Августин Гиппонский - Творения - 2 тома

Первые два тома академического собрания «Творения» блаженного Августина, подготовленного Православным Свято-Тихоновским гуманитарным университетом, следует воспринимать не просто как публикацию нескольких важных памятников латинской патристики, но как начало долговременного издательского проекта, призванного изменить характер знакомства русского читателя с наследием Гиппонского епископа. Принципиальная особенность издания заключается в параллельном расположении латинского оригинала и современного русского перевода, сопровождаемого историко-богословскими введениями, библиографией, текстологическими пояснениями и индексами. Первый том, вышедший в 2022 году, содержит трактат «О согласии евангелистов» и обширное исследование рецепции Августина в русской богословской и философской культуре; второй, опубликованный в 2024 году, объединяет «Жизнь Августина» Поссидия Каламского и первые шесть книг «Буквального толкования на Бытие». Тематически тома выглядят неоднородными, однако при внимательном чтении между ними обнаруживается глубокая внутренняя связь: первый сосредоточен на единстве апостольского свидетельства о воплотившемся Слове, второй — на единстве сотворенного мира в предвечном Слове и на историческом облике епископа, посвятившего служению этому Слову всю зрелую жизнь. Евангельская история, космология и церковная биография оказываются тремя измерениями одной августиновской задачи — показать, каким образом неизменная истина Божия открывается во временной множественности текстов, вещей и человеческих судеб.

Исторический контекст представленных сочинений определяется переломной эпохой конца IV — начала V века. Августин пишет как епископ Северной Африки, переживающей конфессиональные столкновения, кризис позднеримского общественного порядка, давление донатизма, остаточное влияние языческой философии и многолетнюю полемику с манихейством. Его экзегеза не является кабинетным упражнением, хотя демонстрирует чрезвычайную интеллектуальную сложность. Она возникает из пастырской необходимости защищать доверие к Священному Писанию и одновременно учить христиан читать его без наивности, своеволия и страха перед образованным оппонентом. В трактате «О согласии евангелистов», написанном, вероятнее всего, в начале V века, Августин отвечает на упрек, согласно которому различия между четырьмя Евангелиями свидетельствуют об их недостоверности. В «Буквальном толковании на Бытие», создававшемся с перерывами приблизительно между 401 и 415 годами, он решает еще более широкий вопрос: как исповедовать богодухновенность библейского повествования о творении, не превращая веру в отрицание очевидного знания о природе и не растворяя реальную историю творения в аллегории. Оба труда являются апологетическими, но их апологетика не сводится к внешней обороне. Августин стремится преобразить сам способ христианского мышления, приучить его различать уровни смысла, признавать пределы собственного знания и искать согласие не посредством устранения различий, а посредством проникновения в лежащую за ними истину.

Научное обрамление первого тома помогает увидеть, что издание рассчитано не только на изучение одного трактата. Исследование протоиерея Павла Хондзинского «AVGVSTINVS ROSSICVS» прослеживает русскую рецепцию Августина от раннего Нового времени до середины XX века и тем самым ставит книгу в контекст давнего, неоднозначного и часто скрытого диалога. Августин предстает собеседником Феофана Прокоповича и святителя Тихона Задонского, святителя Филарета Московского и славянофилов, русских духовно-академических богословов, Владимира Соловьева, представителей религиозно-философского ренессанса и богословов эмиграции. Особенно ценен вывод о том, что даже резкая критика Августина нередко сопровождалась неосознанным усвоением его категорий. Русская мысль могла отвергать его учение о двух градах, предопределении или внутритроичных аналогиях и одновременно мыслить в созданном им проблемном поле — рассуждать о благодати и свободе, истории и Церкви, внутреннем человеке и самопознании. Эта вводная статья не является нейтральной библиографической справкой: она показывает, почему новое двуязычное издание Августина необходимо именно русскому богословию. Оно возвращает к первоисточнику традицию, в которой образ Гиппонского епископа долго формировался посредством переводов различного качества, псевдоавгустиновских сочинений, конфессиональной полемики и философских интерпретаций.

Исследование Н. Г. Головниной, предваряющее «О согласии евангелистов», точно определяет двойственную природу трактата, находящегося между библейской экзегезой и апологетикой. Уже в начале первой книги Августин формулирует фундаментальное убеждение: «Над всеми входящими в Священное Писание божественными свидетельствами заслуженно возвышается Евангелие. Предвозвещенное в законе и пророках как грядущее явлено в Евангелии исполненным и сбывшимся». Для него четыре повествования авторитетны не как независимые биографические опыты, случайно объединенные позднейшей Церковью, но как согласованное свидетельство единого Духа. Матфей и Иоанн принадлежат к числу непосредственных учеников, Марк и Лука получают полномочие через апостольскую традицию; различие степени непосредственного знакомства со Христом не создает различия в богодухновенном достоинстве их книг. Канон оказывается не результатом литературного отбора, а действием Промысла в церковной памяти.

Первая книга трактата имеет характер богословского и апологетического преддверия. Августин рассматривает порядок Евангелий, происхождение их авторов, особенности каждого повествования и символику четырех животных. Матфей связывается преимущественно с царским достоинством Христа и Его земным происхождением; Лука — со священническим служением; Марк воспринимается как спутник и сократитель Матфея; Иоанн — как созерцатель Божественной высоты Слова. Эти характеристики порой отражают распространенные в древней Церкви представления, а не независимые исторические выводы Августина, но они важны для понимания его метода: различие евангелистов изначально признается положительным. Каждый видит Христа в особом аспекте, и полнота церковного свидетельства возникает из их согласованного многоголосия.

Далее первая книга переходит к полемике с языческими и манихейскими обвинителями христианства. Августин разбирает представление о Христе как о великом мудреце, будто бы неправомерно обожествленном учениками, а также рассказы о якобы написанных Самим Христом книгах магического содержания. Он выявляет внутреннюю непоследовательность оппонентов: признавая мудрость Иисуса, они одновременно объявляют заблуждавшимися ближайших учеников, хотя именно через них получили сведения о Нем. Если апостолы лгут в своем исповедании Божества Христа, то нет основания доверять им и тогда, когда они сообщают о Его нравственном учении. Августин направляет полемику и против попыток философски очистить многобожие, сохранив почитание традиционных богов как символов космических сил. В результате вопрос о согласии евангелистов помещается в более широкую перспективу: речь идет не только о нескольких текстуальных несоответствиях, но о доверии к Церкви как носительнице исторической памяти о Христе.

Вторая книга составляет самый объемный раздел трактата. За основу Августин принимает последовательность Евангелия от Матфея и сопоставляет с ней параллельные места Марка, Луки и Иоанна от родословия и событий младенчества до Тайной вечери. Начальные главы посвящены родословиям. Различие списков у Матфея и Луки объясняется через различение естественного рождения и усыновления Иосифа, а также через царскую и священническую линии мессианского достоинства. Современная экзегеза вряд ли примет это решение как исторически доказанное, но для Августина оно имеет также сотериологическое значение: усыновление напоминает о том, что верующие становятся детьми Божиими не по природе, а по благодати. Затем он соединяет повествования о Благовещении, поклонении пастухов и волхвов, принесении Младенца в храм, бегстве в Египет и возвращении в Назарет, показывая, что умолчание одного автора не является отрицанием рассказанного другим.

Дальнейшее изложение следует за проповедью Иоанна Крестителя, Крещением и искушением Христа, призванием учеников, началом галилейского служения, чудесами, притчами и наставлениями. Августин рассматривает не только крупные хронологические трудности, но и мельчайшие словесные различия. Если Матфей говорит, что сотник сам обратился ко Христу, а Лука сообщает о посланных им старейшинах и друзьях, противоречия нет: действующим лицом можно назвать того, чья воля исполняется через посредников. Если один евангелист помещает событие в иной повествовательный контекст, это еще не означает иной исторической последовательности: порядок воспоминания не обязан совпадать с порядком происшедшего. Если близкие по содержанию речи или чудеса содержат несводимые подробности, допустимо признать, что подобное событие происходило дважды. Именно так Августин различает два очищения храма, два помазания и в некоторых случаях повторенные наставления Христа. Подобные решения иногда выглядят искусственными, однако за ними стоит важное наблюдение о природе устного учительства: проповедник может многократно возвращаться к одной теме, а свидетель — передавать не буквальную стенограмму, а истинный смысл сказанного.

Значительную роль играет разграничение словесного совпадения и смыслового тождества. Августин не требует, чтобы евангелисты воспроизводили одну и ту же фразу одинаковыми словами. Он сравнивает варианты блаженств, наставлений апостолам, притч, споров о субботе и повествований о чудесах, постоянно возвращаясь к мысли, что истинность сообщения определяется намерением говорящего, а не механическим совпадением лексики. Это делает его труд ранним образцом христианской филологии: учитываются синонимы, грамматическое число, способы передачи прямой и косвенной речи, семантика глаголов, возможность называть целое по части или действие — по его инициатору. В то же время Августин сохраняет догматическое требование окончательной непротиворечивости, поэтому почти никогда не позволяет вопросу остаться действительно открытым.

Третья книга переходит от Тайной вечери к страстям, смерти, Воскресению и явлениям воскресшего Господа. Здесь метод гармонизации становится особенно напряженным, поскольку повествования отличаются и последовательностью, и деталями. Августин реконструирует молитву в Гефсимании, возвращения Христа к спящим ученикам, слова, обращенные к Иуде, обстоятельства ареста, удар мечом и исцеление уха, допросы у первосвященников, отречения Петра, суд у Пилата, издевательства воинов и путь на Голгофу. Он согласует сообщение Иоанна о том, что Христос нес крест, с синоптическим рассказом о Симоне Киринеянине, предполагая последовательную смену несущего. Различие между третьим часом распятия у Марка и шестым часом у Иоанна объясняется сложной реконструкцией, в которой третий час связывается также с решением иудеев добиться смерти Иисуса. Рассказ о двух поносящих разбойниках у Матфея и Марка сопоставляется с повествованием Луки о раскаявшемся разбойнике посредством признания возможной взаимозаменяемости единственного и множественного числа или изменения одного из распятых во времени.

Особенно показательна работа Августина с молитвой Христа в Гефсимании. Варианты «если возможно», «если Ты благоволишь», «не чего Я хочу, а чего Ты» и «да будет воля Твоя» он рассматривает как взаимно раскрывающие выражения. Его общий принцип сформулирован здесь с редкой ясностью: «в разнообразии выражений» евангелистов христиане учатся «усматривать истину, лишь распознавая мысли говорящего». Такая формула выходит далеко за пределы конкретной гармонизации. Она утверждает, что единство Писания является единством смысла, а не единообразием дикции. Даже двойное обращение «Авва Отче» получает у Августина экклесиологическое истолкование: еврейское и греческо-латинское именования знаменуют соединение иудеев и язычников в одном стаде под властью одного Пастыря.

Рассказ о Воскресении требует от Августина соединить посещения гроба женщинами, явления ангелов, бег Петра и Иоанна, встречу Марии Магдалины со Христом, явление ученикам по дороге в Эммаус и многочисленные явления апостолам. Он привлекает не только четыре Евангелия, но и Первое послание к Коринфянам и Деяния апостолов. Полученная реконструкция сложна и не всегда убедительна в деталях, однако важен ее богословский результат: различие перспектив не разрушает пасхального свидетельства, а показывает множество личных встреч с Воскресшим. Августин стремится не свести все рассказы к минимальному общему знаменателю, а сохранить почти каждую деталь, определив для нее место в расширенной последовательности событий.

Четвертая книга выполняет функцию завершения и проверки. Августин возвращается к тем материалам Марка, Луки и Иоанна, которые не были подробно рассмотрены при следовании за Матфеем. Он сопоставляет уникальные эпизоды Марка с Лукой, обсуждает изгнание нечистого духа, имя Петра, запреты рассказывать о чудесах, кажущееся противоречие между изречениями «кто не против вас, тот за вас» и «кто не со Мной, тот против Меня». Затем кратко рассматривается особый материал Луки, включая чудесный улов рыбы, который Августин отличает от послепасхального улова в Евангелии от Иоанна. Последняя часть посвящена Иоанну. Его отличие от синоптиков объясняется не исторической несогласованностью, а преимущественным созерцанием Божества Христа. Если Матфей, Марк и Лука показывают Господа главным образом действующим в человеческой истории, то Иоанн возводит читателя к Слову, бывшему у Бога и являющемуся Богом.

Второй том открывается иным жанром — «Жизнью Августина» Поссидия Каламского. Помещение жития перед «Буквальным толкованием на Бытие» оказывается удачным редакционным решением, поскольку позволяет увидеть за космологическими построениями не отвлеченного философа, а африканского епископа, проповедника, полемиста и устроителя церковной жизни. Поссидий был многолетним другом Августина и свидетелем значительной части описываемых событий. Его произведение, созданное вскоре после смерти учителя, считается первым житием Гиппонского епископа. В отличие от «Исповеди», оно почти не исследует внутреннюю драму обращения. События до возвращения Августина в Африку изложены кратко, после чего внимание переносится на монашескую общину в Тагасте, неожиданное рукоположение в Гиппоне, пресвитерское и епископское служение, борьбу с манихеями, донатистами, пелагианами и арианами.

Поссидий изображает Августина прежде всего как служителя Слова. То, что открывалось ему в молитве и размышлении, он передавал находившимся рядом в проповедях, а дальним — в книгах. Автор подробно говорит о монастырях, основанных Августином, и о воспитанных в них клириках и епископах, благодаря которым его церковная модель распространялась по Африке. Не менее важен образ пастыря, постоянно участвующего в судах и посредничестве, защищающего слабых, принимающего посетителей, ведущего диспуты и заботящегося о церковном мире. Аскетизм Августина у Поссидия не имеет театрального характера: он проявляется в простоте одежды и стола, ограниченном употреблении вина, умеренности, гостеприимстве и строгом отношении к празднословию. Повествование завершается в трагическом контексте нашествия вандалов и осады Гиппона. Заболевший епископ проводит последние дни в покаянии и молитве, велев переписать покаянные псалмы и разместить их так, чтобы он мог читать их с постели. Особое значение имеет сообщение о библиотеке и корпусе сочинений, оставленных Церкви: смерть Августина не прекращает его учительства.

Житие Поссидия является бесценным историческим источником, но требует критического чтения. Автор сознательно создает образ святого епископа, поэтому отбирает события в соответствии с назидательной целью. Католическая сторона донатистского конфликта представлена как очевидно праведная, чудеса и промыслительные избавления включены в повествование без дистанции, а сложность личности Августина сглажена. Однако именно эта ограниченность делает текст выразительным: перед читателем не современная психологическая биография, а церковная память ближайшего ученика. Если «Исповедь» показывает Августина перед Богом, то Поссидий показывает его перед Церковью.

«Буквальное толкование на Бытие» занимает центральное место второго тома, хотя опубликованы пока лишь первые шесть из двенадцати книг. Слово «буквальное» легко понять неверно. Августин не отказывается от аллегорического смысла и в первых же строках признает, что библейские события имеют прообразное значение. Его задача состоит в ином: доказать, что повествование Бытия нельзя свести к аллегории, устранив вопрос о реально сотворенном мире. Буквальный смысл для него является исследованием того, что текст сообщает о действии Бога, структуре творения и историческом происхождении человека. Такой подход соединяет догматическое исповедание, философскую онтологию, наблюдения над природой и филологический анализ старолатинского перевода Библии. Августин знает, что работает не с еврейским оригиналом и не непосредственно с греческой Септуагинтой, а с латинским переводом греческого перевода; некоторые его выводы зависят от особенностей этого текста, что редакционное введение показывает на примере фразы о «созданном дне».

Первая книга представляет собой развернутое исследование начальных стихов Бытия. Августин спрашивает, что означает «в начале»: начало времени, первенство в порядке творения или Слово, Которое Само является Началом. «Небо и земля» могут обозначать духовное и телесное творение, весь космос или бесформенную материю, предназначенную получить форму. Тьма над бездной истолковывается как возможный образ неоформленности, а обращение духовной твари к Творцу — как ее просвещение. Бог творит изменяемое, Сам не претерпевая изменения; Его «речь» не является телесным звуком, произнесенным на каком-либо языке, но вечным действием Слова. В этой связи появляется тринитарная структура повествования: Отец творит через Сына, а Дух, носящийся над водами, знаменует благость и любовь, которыми творение приводится к совершенству.

Главная трудность первой книги связана со светом и днями до создания солнца. Августин рассматривает несколько гипотез: свет мог быть телесным, духовным или обозначать просвещенное ангельское творение. Он не спешит превратить предположение в догмат. Напротив, многократно напоминает, что неясный библейский текст может допускать несколько истинных смыслов, если они не противоречат правилу веры и достоверному знанию. Именно здесь помещено одно из наиболее знаменитых августиновских предостережений: «Позорно и очень опасно — этого надо избегать любой ценой — если такой человек услышит, как христианин говорит нелепости о подобных предметах якобы на основании христианских Писаний». Проблема для Августина состоит не в том, что христианина высмеют за ошибочную космологию, а в том, что из-за его самонадеянности неверующий начнет презирать Писание и не поверит его свидетельству «о воскресении мертвых, о надежде на вечную жизнь и о Царстве Небесном». Этот отрывок разрушает распространенный образ Августина как сторонника слепого противопоставления откровения естественному знанию. Он защищает авторитет Писания именно посредством интеллектуального смирения.

Вторая книга толкует создание тверди, разделение вод, явление суши, произрастание растений и сотворение светил. Августин обсуждает античные представления о четырех элементах, тяжести воды, движении огня и структуре небес. Он не отказывается от библейского утверждения о водах над твердью, но признает трудность его согласования с физическими теориями. Вопросы о шарообразности неба, его вращении или неподвижности рассматриваются как допустимые, но не необходимые для спасения. Писание разумно не разрешает их с естественно-научной полнотой, поскольку его цель — привести человека к Богу, а не заменить астрономическое исследование.

Особенно содержательны рассуждения о четвертом дне. Августин пытается понять, каким образом существовали дни и времена до появления солнца, луны и звезд, различает само время и измеряющие его небесные движения, обсуждает фазы луны и видимое различие яркости звезд. При этом он решительно отвергает астрологический фатализм. Небесные тела могут служить знамениями времен, но не определяют нравственную судьбу человека. Даже вопрос о том, являются ли звезды только телами или управляются разумными духами, остается открытым и не превращается в обязательную часть веры. Сильная сторона этой книги заключается в различении богословского ядра и изменяемой картины мира; слабая — в том, что Августин все же стремится найти физическую возможность для каждой детали старолатинского текста и порой перегружает толкование гипотетическими конструкциями.

Третья книга посвящена сотворению рыб, птиц, земных животных и человека. Обсуждая происхождение птиц из воды, Августин привлекает теорию элементов и наблюдения над влажной природой воздуха. Он рассматривает философские классификации живых существ, вопрос о телесности демонов и соотношение органов чувств с элементами. Далее возникают проблемы, неизбежные для богословия благого творения: когда появились мельчайшие организмы, ядовитые животные, хищничество, терния и бесплодные растения; являются ли они следствием грехопадения или изначально занимают полезное место в порядке мира. Августин предлагает несколько решений. Опасные существа могут наказывать, испытывать, упражнять или приносить пользу человеку; хищничество животных не обязано быть нравственным злом, поскольку страдание неразумного создания имеет иной смысл, чем человеческая вина; растения, не приносящие пищи, могут обладать неизвестной человеку ценностью.

Толкование слов «сотворим человека по образу и подобию Нашему» приводит к антропологии. Образ Божий связывается не с телесным обликом, а с разумной природой и способностью владычествовать над неразумными движениями. Множественное число «сотворим» Августин читает в тринитарной перспективе, не допуская ни многобожия, ни мысли о том, что Бог нуждался в помощи ангелов. Мужчина и женщина одинаково принадлежат человеческой природе, хотя последующее рассуждение Августина о порядке полов несет на себе отпечаток античной иерархической антропологии. Книга завершается анализом утверждения, что все созданное «хорошо весьма»: отдельные существа могут казаться несовершенными, но целостный порядок мира обнаруживает мудрость Творца.

Четвертая книга исследует завершение творения и покой седьмого дня. Августин подробно разбирает символику числа шесть как совершенного числа, равного сумме своих делителей. Числовая аргументация сегодня воспринимается скорее как свидетельство позднеантичной интеллектуальной культуры, чем как доказательство, однако она служит выражению важной мысли: мир завершен не случайно, а согласно мере, числу и весу. Божий покой нельзя понимать как прекращение труда вследствие усталости. Бог почивает, поскольку не нуждается в созданном и пребывает в неизменном блаженстве; одновременно Он дает творению покой в Себе и продолжает промыслительно действовать.

Наиболее оригинальная часть книги — учение об ангельском дне. Августин возвращается к вопросу о шести днях до обычного солнечного счета и предполагает, что день обозначает разумное ангельское творение, созерцающее создаваемые вещи сначала в Слове, а затем в их собственной природе. Утро означает познание вещи в вечной Премудрости, вечер — познание той же вещи в ее тварной ограниченности, а новое утро — возвращение хвалы к Творцу. «У покоя Бога нет ни утра, ни вечера, потому что этот покой ни начинается, ни заканчивается», — пишет Августин, объясняя отсутствие вечера у седьмого дня. Эта концепция богословски красива, поскольку соединяет космологию, ангелологию и эпистемологию, но остается смелой спекуляцией, лишь косвенно опирающейся на текст Бытия.

Пятая книга переходит ко второй главе Бытия и решает проблему отношения рассказа о шести днях к словам о том дне, когда Бог сотворил небо и землю. Августин приходит к представлению об одновременности первоначального творения. Шесть дней выражают порядок познания и причин, а не обязательно шесть последовательных временных промежутков. До движения творения не было времени, поэтому спрашивать, сколько времени существовало до мира, значит искать «время раньше времени». Такой вывод сближает библейское богословие с глубокой философской рефлексией о зависимости времени от изменяемого бытия.

Центральной темой становится различение уровней творческой причинности. Августин пишет: «по-иному неизменные причины всех творений находятся в Божьем Слове, по-иному дела творения, от коих Бог почил в седьмой день, и по-иному те дела, которые Он с того времени доныне делает». В Слове пребывают вечные и нетварные основания вещей; в первоначальном творении заложены сотворенные причины будущего развития; во времени эти причины раскрываются в конкретных организмах и событиях под действием Промысла. Позднейшая традиция назовет их семенными, или зародышевыми, причинами. Их нельзя без оговорок отождествлять с современной теорией эволюции, но они позволяют Августину мыслить творение не как ряд постоянных нарушений природы, а как установленную Богом плодотворность самой природы. Божий покой от создания новых родов совместим с непрерывным действием: «Отец Мой доныне делает, и Я делаю».

Шестая книга сосредоточена на образовании человека из земного праха и вдуновении дыхания жизни. Августин пытается согласовать сотворение мужчины и женщины в шестой день с более подробным рассказом о создании Адама. Он различает первоначальное сотворение причин и их последующее временное осуществление. Человек мог быть создан в первоначальном порядке как возможность, а затем получить видимое тело в особом действии Бога; однако такое действие не следует воображать антропоморфно, будто Бог телесными руками лепит человеческую фигуру. Образ праха утверждает тварность и телесное происхождение человека, тогда как дыхание жизни указывает на особый статус души.

Августин рассматривает, был ли Адам создан взрослым или прошел скрытый процесс развития, каким было его тело — душевным или духовным, обладал ли он телесным бессмертием и каким образом грех ввел смерть. Он отвергает мнение, будто первоначальное тело уже было таким, каким станет воскресшее тело: Адам имел душевное тело, способное не умереть при условии послушания, но не обладал невозможностью смерти. Воскресение поэтому не является простым возвращением к Эдему, а возводит человека к более высокому состоянию, в котором смерть уже невозможна. Обсуждается буквальная реальность рая и одновременно его духовная символика. Августин не видит необходимости выбирать между ними: исторический сад может быть также образом блаженной жизни.

Завершающие главы подводят к чрезвычайно трудному вопросу о происхождении души. Августин перечисляет возможные решения, но не выносит окончательного суждения. Эта незавершенность характерна для всего труда. Он способен долго исследовать гипотезу и затем признать, что доказательств недостаточно. Программно звучит его призыв, разбирая глубокий смысл Писания, проявлять «тщательность в изысканиях, а не поспешность в утверждениях». Подобная интеллектуальная аскеза, пожалуй, является важнейшим богословским содержанием «Буквального толкования». Августин защищает догмат не самоуверенным заполнением всех пробелов, а дисциплиной различения между исповедуемой истиной и допустимой гипотезой.

Вместе два тома позволяют увидеть единство августиновской герменевтики. Писание истинно, но человеческий читатель не обладает этой истиной автоматически. Он должен учитывать жанр, контекст, особенности языка, ограниченность перевода, различие порядка событий и порядка повествования, возможность нескольких смыслов и необходимость сопоставлять неясное с ясным. Истинное толкование не может противоречить вере Церкви, но и не должно конфликтовать с надежно установленным знанием о мире. Цель экзегезы — не интеллектуальная победа, а любовь к Богу и ближнему, сохранение церковного единства и обращение человека к Творцу. В этом отношении трактаты о Евангелиях и Бытии глубоко родственны. В первом многообразие свидетельств восходит к одному Христу; во втором многообразие тварных форм восходит к одному Слову. Гармония не уничтожает различий, а собирает их в порядке Премудрости.

Наибольшую пользу издание принесет студентам богословия, патрологам, библеистам и историкам христианской мысли. Параллельный латинский текст особенно ценен для исследователей терминологии и переводческих решений. Преподаватели Священного Писания найдут здесь материал для обсуждения древнецерковной гармонизации Евангелий, богодухновенности, буквального и духовного смыслов, границ апологетики. Философам будут интересны рассуждения о времени, материи, причинности, неизменности Бога, структуре познания и природе души. Историки естествознания смогут увидеть не только устаревшие космологические модели, но и зрелое различение компетенций веры и опытного знания. Пастырям оба тома полезны как школа ответственного обращения с трудными текстами: Августин не избегает неудобных вопросов и не считает сомнение в конкретной интерпретации изменой Писанию. Подготовленный мирянин также получит от чтения значительную пользу, однако плотность аргументации, многочисленные повторения и сложные реконструкции требуют терпения.

Сильнейшей стороной издания является его научная надежность. Латинский и русский тексты дают возможность проверить перевод, вводные статьи ясно отделяют исторический контекст от современного анализа, а индексы позволяют прослеживать использование библейских мест и древних авторов. Первый том убедительно возвращает трактату «О согласии евангелистов» его место в истории библеистики: перед нами не наивная компиляция, а первая полномасштабная латинская попытка систематически решить синоптические и хронологические вопросы. Второй том показывает «Буквальное толкование» как зрелую космологию Августина, а не как курьезный памятник древней науки. Публикация жития и хронологической таблицы соединяет идеи с жизнью автора и историей позднеримской Африки.

Сам Августин заслуживает высокой оценки прежде всего за редкое сочетание догматической убежденности и исследовательской открытости. Он не сомневается в истине Писания, но сомневается в достаточности собственного понимания. Он готов предлагать несколько вариантов, исправлять ранние решения, учитывать языческие научные теории и признавать компетентность нехристианина в вопросах природы. Его апологетика не боится подробностей. Вместо общего утверждения, что евангелисты не противоречат друг другу, он последовательно разбирает сотни частных мест. Вместо декларации, что мир сотворен Богом, он исследует, что означает начало, материя, свет, время, причина, день и покой. Именно эта готовность долго оставаться внутри вопроса делает Августина современным собеседником, несмотря на историческую удаленность его естественно-научных представлений.

Конструктивная критика должна, однако, учитывать ограничения метода. В «О согласии евангелистов» исходный тезис о возможности полного согласования предшествует исследованию и определяет его результат. Августин не допускает, что евангелисты могли по-разному организовывать материал ради собственных богословских целей или сохранять действительно различные исторические традиции. Принятая им очередность Матфей — Марк — Лука — Иоанн и представление о Марке как сократителе Матфея не соответствуют преобладающим выводам современной синоптической критики. Объяснение родословий через усыновление, согласование часов распятия, удвоение сходных событий и некоторые числовые построения часто выглядят вынужденными. Однако слабость отдельных решений не уничтожает ценности разработанных принципов: различения события и его словесной передачи, учета посредничества, семантической эквивалентности и нелинейности воспоминания.

«Буквальное толкование на Бытие» также содержит спорные построения. Космология четырех элементов, воды над небесами, представления о самозарождении мелких животных и обсуждение телесной природы звезд принадлежат своей эпохе. Некоторые проблемы возникают из-за особенностей старолатинского перевода и исчезают при обращении к еврейскому тексту или Септуагинте. Учение об ангельском дне и вечернем познании творения прекрасно как метафизическая конструкция, но его трудно признать буквальным смыслом Бытия. Различение вечных, первичных и временно раскрывающихся причин обладает большой философской силой, хотя Августин не всегда выдерживает терминологическую однозначность. Наконец, второй том дает только половину двенадцатикнижия, поэтому антропология, рай, грехопадение, природа души и видения представлены здесь в незавершенном виде. Оценивать весь трактат исключительно по книгам 1–6 было бы преждевременно.

К Поссидию применима иная критика. Его близость к Августину обеспечивает уникальную достоверность свидетельства, но одновременно ограничивает перспективу. Житие почти не показывает сомнений, ошибок и напряжений внутри церковной политики епископа. Донатисты и другие оппоненты появляются главным образом как носители заблуждения и насилия. Читатель, знакомый только с Поссидием, может не почувствовать всей драматичности применения государственной силы в религиозном конфликте или сложности позднего учения Августина о благодати и предопределении. Поэтому житие следует читать вместе с письмами, проповедями, «Исповедью» и современными исследованиями, а не как исчерпывающий портрет.

В итоге первые два тома представляют собой выдающееся начало русского академического собрания Августина. Их внутреннее единство раскрывается постепенно. Первый том показывает, как Церковь хранит единого Христа в четырех повествованиях; второй — как единый Творец содержит в Слове множество форм мира и как служитель этого Слова проживает собственную жизнь внутри церковной истории. Между евангельской гармонией и космическим порядком стоит фигура епископа, который проповедует, спорит, молится, пишет, управляет общиной и умирает в осажденном городе, оставляя после себя библиотеку и корпус текстов. Издание позволяет встретиться не с упрощенным «западным отцом», заранее объявленным либо предтечей католицизма, либо безусловным авторитетом, а с мыслителем Церкви, чья сила состоит в радикальной серьезности вопросов. Он может ошибаться в хронологии, физике и частных реконструкциях, но почти никогда не бывает поверхностным. Для богословского клуба эти два тома особенно ценны именно поэтому: они учат не только тому, что думал Августин, но и тому, как богословская мысль должна трудиться перед тайной Писания — верно, смело, терпеливо и без поспешности в утверждениях.