Седьмой том труда Г. Н. Авраменко «Библейские истины в тематическом и схематическом выражении», изданный в Майкопе в 2006 году, представляет собой своеобразную богословско-пастырскую энциклопедию, состоящую из ста пяти тематических разработок. Книга появилась в среде постсоветского евангельского христианства, переживавшего одновременно несколько сложных процессов: освобождение от прежнего идеологического давления, стремительное расширение межденоминационных контактов, распространение новых харизматических движений, кризис традиционных форм церковности и настойчивые поиски духовного обновления. На локальный церковно-образовательный характер издания указывает уже его библиографическое оформление: главным редактором назван директор Библейской школы В. В. Флек, редактором — пресвитер Майкопской церкви Д. Д. Кадацкий. Автор не предлагает академической монографии в строгом смысле слова и не выстраивает последовательного догматического трактата. Перед читателем скорее собрание конспектов, проповеднических схем, библейских тематических цепочек, духовных размышлений и пастырских предостережений, объединенных устойчивым христоцентрическим замыслом. Главный богословский вызов, на который отвечает Авраменко, состоит в разрыве между формальной принадлежностью к христианству и реальным пребыванием человека во Христе. Автор убежден, что церковность, знание библейского текста, участие в богослужении и даже обладание духовными дарами не имеют самостоятельной ценности, если жизнь Иисуса Христа не открылась в верующем и если человек не стал внутренне принадлежать Богу. Одновременно книга направлена против двух противоположных опасностей: безжизненного религиозного формализма и некритического увлечения сверхъестественными явлениями. Метод автора заключается главным образом в тематическом соединении многочисленных библейских мест, расположенных вокруг одного понятия, антитезы или духовного процесса. Авраменко мыслит посредством повторяющихся пар и триад: жизнь и смерть, дух и плоть, небесное и земное, Божие и человеческое, истинное и поддельное, исторический и воскресший Христос, очищение, освящение и посвящение. Такой метод делает книгу удобной для проповеднического употребления, хотя одновременно создает серьезные экзегетические и догматические трудности, поскольку отдельные стихи нередко извлекаются из первоначального контекста и превращаются в элементы заранее созданной схемы.
Начальные главы задают христологический и сотериологический центр всего тома. В первой главе Голгофа изображается как столкновение трех миров: человеческого рода, демонических сил и Божьего правосудия. Автор стремится показать, что видимые физические страдания Христа составляли лишь внешнюю сторону несравненно более глубокого духовного сражения. Христос предстает как абсолютный Победитель, вынесший совокупное давление земли, ада и неба. Во второй главе проводится различие между жизнью, смертью и воскресением: жизнь объявляется первичной реальностью, смерть — вторичной, а воскресение — новой силой, опрокидывающей власть смерти. Авраменко настаивает, что христианская вера обращена не только к Иисусу земной истории, но к воскресшему и прославленному Господу. В третьей главе формула «через Христа» превращается в краткое изложение всей христианской догматики: через Него Бог творит, примиряет, оправдывает, освящает, дарует благодать, судит и ведет человека к Себе. Четвертая глава описывает путь спасения как последовательность действий Бога и ответных состояний человека: слышание Евангелия, просвещение, обличение, покаяние, прощение, оправдание, рождение свыше, запечатление Духом, борьбу с плотью, сораспятие и совоскресение со Христом, обновление ума и становление новым человеком. Пятая глава различает жизнь «о Господе» и жизнь «в Господе», предостерегая от замены личного пребывания во Христе разговорами о Нем. Шестая представляет широкую галерею библейских героев, имевших особые отношения с Богом, от Еноха и Ноя до апостолов и новозаветных общин. Седьмая связывает чистоту Бога с необходимостью очищения всего человеческого существа — мыслей, совести, сердца, души, духа и тела, причем очищение совершается кровью Христа, страданиями и участием в Его смерти. Восьмая глава посвящена силе Божией как единственному источнику подлинной победы, служения и духовной стойкости. Уже здесь выявляется центральная антропологическая интуиция книги: человек не просто получает помощь от Бога, но должен перестать жить из собственных природных ресурсов, чтобы Христос сделался силой его существования.
В главах с девятой по двадцатую эта мысль раскрывается через богословие любви, принадлежности и взаимного пребывания. Девятая глава, наиболее программная во всем томе, истолковывает «тайну воли Божией» как движение любви Отца к падшему миру, приобретение Церкви Христом и соединение спасенного человека с Триединым Богом. Здесь звучит одна из наиболее выразительных формул автора: «Перводвигателем всех отношений Бога с человеком является Его любовь». Авраменко стремится вывести христианскую жизнь за пределы религиозного эгоизма, при котором человек ищет прежде всего собственного избавления от ада. Поэтому он пишет: «Нашей целью являются не блага неба, не прекрасные условия жизни в будущей вселенной, а Христос Иисус и Небесный Отец». Десятая глава дополняет понятие любви мотивом Божьей жалости и сострадания. Одиннадцатая представляет почти девяносто утверждений о том, что Бог совершает для отдельного верующего, переводя объективное учение о спасении в форму личного исповедания: Бог избрал, искупил, простил, усыновил, хранит, очищает, учит, утешает и преображает. Двенадцатая глава сосредоточена на действенности смерти Христа, которой побеждены диавол, грех и смерть и в которой распят ветхий человек. Тринадцатая возвращает читателя к благоговению и поклонению как к правильной реакции на Божье величие. Четырнадцатая рассматривает служение Святого Духа в обличении, возрождении, освящении, водительстве и свидетельстве о Христе. Пятнадцатая строится вокруг взаимного движения: Бог достигает человека благодатью, а человек стремится достигнуть Бога познанием, любовью и посвящением. Шестнадцатая, «Устрани себя, воцари Христа», последовательно обличает самость, самонадеянность, тщеславие и своеволие. Семнадцатая ставит вопрос о конечной цели человеческого существования и утверждает, что спасенный должен жить не для себя, семьи, народа или даже отвлеченного церковного дела, но для Бога. Восемнадцатая призывает жить для воскресшего Христа и содержит характерное, хотя небесспорное утверждение: «Привязка сознания и психики верующих к историческому Иисусу Христу, как к непреходящему Его состоянию, приземляет, а не одухотворяет Церковь». Девятнадцатая глава описывает взаимное объятие Бога и человека через образы пребывания, вселения и сокрытия жизни во Христе. Двадцатая завершает этот цикл развернутым «духовным кредо» возрожденного христианина, соединяя веру, любовь, надежду, пребывание во Христе, водительство Духа, служение и ожидание вечности.
Главы с двадцать первой по тридцатую развивают тему пути от Христа к Отцу и пытаются описать качественные ступени духовной жизни. Двадцать первая глава изображает воплощение и искупление как движение Сына от Отца к миру ради возвращения человека к Отцу. В двадцать второй противопоставляются плотской и духовный методы борьбы с церковными проблемами: человеческие уговоры и организационные усилия объявляются бессильными без рождения свыше, благовествования и действия Святого Духа. Двадцать третья глава утверждает, что иметь Сына означает иметь саму жизнь Божию, а религиозность без живущего в сердце Христа остается духовной смертью. В двадцать четвертой различаются основной переход из смерти в жизнь и последующие переходы верующего от одного духовного состояния к другому. Двадцать пятая проводит различие между объективным явлением Жизни в воплощении Христа и субъективным открытием жизни Иисуса в теле конкретного христианина. Двадцать шестая сопоставляет «побеждающих» и «претерпевающих»: первые, по мысли автора, не просто выдерживают испытания, но внутренне преодолевают грех, страх и давление мира силой Христа. Двадцать седьмая объясняет хождение перед Богом как постоянное сознание Его присутствия, угождение Ему и ответственное устроение всей жизни перед Его лицом. Двадцать восьмая говорит о чувстве родства с Богом, которое должно быть не отвлеченной доктриной усыновления, а переживаемой принадлежностью небесной семье. Двадцать девятая различает учение Христа и «идеологию Бога», понимая под последней целостное Божественное мировоззрение, способное преобразовать человеческое мышление. Тридцатая систематизирует различные аспекты воли Божией: спасительную, освящающую, направляющую и допускающую. В этих главах особенно очевидно, что Авраменко интересует не столько момент обращения, сколько превращение новообращенного в зрелого человека Божия. Спасение понимается динамически: как начавшееся действие благодати, которое должно привести к внутренней зрелости, свободе от самости и действенному пребыванию во Христе.
Следующий цикл, охватывающий главы с тридцать первой по сороковую, соединяет учение о Божьей защите с размышлением о любви, возрождении и внутренней борьбе. Тридцать первая глава истолковывает образ пребывания «под крыльями Всемогущего» как состояние доверия, защищенности и зависимости от Бога. Тридцать вторая обращается к словам о Божьем и кесаревом и требует ясного различения прав Бога, государства и человека. В тридцать третьей исследуется любовь Небесного Отца к человеку и необходимость верного ответа на нее. Тридцать четвертая сопоставляет нисходящую Божью любовь и восходящую любовь человека к Господу. Тридцать пятая, задавая вопрос «Спит ли Бог?», утверждает непрерывность Божьего внимания, промысла и суда даже тогда, когда Его действия не видны. Тридцать шестая глава описывает любовь почти как духовную закономерность: расположение рождает влечение, влечение — сближение, сближение — соединение, а соединение — сроднение. Тридцать седьмая представляет рождение свыше как реальное действие Слова и Духа, а не как принятие религиозного решения или присоединение к общине. Тридцать восьмая призывает войти в «состояние необратимости достигнутого», то есть утвердиться в Боге настолько, чтобы прежняя жизнь утратила притягательную силу. Тридцать девятая переносит духовную войну во внутренний мир христианина, где действуют сомнение, страх, смущение, гордость, плотские желания и самообман. Сороковая использует образ двух состояний «ничто»: самоуверенный человек оказывается ничтожным в своем мнимом величии, тогда как смирившийся и соединившийся со Христом получает достоинство не от себя, а от Бога. Здесь наиболее отчетливо проявляется духовная психология автора: подлинное умаление личности не должно вести к отчаянию, поскольку пустота человеческого «я» восполняется присутствием Христа.
Главы с сорок первой по пятидесятую отличаются предельной схематичностью. Сорок первая изображает пересечение интересов духа и плоти и утверждает, что победа духа возможна только через умерщвление плотских стремлений. Сорок вторая делит людей на земных и небесных соответственно объекту их любви и конечной устремленности. Сорок третья показывает, что вожделение может иметь как греховную, так и святую природу: нравственная оценка определяется не интенсивностью желания, а его объектом. Сорок четвертая различает внешний фронт борьбы с духовными силами зла и внутренний фронт борьбы с грехом, подчеркивая первенство внутренней победы. Сорок пятая говорит о двух покрывалах: одно скрывает Бога от неверующих, другое мешает верующим увидеть славу Христа и преобразиться в Его образ. Сорок шестая различает глубины Божии, глубину человеческого сердца и сатанинские глубины. Сорок седьмая противопоставляет греховную поспешность медлительности сердца в принятии истины. Сорок восьмая исследует расхождение между самооценкой человека, мнением окружающих и Божьим судом. Сорок девятая посредством треугольной схемы визуализирует выбор между широким путем и путем жизни. Пятидесятая представляет взаимное приближение Бога и человека. Эти небольшие главы не дают развернутой аргументации, но обладают педагогической выразительностью: они рассчитаны на запоминание, обсуждение и превращение в проповеднический план. Одновременно бинарная структура нередко упрощает сложность человеческого опыта, почти не оставляя места постепенности, смешанным мотивам, культурным обстоятельствам и неоднозначности духовного состояния.
В главах с пятьдесят первой по шестидесятую внимание переносится на развитие личности и качество служения. Пятьдесят первая связывает духовную высоту с пребыванием перед Высоким и Превознесенным Богом. Пятьдесят вторая посвящена расширению ума и неожиданно положительно оценивает образование, самообразование и интеллектуальный труд, хотя окончательное просвещение связывает с действием Бога. Пятьдесят третья требует не только делать правильное, но делать его правильным способом, поскольку неполное и неточное послушание может превратить формальное исполнение в непослушание. Пятьдесят четвертая показывает, как приобретенное человеком «счастье» может стать несчастьем, если желаемое благо отделяет его от Бога. Пятьдесят пятая противопоставляет духовное потребительство и производительную жизнь, призывая христианина не только получать назидание, но приносить плод. Пятьдесят шестая различает временное падение и сознательное отпадение от Бога. Пятьдесят седьмая говорит о естественной и сверхъестественной удивительности человека: творение само по себе дивно, но еще более дивным становится человек, в котором действует Христос. Пятьдесят восьмая требует проверить, является ли опорой верующего Бог или земное положение, собственный разум, имущество и человеческие связи. Пятьдесят девятая описывает новую совесть, очищенную кровью Христа и чувствительную к Божьей воле. Шестидесятая противопоставляет полную отдачу Богу и «полуотдачу», при которой человек сохраняет за собой скрытые области независимости. Эти рассуждения обладают значительной пастырской силой, поскольку обращают внимание не только на внешние поступки, но и на мотивы, меру посвящения и внутреннюю честность.
Главы с шестьдесят первой по семьдесят вторую составляют нравственно-сотериологический цикл. Шестьдесят первая соединяет призывы остановиться перед грехом и бежать от искушения. Шестьдесят вторая различает верующего и верного: исповедание веры должно подтверждаться постоянством, надежностью и верностью до смерти. Шестьдесят третья сопоставляет добровольное служение и служение по обязанности, отдавая первенство свободному ответу любви. Шестьдесят четвертая рассматривает различие личной меры ответственности и предостерегает от механического перенесения собственной свободы или собственной строгости на другого человека. Шестьдесят пятая исследует образы, в которых человек проявляет себя перед Богом и людьми. Шестьдесят шестая различает исследование Писания и исследование собственного духовного состояния. Шестьдесят седьмая возвращает читателя к кресту как единственно допустимому предмету христианской похвалы. Шестьдесят восьмая утверждает верховное повелительство Бога над личностью, Церковью и историей. Шестьдесят девятая призывает одновременно быть мертвым для греха и живым для Бога; здесь автор особенно ясно показывает, что нравственная свобода не достигается самодисциплиной, но участием в смерти и воскресении Христа. Семидесятая глава утверждает, что подлинному обращению предшествует отвращение от греха: невозможно повернуться к Богу, не отвернувшись от прежнего объекта любви. Семьдесят первая различает две свободы и два рабства, отрицая возможность духовной автономии: человек либо освобожден от греха для служения Богу, либо свободен от праведности и находится в рабстве греха. Семьдесят вторая противопоставляет закон Моисея, названный законом дел, благодати Христа и закону свободы. Автор правильно подчеркивает невозможность оправдания делами, однако его утверждение об отмене закона сформулировано настолько широко, что требует значительного богословского уточнения относительно нравственного содержания заповедей, единства Писания и новозаветного исполнения закона во Христе.
Главы с семьдесят третьей по восемьдесят третью обращаются к Божьему промыслу, вечности и богослужебной практике. Семьдесят третья различает Божьи и человеческие допуски и попущения, пытаясь определить границы дозволенного и воспрепятствованного Богом. Семьдесят четвертая задает резкий вопрос о смысле жизни человека, уходящего в вечность грешником, а семьдесят пятая превращает осознание быстротечности времени в непосредственный призыв к личному решению. Семьдесят шестая посвящена молитвенному служению и обличает превращение дома молитвы в место преимущественно проповедей, хорового пения и пассивного слушания. Семьдесят седьмая анализирует нежелание членов общины молиться вслух, связывая его с недостатком внутренней жизни, благодарности и ответственности. Семьдесят восьмая предлагает образцы молитвенных слов для кающегося и спасенного человека; это практическая глава, выросшая из многолетнего участия автора в богослужениях. Семьдесят девятая содержит советы по выявлению духовных подделок и формулирует один из главных полемических мотивов книги: всякое духовное явление должно проверяться Писанием, христоцентричностью и нравственным плодом. В основном тексте следующая глава ошибочно обозначена номером восемьдесят один, хотя по содержанию и оглавлению является восьмидесятой: она утверждает, что при славословии Бога совершается явление Божьих сил. Следующая, также названная восемьдесят первой, создает широкую картину «дыхания вечности», перечисляя вечные свойства Бога, Его Царства, Слова, завета, спасения и славы. Восемьдесят вторая рассматривает степени духовного роста, познания, силы, благодати и плодоношения. Восемьдесят третья различает правильность и точность, напоминая, что верное в общем утверждение может быть ошибочным в своих границах и применении. Парадоксально, но именно требование точности становится одним из критериев, которым не всегда соответствует собственная аргументация автора.
Главы с восемьдесят четвертой по девяносто первую посвящены Церкви, духовным дарам и распознаванию духов. Восемьдесят четвертая истолковывает «домостроительство благодати» как ответственное созидание единой Церкви из иудеев и язычников. Авраменко удачно сопоставляет органический образ Тела Христова и архитектурный образ строящегося дома: первый раскрывает действие Христа, второй — ответственность подготовленных служителей. Восемьдесят пятая рассматривает правомочия Церкви и ограничивает применение обетований о знамениях призванием, даром и церковным служением, выступая против идеи, будто всякий верующий автоматически обладает одинаковыми сверхъестественными полномочиями. Восемьдесят шестая посвящена единомыслию, препятствиями для которого названы различия возраста, образования, одаренности, духовного состояния и мышления. Здесь содержится сильная формула: «Истинное, благословенное единомыслие возможно только во Христе». Восемьдесят седьмая призывает к постоянному обновлению Церкви через покаяние, очищение, освящение и посвящение. Восемьдесят восьмая излагает учение о восхищении Церкви, связывая его с Енохом, Илией, воскресением умерших и преображением живых, но утверждает, что восхищены будут не все верующие, а достигшие духовной готовности. Восемьдесят девятая предлагает трехуровневую классификацию даров, помещая Христа выше всех остальных даров как изначальный дар Отца. Девяностая анализирует духовные явления, резко критикуя злоупотребления языками, пророчествами, падениями и коллективным смехом. Девяносто первая отвечает утвердительно на вопрос, может ли человек получить в ответ на молитву дух не от Бога, если он ищет переживания вне порядка Писания и доверяет ложным служителям. Эти главы отражают реальную тревогу автора перед духовной манипуляцией, однако полемика приобретает столь всеобъемлющий характер, что конкретные злоупотребления фактически становятся основанием для подозрительного отношения к целым направлениям христианской духовности.
Заключительные главы с девяносто второй по сто пятую возвращают читателя от полемики к практическому ученичеству. Девяносто вторая учит переносить ненависть мира не ответной враждой, а благословением, молитвой и любовью к противникам. Девяносто третья представляет обширную библейскую картину взаимных обязанностей христиан: не обижать, не унижать и не осуждать друг друга, но принимать, утешать, прощать, служить, носить бремена и почитать другого выше себя. Девяносто четвертая провокационно призывает желать быть первым и большим всех, но переопределяет величие как избрание Богом для ответственного служения и готовность быть слугой остальных. Девяносто пятая выступает против духовной «уравниловки» и различает уровни зрелости, служения, молитвы, проповеди и будущей награды. Девяносто шестая описывает три направления любви — к Богу, ближнему и врагу — и утверждает, что все они возможны лишь через принятие любви от самого Бога. Девяносто седьмая отличает благовествование от обычной проповеди: благовестие всегда направлено от Бога к человеку, сосредоточено на кресте, воскресении и спасительном действии Христа, тогда как проповедь может оставаться нравоучением или историческим сообщением. Девяносто восьмая, одна из наиболее оригинальных глав, посвящена «эстетике духа»: нежности, любезности, ласке, утешению, радости, чуткости и культуре речи. Девяносто девятая представляет личное исповедание отношения автора к Богу Вседержителю. Сотая вновь утверждает единство Христа с Отцом и Церкви со Христом. Сто первая сосредоточивает духовное зрение исключительно на Иисусе. Сто вторая объясняет самонаказание как действие последствий, заложенных в самом грехе. Сто третья обличает «себепринадлежность» и утверждает, что искупленный человек принадлежит Богу. Сто четвертая различает Божье, человеческое и сатанинское водительство, сводя их в конечном счете к двум духовным источникам. Сто пятая завершает книгу формулой «Слово есть дело!»: проповедь, молитва, наставление, утешение, исповедание и даже внимательное молчание рассматриваются как реальные формы труда.
Наибольшую пользу книга способна принести пастырям, проповедникам, руководителям домашних групп и студентам евангельских библейских школ. Она содержит огромное количество тематически подобранных текстов, готовых проповеднических ходов, антитез, вопросов для самоиспытания и ярких формулировок. Для начинающего служителя том может стать источником тем и своеобразным указателем, побуждающим самостоятельно исследовать Писание. Мирянам, стремящимся выйти за пределы номинальной религиозности, будут особенно полезны главы о личном пребывании во Христе, чистоте, молитве, посвящении, новой совести, отношении друг к другу и освобождении от духовного потребительства. Для служителей, переживающих церковное охлаждение, значимы размышления о доме молитвы, единомыслии, обновлении общины и различии между проповедью и благовествованием. Специалисту по истории Церкви книга интересна как выразительный документ постсоветской евангельской духовности, отражающий ее сильные стороны, внутренние страхи и полемические границы. Однако новообращенным и читателям без богословской подготовки труд следует рекомендовать только при сопровождении опытного наставника, поскольку авторские выводы нередко представлены с той же категоричностью, что и непосредственный текст Писания.
Главная сила книги состоит в ее безусловном стремлении возвеличить Христа. Авраменко противостоит церковной системе, в которой Христос может оставаться предметом правильного учения, но перестает быть жизнью верующего. Он последовательно связывает оправдание с освящением, веру с любовью, благодать с посвящением, церковность с личным пребыванием в Боге. Автор справедливо обличает духовное потребительство, самопрославление, религиозную пассивность, пренебрежение молитвой и стремление подменить действие Духа человеческой техникой. Его требование рассматривать спасение не только как избавление от наказания, но как приобретение самого Спасителя, является важным и богословски плодотворным. Высокой оценки заслуживает и нравственная конкретность труда. Чистота рассматривается не отвлеченно, а применительно к мыслям, словам, взгляду, отношениям и телу; любовь раскрывается через нежность, прощение, гостеприимство и культуру речи; верность — через добровольное служение и постоянство. Убедительна критика проповеди, которая сообщает религиозную информацию, но не возвещает Христа. Книга также обладает редким чувством духовной динамики: человек должен переходить от слышания к вере, от обращения к пребыванию, от младенчества к зрелости, от получения к плодоношению, от внешней религиозности к жизни Христа в нем.
Вместе с тем наиболее серьезные недостатки труда связаны именно с его методом. Тематическое нанизывание стихов часто заменяет экзегезу, а словесное совпадение воспринимается как доказательство концептуального тождества. Автор редко учитывает литературный жанр, историческую ситуацию, адресатов и развитие аргументации библейской книги. В результате некоторые оригинальные наблюдения превращаются в догматические утверждения, существенно превосходящие свидетельство приведенных текстов. Особенно осторожно следует относиться к языку соединения человека с Богом. Формула «Тайна воли Божией состоит во взаимовхождении человека с Богом… в достижении единосущности с Триединым Богом» переходит допустимые границы новозаветного учения о причастности Божественной жизни. Писание говорит о пребывании во Христе, усыновлении, причастии Святого Духа и единстве любви, но не об онтологическом включении сотворенной личности «в состав» Троицы. Даже богословие обожения, известное восточнохристианской традиции, строго различает участие в Божественной благодати и тождество с Божьей сущностью. У Авраменко это различие временами исчезает, а выражения о том, что Церковь входит в Триединого Бога, становится с Ним единосущной или предстоит «на уровне Христа», создают опасность смешения Творца и творения.
Сходные проблемы возникают в христологии и учении о Троице. Утверждение, что Христос на кресте предстал как «величайший, генеральный грешник», не сохраняет необходимого различия между вменением Ему человеческого греха и личной безгрешностью Агнца. Противопоставление исторического Иисуса воскресшему Христу способно ослабить исповедание единства Его личности: воскресший Господь не заменяет исторического Иисуса, но есть тот же распятый Иисус, телесно воскресший и прославленный. Выражение о том, что Дух Святой «организационно подчинен Христу», привносит в отношения Божественных Лиц административную модель, чуждую классическому тринитарному языку. Неубедительным остается и предположение, что каждый дар проходит отдельное «троекратное одобрение» Отца, Сына и Духа. Здесь полезная пастырская интуиция о согласованности действий Троицы превращается в спекулятивное описание внутрибожественной жизни.
Пневматологическая полемика автора также нуждается в большей взвешенности. Его призыв испытывать духов, оценивать плоды и сохранять христоцентричность полностью оправдан. Справедлива критика манипуляции, беспорядка, самовнушения и неконтролируемой погони за переживаниями. Однако от конкретных случаев злоупотребления Авраменко нередко переходит к почти всеобщей демонизации современных харизматических практик. Рассуждения о языках, падениях, смехе, пророчествах и исцелениях опираются преимущественно на отдельные свидетельства и заранее отрицательную схему, а не на полноценное рассмотрение различных богословских позиций. Не менее спорны утверждения, что сатана способен создавать живые существа из мертвого вещества или исцелять больных в том же смысле, в каком это делает Бог. Тексты об египетских волхвах и ложных знамениях требуют более строгого толкования. В эсхатологии также присутствуют недостаточно обоснованные построения: деление спасенных на три небесные категории, определение ста сорока четырех тысяч как «дружков Христа», учение о восхищении только духовно подготовленной части верующих и противопоставление Церкви «великому множеству спасенных» не получают достаточного экзегетического подтверждения.
Редакционная сторона издания заметно уступает содержательному замыслу. В тексте встречаются опечатки в ссылках, грамматические погрешности, неточные формулировки, повторная нумерация главы восемьдесят один и несогласованность отдельных пунктов с оглавлением. Схематизм иногда способствует запоминанию, но иногда создает иллюзию исчерпывающего решения там, где необходима терпеливая богословская аргументация. Категоричность автора может превращать пастырский призыв в жесткое разделение людей на духовных и плотских, истинных и ложных, небесных и земных. Стремление устранить самость временами формулируется так, будто освящение предполагает уничтожение человеческой индивидуальности, тогда как благодать не стирает личность, но исцеляет и преображает ее. Недостаточно разработаны темы телесности, общего действия Божьей благодати в мире, положительной ценности культуры и ответственного человеческого выбора. Почти вся сложность человеческого поведения сводится к двум духовным источникам, что затрудняет различение греха, психологической немощи, незрелости, болезни, социальной обусловленности и сознательного противления Богу.
Несмотря на эти существенные возражения, седьмой том «Библейских истин» нельзя оценивать только по стандартам университетской догматики. Это книга проповедника, многолетнего участника церковной жизни и ревностного наставника, желающего пробудить общину от духовного сна. Ее достоинство не в безошибочной системе, а в интенсивности поставленных вопросов. Живет ли человек Христом или только говорит о Нем? Ищет ли он Спасителя или лишь собственного спасения? Является ли Церковь домом молитвы или собранием религиозных слушателей? Служит ли проповедь явлению Христа или самовыражению проповедника? Принадлежит ли верующий Богу или продолжает строить церковную карьеру вокруг собственного имени? Эти вопросы сохраняют обличительную и созидательную силу. Читать Авраменко следует одновременно с благодарностью и рассуждением: принимать его настойчивый призыв к святости, любви, молитве, христоцентричности и духовной зрелости, но проверять каждое богословское построение целостным свидетельством Писания и историческим учением Церкви. В таком критическом прочтении книга способна послужить не готовой догматической картой, а сильным импульсом к возвращению ко Христу, к ответственному исследованию Библии и к тому соединению слова с жизнью, которое автор выразил заключительной формулой: «Слово есть дело!»
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!