспособность к воздержанию показывают, что интеллектуальное согласие не тождественно обращению воли.

В седьмой книге совершается метафизический перелом. Через чтение платонических книг Августин учится мыслить Бога не как бесконечно протяженное тело, а как неизменную духовную реальность. Он понимает зло не как вещество, но как лишение блага и повреждение воли; всякое существующее благо постольку, поскольку существует. Однако платонизм позволяет увидеть отечество, но не дает пути к нему. Этим путем является воплощенный и смиренный Христос, о благодати Которого Августин узнает у апостола Павла. Восьмая книга переводит метафизическое прозрение в драму воли. Рассказы об обращении Викторина и египетских монахах обнаруживают несостоятельность постоянного «завтра». В саду раздвоенная воля борется сама с собой, пока детский голос «Возьми и читай» не приводит Августина к словам Павла об отказе от похотей. Обращение здесь не уничтожает свободу, а освобождает ее от внутренней раздробленности. Девятая книга повествует об оставлении риторической карьеры, крещении Августина, Алипия и Адеодата, совместной духовной жизни, мистическом созерцании в Остии и смерти Моники. Особенная сила книги заключается в соединении скорби и надежды: Августин не превращает материнскую святость в основание самоуверенности, но просит о милости для нее, поскольку даже заслуги святых являются дарами Бога.

Десятая книга меняет временную перспективу: Августин исповедует уже не прошлое, а настоящее. Центральной становится память — огромный внутренний чертог, где хранятся чувственные образы, знания, чувства и даже воспоминание о забвении. Поиск Бога в памяти приводит к вопросу, каким образом все люди желают блаженной жизни и все же ищут ее в разных предметах. Августин подвергает себя исследованию в отношении похоти плоти, любопытства и честолюбия, признавая, что обращение не прекращает борьбы. Завершает книгу христология Посредника: только Христос, истинный Бог и истинный человек, соединяет смертных грешников с бессмертным Богом. Одиннадцатая книга переходит к первым словам Бытия и к проблеме времени. Бог творит не во времени, поскольку само время относится к творению. На вопрос «Что же это — время?» Августин отвечает: «Если никто меня о нем не спрашивает, то я знаю — что, но как объяснить вопрошающему — не знаю». Прошлого уже нет, будущего еще нет, настоящее не обладает протяженностью; время оказывается растяжением души, удерживающей прошедшее в памяти, будущее в ожидании и настоящее во внимании. Это не отвлеченное отступление: рассеянность во времени является антропологическим образом греха, тогда как спасение собирает душу в едином Христе.

Двенадцатая книга толкует безвидную землю, бездну и бесформенную материю, одновременно превращаясь в трактат о герменевтике. Августин допускает множество истинных истолкований одного библейского текста, если они не противоречат вере и целостному смыслу Писания. Необязательно, чтобы всякая истинная мысль, обнаруженная читателем, была единственным сознательным намерением Моисея; Бог мог заключить в краткие слова богатство смыслов. Поэтому спор толкователей должен регулироваться не самолюбивым присвоением авторского замысла, а любовью к истине и друг к другу. Тринадцатая книга предлагает духовное прочтение шести дней творения. Свет связывается с просвещением духовной твари, твердь — с авторитетом Писания, воды и суша — с различными состояниями человеческого и церковного бытия, плодоношение — с делами любви, а субботний покой — с эсхатологическим упокоением Бога в человеке и человека в Боге. Таким образом, «Исповедь» завершается не биографией, а космологией и экклезиологией: история отдельной души включается в творение, падение, возрождение Церкви и грядущий покой.

«Энхиридион Лаврентию о вере, надежде и любви» представляет зрелое катехизическое обобщение. Августин организует изложение вокруг Символа веры и молитвы Господней. Вера отвечает на вопрос, во что верить; надежда — чего ожидать и о чем молиться; любовь — ради чего существует вся христианская жизнь. В разделе о вере рассматриваются творение, происхождение зла, грехопадение, первородный грех, воплощение, искупление, благодать, Церковь, воскресение и окончательный суд. Особенно последовательно проводится мысль, что зло не обладает собственной природой: оно возможно только как порча добра. Христос является высшим откровением благодати, поскольку человеческая природа в Нем соединена с Лицом Сына не за предшествующие заслуги. В разделе о надежде истолковываются прошения молитвы Господней, связывающие вечную цель с необходимыми благами нынешней жизни. Но завершает трактат любовь: «Когда спрашивают о человеке, хороший ли он, то спрашивают не о том, во что он верит или на что надеется, но что любит». Вера без любви может оставаться формально правильной, а надежда — эгоистической; только любовь к Богу и ближнему сообщает им спасительную направленность.

Четыре книги «О согласии евангелистов» демонстрируют Августина как внимательного сравнительного читателя. Первая книга защищает достоинство четырех Евангелий от языческой критики, объясняет авторитет апостольского свидетельства и пытается определить особый богословский облик каждого евангелиста. Вторая берет за основу последовательность Матфея и сопоставляет с ней родословия, повествования о детстве, крещении, проповеди, чудесах и учении Христа вплоть до событий перед Тайной вечерей. Третья книга объединяет свидетельства о вечере, страстях, распятии, погребении, воскресении и явлениях Воскресшего. Четвертая рассматривает материал Марка, Луки и особенно Иоанна, не получивший полного разбора при следовании Матфею. Августин постоянно различает прямое противоречие и простое различие отбора, порядка или словесного выражения. Один евангелист может располагать событие тематически, другой хронологически; упоминание одной детали не отрицает другой. Апологетическая добросовестность этого труда впечатляет, хотя его метод почти всегда заранее исключает возможность реального напряжения между повествованиями. Современная библеистика скорее спросила бы о богословской функции различий, тогда как Августин стремится прежде всего показать отсутствие ошибки.

Двенадцать книг «О книге Бытия» составляют наиболее трудную часть сборника. Первая книга разбирает слова о сотворении неба, земли и света и формулирует важный герменевтический принцип: христианин не должен защищать сомнительное толкование Писания вопреки достоверному знанию о природе, иначе он сделает библейский текст предметом справедливой насмешки. Вторая книга посвящена тверди, верхним водам, небесным светилам и полемике с астрологическим фатализмом. Третья рассматривает создание животных и человека, благословение плодородия и первоначальную пищу. Четвертая сосредоточивается на завершении шести дней и субботнем покое, обсуждая, были ли дни обычными временными периодами или обозначали иной порядок ангельского познания творения. Августин склоняется к мысли, что Бог сотворил все совместно, вложив в творения причинные основания их последующего появления во времени. Пятая книга развивает эту концепцию на материале второго рассказа о творении: Бог завершил творение, но продолжает промыслительное действие, раскрывая во времени заложенные Им возможности. Шестая книга посвящена созданию тела Адама из праха и соотношению первоначального замысла с историческим образованием человека.

Седьмая книга исследует происхождение и природу человеческой души. Августин решительно отвергает телесность души, но осторожно рассматривает разные версии ее происхождения, не выдавая предположение за догматическую определенность. Восьмая книга истолковывает земной рай, деревья, реки и заповедь, стараясь сохранить одновременно исторический и духовный смысл повествования. Девятая рассматривает создание женщины, брачный союз, помощь, которую супруги оказывают друг другу, и назначение деторождения. Десятая возвращается к труднейшему вопросу о передаче души от родителей детям и обсуждает аргументы традуцианизма и непосредственного творения каждой души. Одиннадцатая подробно разбирает искушение змея, падение, стыд, допрос прародителей, наказание и изгнание из рая. Здесь особенно ясно выражено понимание греха как гордого желания самостоятельности и нарушения правильного порядка любви. Некоторые суждения о различии мужчины и женщины отражают иерархическую антропологию поздней античности и для современного читателя справедливо будут наиболее проблематичной частью трактата. Двенадцатая книга отходит от непосредственного текста Бытия к словам Павла о восхищении до третьего неба и предлагает теорию телесного, духовного и умственного видения. Августин различает внешний предмет, внутренний образ и чистое интеллектуальное созерцание, предостерегая как от материализации духовного опыта, так и от некритического доверия видениям.

Помещенные в приложении главы из ранней редакции толкования Бытия позволяют увидеть, насколько устойчивыми оставались основные принципы Августина: отказ от самоуверенных суждений о неясных природных вопросах, признание границ толкования и требование согласовывать интерпретацию с целостной верой Церкви. Завершающее том исследование Е. Н. Трубецкого выполняет роль внешнего критического собеседника. В первой части он прослеживает генезис августиновского мировоззрения, его зависимость от латинской культуры, платонизма, манихейского опыта и личной религиозной драмы. Во второй рассматривает Августина как апологета западного теократического идеала, последовательно связывая борьбу с манихейством, донатизмом и пелагианством с идеей Божественного единства мира, Церкви и спасительной благодати. Трубецкой высоко оценивает религиозный гений Августина, но считает его учение о предопределении и подавленной человеческой свободе односторонним. Его заключение, что Августин «привлекательнее в том, что он искал, чем в том, что он нашел», слишком резко противопоставляет опыт «Исповеди» догматическому мышлению епископа, однако выражает серьезное восточно-христианское возражение против некоторых форм августинизма.

Наибольшую пользу том принесет читателю, который хочет увидеть Августина не через несколько знаменитых афоризмов, а в развитии. Студентам богословия ранние диалоги дадут материал по христианской рецепции платонизма, скептицизма, античной психологии и теории познания. Пастырям и проповедникам особенно ценны «Исповедь», «Об истинной религии» и «Энхиридион», поскольку они соединяют догматическое содержание с анализом человеческого желания, памяти, воли, привычки и покаяния. Специалисты по библеистике найдут в «Согласии евангелистов» и толковании Бытия фундаментальный источник по истории христианской герменевтики, даже если современная методология во многом отличается от августиновской. Историкам Церкви том показывает, как античная философская школа преобразовывалась в христианскую интеллектуальную культуру. Образованному мирянину разумнее начинать с «О блаженной жизни», «Об учителе», «Исповеди» и «Энхиридиона»; «О бессмертии души» и двенадцатикнижие о Бытии требуют значительно большей философской подготовки и терпения.

Сильнейшая сторона сборника состоит в том, что его тексты взаимно истолковывают друг друга. Отвлеченный тезис о блаженстве как обладании Богом получает биографическую плоть в «Исповеди»; учение о внутреннем Учителе раскрывается в молитвенном чтении Писания; теория души как невещественной реальности становится опытом памяти и времени; представление о зле как лишении добра объясняет и критику манихейства, и анализ собственного греха; понятие порядка связывает космос, человеческую личность и церковную историю. Августин обладает редкой способностью показывать, что догматическое положение имеет экзистенциальное содержание. Неизменность Бога означает не холодную метафизическую неподвижность, а возможность доверия; творение из ничего — абсолютную зависимость и безусловную благость дара бытия; воплощение — исцеление гордости через смирение Бога; благодать — не внешнее вознаграждение, а освобождение воли, неспособной собрать себя собственными силами. Его проза сохраняет драматизм живого мышления: читатель видит не только вывод, но сомнение, сопротивление, самообман и постепенное рождение понимания.

Другим крупным достоинством является герменевтическая культура Августина. При всей его уверенности в непогрешимом единстве Писания он далеко не всегда является примитивным буквалистом. Он допускает многообразие истинных смыслов, требует смирения перед неясностью текста, различает предмет веры и гипотезу о природе, а также предупреждает, что необдуманная защита ошибочной космологии в качестве библейского учения причиняет вред христианскому свидетельству. Для богословского клуба это особенно актуально: Августин учит не выбирать между верой и разумом, а различать их компетенции и очищать разум внутри веры. Не менее значима его интеллектуальная честность. Вопросы о происхождении душ, характере дней творения или способе духовного видения он нередко оставляет открытыми, предлагая несколько решений и признавая недостаточность доказательств. Такая осторожность заметно контрастирует с распространенным образом Августина как безусловно властного систематика.

Вместе с тем книга требует критического чтения. Доказательства бессмертия души слишком зависят от платоновского понимания истины и причастности; из неизменности логических отношений еще не очевидно следует личное бессмертие познающего субъекта. Опровержение академического скептицизма убедительно показывает невозможность тотального сомнения, но не полностью решает проблему частичной ошибочности человеческого знания. Теория внутреннего Учителя превосходно выражает личностную активность познания, однако рискует недооценить то, насколько язык, община и история действительно учат, а не только напоминают уже внутренне доступное. В «Согласии евангелистов» апологетическое стремление устранить каждое расхождение иногда ведет к весьма сложным реконструкциям и способно заслонить литературную и богословскую самостоятельность евангелистов. В толковании Бытия глубокая методологическая осторожность соседствует с продолжительными рассуждениями о космосе, ангельском знании, причинных основаниях и символике чисел, которые не всегда одинаково плодотворны.

Более серьезные вопросы возникают вокруг антропологии пола, учения о наследуемой греховности, соотношения благодати и свободы, вечного наказания и церковного принуждения. Не все эти темы развернуты в вошедших в том сочинениях с той полнотой, как в других произведениях Августина, однако их основания уже заметны. Подчеркивая абсолютный приоритет благодати, он порой формулирует человеческую зависимость от Бога так, что синергия и реальная свобода ответа оказываются недостаточно проясненными. Трубецкой справедливо указывает на опасность превращения Божественного порядка в почти юридический и всеопределяющий закон. Впрочем, критика Трубецкого также нуждается в коррекции: августиновская благодать не является безличным механизмом, а его личное богословие невозможно отделить от любви, молитвы и христологического посредничества. Напряжение между свободой и благодатью у Августина не столько устранено в пользу одной стороны, сколько оставлено как рана, вокруг которой формируется западная богословская традиция.

Как конкретное издание том имеет очевидное преимущество объема, но не вполне соответствует требованиям современной академической публикации. В нем нет развернутых предисловий к каждому трактату, систематических сведений о латинских названиях, датировке, текстологической основе и истории переводов; не обозначена единая переводческая концепция, отсутствуют подробные именные, предметные и библейские указатели. Разные по времени и стилю переводы создают некоторую терминологическую неоднородность. Вводная статья и работа Трубецкого ценны как памятники русской рецепции Августина, но их историографические оценки нельзя принимать без проверки. Поэтому сборник пригоден прежде всего для последовательного чтения первичных текстов и общего знакомства с наследием, но исследователю отдельных понятий потребуется обращаться к критическим латинским изданиям, современным переводам и специальной литературе.

И все же итоговая оценка тома должна быть высокой. Его главное достижение — возможность увидеть единство августиновского поиска во множестве жанров. Августин начинает с вопроса, доступна ли истина, затем спрашивает, что делает человека блаженным, как устроена душа, кто действительно учит, почему душа бессмертна и где находится истинная религия; далее он исповедует, как эти вопросы стали его жизнью, систематизирует веру, защищает согласие евангельского свидетельства и, наконец, всматривается в первые строки Бытия, пытаясь понять творение, время и покой. Через все эти произведения проходит одна мысль: человек не находит себя, замыкаясь в себе, но и не находит Бога, оставаясь только во внешнем мире. Он должен войти внутрь, увидеть собственную изменчивость, превзойти себя и принять свет Истины, которая стала плотью. Именно поэтому Августин остается не только историческим основателем многих западных богословских традиций, но собеседником всякого читателя, для которого вера является не набором готовых формул, а трудным обращением всего ума, памяти, воли и любви к Богу.