Авраменко - Где же истина

Книга Г. Н. Авраменко «Где же истина», изданная Майкопской Библейской школой в 2000 году, принадлежит к особому типу постсоветской евангельской апологетики, возникшей в условиях стремительного религиозного переустройства 1990-х годов. Освобождение церковной жизни от прежних административных ограничений сопровождалось не только ростом традиционных протестантских общин, но и активным распространением новых миссий, харизматических движений, реставрационистских групп и учений, претендовавших на исключительное обладание библейской истиной. Авраменко воспринимает эту ситуацию как кризис толкования: Библия остается формально признанным авторитетом, однако ее язык включается в несовместимые системы, каждая из которых объявляет собственное прочтение единственно духовным. Поэтому главный вопрос книги сформулирован не отвлеченно-эпистемологически, а пастырски и сотериологически: каким образом верующий может отличить евангельское учение о Боге и Христе от религиозной конструкции, использующей те же слова, но меняющей их смысл. Центральным оппонентом становится учение, которое автор связывает с «единственниками», движением «Живой поток» и богословием Уитнесса Ли; его основным заблуждением Авраменко считает отождествление Отца, Сына и Святого Духа как одной Личности, последовательно принимающей различные формы или состояния. Уже во вступлении он цитирует формулу, согласно которой «Сын есть Отец, а также Сын есть Дух», и задает определяющий для всей книги вопрос: «Но верно ли такое понимание Бога и толкование Слова Божия?» Тем самым труд с самого начала заявляет себя не как беспристрастная история догмата, а как церковная экспертиза учения, от которой, по убеждению автора, зависит духовная безопасность общины.

Основной метод Авраменко можно определить как накопительную библейскую аргументацию, соединенную с reductio ad absurdum, то есть доведением позиции оппонента до выводов, которые должны обнаружить ее внутреннюю невозможность. Автор редко реконструирует систему Уитнесса Ли в ее собственных категориях; вместо этого он берет отдельные утверждения, сопоставляет их с множеством библейских мест и спрашивает, что произойдет, если последовательно отнести к одной личности все действия Отца, Сына и Духа. В ход идут грамматика личных местоимений, элементарная логика отношений, различие посылающего и посланного, молящегося и слышащего молитву, приносящего жертву и принимающего ее, виноградаря и лозы, воскресившего и воскресшего. Такой метод рассчитан прежде всего на читателя, которому необходимо не усвоить сложную терминологию патристической триадологии, а увидеть, что библейское повествование повсеместно изображает реальные отношения между Отцом, Сыном и Духом. Характерная формула автора звучит предельно просто: «Там, где появляется “Ты”, непременно наличествует “Я”». В этой фразе заключены и сила, и ограниченность книги: Авраменко верно замечает диалогическую структуру новозаветного откровения, но часто полагает, что грамматическое различие само по себе уже исчерпывающе решает онтологический вопрос о Боге.

Первый раздел, занимающий основную часть книги, построен как последовательность вопросов к тем, кто утверждает, что Иисус Христос есть Небесный Отец, а Святой Дух есть Иисус Христос. В первых трех параграфах автор начинает с местоимений «Ты», «Он» и «Мы». Первосвященническая молитва Христа в Ин 17 становится для него особенно важным материалом: Сын многократно обращается к Отцу как к «Ты», говорит о славе, данной Ему Отцом, о посланничестве, порученном деле и любви Отца к Сыну. Затем тексты об «ином Утешителе» и Духе истины показывают, что Христос говорит о Духе как об «Он», который придет, наставит, обличит и прославит Сына. Наконец, множественное число в формулах «сотворим человека», «сойдем», «Мы придем к нему» и «да будут едино, как и Мы» истолковывается как свидетельство множественности Личностей в единстве Божества. Итог этого блока выражен рядом антитетических формул, самая емкая из которых гласит: «Пославший и Посланный не есть одна и та же Личность». Здесь автор формирует каркас всей дальнейшей полемики: единство Отца, Сына и Духа не уничтожает различия их отношений и действий, а различие не разрушает единства Божественной истины, любви и жизни.

В параграфах с четвертого по восьмой Авраменко переносит аргументацию из области грамматики в область происхождения, миссии, молитвы и воли. Рожденный не может быть тем же самым лицом, что и Родивший; посланный не тождествен Пославшему; говорящий не от Себя и исполняющий волю Отца не может быть тем же субъектом, что Отец, чью волю Он исполняет. Особенно подробно рассматривается Гефсиманская молитва. Автор справедливо чувствует, что она является критическим текстом для всякой модалистической христологии: скорбящий Сын обращается не к театральной проекции Самого Себя, а к Отцу, перед Которым благоговеет и воле Которого свободно подчиняет человеческое желание избежать чаши. Авраменко доводит альтернативное толкование до абсурда: если Христос молился Самому Себе, то молитва теряет характер действительного общения, послушание превращается в самоподчинение, а ответ Отца становится ответом молящегося самому себе. Эта линия рассуждения обладает пастырской убедительностью, поскольку сохраняет подлинность евангельской драмы и не позволяет превратить молитву Христа в иллюзию. Одновременно автор использует различие воль как доказательство различия Личностей, утверждая, что одна личность не может иметь две воли. Именно здесь обнаруживается серьезная догматическая проблема: классическая христология исповедует в единой Ипостаси воплощенного Сына две природные воли, божественную и человеческую. Гефсимания действительно свидетельствует о личном обращении Сына к Отцу, но фраза «не Моя воля, но Твоя» не может быть истолкована только как противопоставление воль двух Божественных Лиц; она раскрывает также совершенное согласование человеческой воли Христа с Божественной. Поэтому антимодалистический вывод Авраменко в целом верен, однако его антропологическая аксиома о невозможности двух воль в одной личности не соответствует халкидонско-максимовской традиции.

Девятый и десятый параграфы сосредоточены на заместительной жертве и оставленности Христа. Бог возлагает грехи мира на Агнца, а Христос принимает их; Отец оставляет Сына на кресте, и Сын взывает к Отцу. Автор вновь подчеркивает реальность отношений: возлагающий грех и несущий грех, приносящий Агнца и Сам Агнец не могут быть одной и той же Личностью. В одиннадцатом параграфе слезы Иисуса истолковываются как свидетельство Его подлинной человечности, сострадания и исторической конкретности воплощения. В двенадцатом различие Отца и Сына раскрывается через образ Виноградаря и Лозы, а в тринадцатом — через вопрос о Небесном престоле во время земной жизни Христа. Если весь Бог без остатка стал Иисусом из Назарета, рассуждает Авраменко, то кто оставался на престоле, слышал молитвы и посылал ангелов? Вопрос сформулирован полемически, но затрагивает важную истину: воплощение Сына не является превращением или перемещением Божества, при котором небеса остаются без Отца. Однако автору не всегда удается выразить эту мысль в категориях неизменности Божественной природы и взаимопребывания Лиц; временами он рассуждает о Боге слишком пространственно, словно каждая Личность занимает отдельную область космоса.

Четырнадцатый параграф посвящен воскресению. Авраменко собирает многочисленные места Деяний и Посланий, где сказано, что Бог воскресил Иисуса из мертвых, и делает из них вывод, что Христос не мог воскресить Себя Сам. Его намерение понятно: воскресивший Отец и воскресший Сын различны. Но категоричность вывода неоправданна. Новый Завет действительно приписывает воскресение Отцу, однако Ин 2:19–21 и 10:17–18 позволяют говорить и о власти Сына вновь принять Свою жизнь, а Рим 8:11 связывает воскресение с действием Духа. Тринитарное богословие не распределяет внешние дела Бога между Лицами как изолированные операции; воскресение есть единое действие Троицы, в котором Писание может особо называть Отца, Сына или Духа. Поэтому утверждение различия Лиц здесь обосновано, но исключение действия Сына сужает полноту библейского свидетельства. Пятнадцатый и шестнадцатый параграфы продолжают ту же линию через поклонение и первосвященство: Христос поклоняется Отцу и служит Ему как Первосвященник, входящий со Своей кровью во святилище; принимающий служение и совершающий его не тождественны. Семнадцатый параграф рассматривает Отца как Главу Христа, а восемнадцатый различает нынешнюю формулу «все и во всем Христос» и эсхатологическое «Бог будет все во всем». Здесь автор стремится показать порядок домостроительства, но его язык иногда приближается к онтологическому субординационизму: экономическое послушание Сына и Его мессианское подчинение Отцу описываются так, будто означают меньшую степень Божественного достоинства. Для ортодоксального прочтения необходимо яснее различать равенство Лиц по природе и порядок их отношений в деле спасения.

Девятнадцатый параграф полемизирует с аналогией воды, льда и пара, употребляемой для объяснения последовательных состояний единого Бога. Авраменко показывает, что библейское крещение Иисуса на Иордане представляет Отца, Сына и Духа одновременно, а не как сменяющие друг друга фазы: голос Отца звучит с небес, Сын стоит в воде, Дух нисходит в виде голубя. Это один из наиболее ясных и сильных аргументов книги против модализма. Автор также обращает внимание на различие между хулой на Сына Человеческого и хулой на Духа, на исхождение Духа от Отца и Его миссию как Другого Утешителя. Двадцатый параграф рассматривает взаимное прославление Лиц: Сын не Сам Себя прославляет, Отец прославляет Сына, Дух прославляет Христа, а Церковь воздает славу Богу. Авраменко видит в Троице не арифметическую проблему, а вечную общность любви и славы, хотя формулирует это преимущественно отрицательно, через невозможность «самопрославления» единоличного Бога.

Двадцать первый параграф становится переходом от триадологии к христологии тела. Автор настаивает, что воплощенный и воскресший Христос не должен растворяться в безличной духовности. Тело, принятое от Марии, реально страдало, умерло, было положено во гроб, воскресло с сохраняющимися ранами, принимало пищу и вознеслось. Для Авраменко телесная непрерывность между земным Иисусом, Распятым, Воскресшим и Грядущим является главным критерием подлинной христологии. Это важное и своевременное ударение: вера Церкви направлена не на абстрактный «христовый принцип», а на Того же Иисуса, Который воплотился, был распят, воскрес и придет во славе. Вместе с тем язык автора о том, что до воплощения Сын был «бестелесным Духом», а после воскресения «уже не является бестелесным Духом», нуждается в догматическом уточнении. Воплощение не превращает Божественную природу Сына в телесную и не отменяет ее духовности; одна Ипостась существует в двух природах, причем человечество Христа прославляется, а Божество остается неизменным. Выражения вроде «физиология духа» и противопоставление Отца как «абсолютного Духа» Сыну как «воплощенному Духу» могут невольно создать впечатление изменения самого Божества.

В двадцать втором параграфе Авраменко переходит к положительному изложению Троицы. Он признает, что слово «триединство» отсутствует в Библии, но утверждает, что сама реальность Отца, Сына и Духа открывается во всех главных актах истории спасения: в творении, ветхозаветном откровении, благовещении Марии, крещении Христа, Голгофе, Пятидесятнице, жизни Церкви и эсхатологическом исполнении. Эта панорамная линия является содержательно сильнее ранних грамматических доказательств, потому что показывает Троицу как форму всего Божественного домостроительства. Автор видит направленность спасения: Дух ведет ко Христу, Христос ведет к Отцу; Отец посылает Сына, Сын принимает от Отца обетование и изливает Духа; Церковь крестится во имя Отца, Сына и Святого Духа. Однако значительную роль он отводит 1 Ин 5:7 в расширенной форме о трех небесных Свидетелях. С академической точки зрения это слабое основание: так называемая Comma Johanneum отсутствует в древнейшей греческой рукописной традиции и не может служить несущей опорой тринитарного догмата. Сам автор упоминает возражение, но фактически не отвечает на него. К счастью, собранный им материал из крещения, благословения 2 Кор 13:13, миссии Утешителя и истории спасения позволяет защищать Троицу без спорной текстологической вставки.

Подраздел о взаимоотношениях Отца и Сына представляет длинную симметрическую подборку текстов: Отец любит, посылает, освящает, прославляет, воскрешает и возводит Сына; Сын любит Отца, молится Ему, исполняет Его волю, открывает Его людям, служит как Агнец, Посредник и Первосвященник. Эта подборка полезна как библейский справочник, хотя ее форма усиливает ощущение доказательства количеством ссылок, а не экзегетической глубиной. Двадцать третий параграф аналогичным способом доказывает личностность Святого Духа: Дух знает, говорит, учит, свидетельствует, наставляет, имеет волю, любит, может быть оскорблен, ходатайствует и обитает в верующих. Против сведения Духа к энергии это убедительное совокупное свидетельство. Тем не менее некоторые отдельные места истолкованы поспешно, а утверждение, будто Дух Сам обращается к Отцу «Авва, Отче», смешивает действие Духа в верующих с речью Самого Духа. Двадцать четвертый параграф возвращается к голосу Отца при крещении, преображении и перед страстями, подчеркивая публичное свидетельство Отца о Сыне.

Двадцать пятый параграф и его подразделы образуют богословский центр книги, поскольку автор стремится показать, что отрицание Троицы разрушает не только правильное именование Бога, но саму логику спасения. Святость требует суда над грехом, любовь желает спасения человека, и Божия премудрость осуществляет искупление через посланного Сына. Поэтому Авраменко формулирует один из своих главных тезисов: «Без триединства Божия спасение человеческого рода было бы невозможным». Сотериологическое направление мысли плодотворно: Отец посылает, Сын воплощается и приносит Себя, Дух участвует в зачатии, помазании и осуществлении спасения. Однако описание «дилеммы Бога», будто правосудие вынуждает осудить, а любовь не позволяет этого сделать, слишком резко разводит Божественные свойства. В классическом богословии любовь и праведность не конкурируют внутри Бога и не требуют компромиссного плана; крест является единым откровением святой любви и любящей праведности. Кроме того, физиологические рассуждения о зачатии Марии порой выходят за пределы библейского текста и употребляют натуралистический язык там, где Церковь традиционно сохраняет благоговейную сдержанность.

Далее автор подробно прослеживает реальность человеческого тела Христа: рождение, обрезание, питание, сон, усталость, голод, слезы, страх, кровь, смерть, погребение, воскресение, явления ученикам и вознесение. После этого рассматриваются сила крови, смерти и воскресения. Кровь искупает, очищает и освящает; смерть Христа разрушает власть греха, рукописание и вражду; воскресение вводит верующих в новую жизнь. В двадцать шестом параграфе весь путь Христа назван «Подвигом Бога» и раскрыт как уничижение, разрушение дел дьявола, искупление и преображение спасенных. В двадцать седьмом победа Христа предстает как окончательный триумф над грехом, смертью и сатаной, сообщаемый Церкви. В двадцать восьмом центральной категорией становится посредничество: Христос стоит между Богом и человеком, представляя Бога перед людьми и человека перед Богом. Именно потому Он должен быть истинным Богом и истинным человеком. Это один из лучших разделов труда, поскольку здесь библейская полемика соединяется с цельной сотериологической интуицией: если Сын просто является иной маской Отца, подлинное посредничество превращается в словесную фикцию. Святой Дух, в свою очередь, предстательствует за верующих, обличает, просвещает и освящает их. Двадцать девятый параграф завершает первый раздел размышлением о вездесущности и личностности Бога. Авраменко признает непостижимость Вседержителя и неожиданно смягчает прежнюю категоричность: человек знает отчасти, не вправе абсолютизировать свое религиозное общество и нуждается в Духе откровения. Это важная внутренняя коррекция всей книги, хотя она не всегда согласуется с тоном безусловных приговоров, звучащих ранее.

Второй раздел переводит догматическую полемику в область христианской жизни и церковного распознавания. Первый параграф формулирует «генеральную линию христианина»: спасение является даром благодати, принимаемым верой; Христос есть единственная дверь и путь к Отцу; верующий должен сораспяться Христу, жить силой воскресения, пребывать в Лозе, быть водимым Духом и приносить плод. Здесь автор показывает, что верность догмату проверяется не только точностью формул, но и жизнью во Христе. Второй параграф вводит понятия «антиподов», «парадоксов» и «световидной тьмы». Дьявол действует не только через прямое отрицание Бога, но и через подражание Божественному свету: сеет рядом с истинным семенем, предлагает «другого Иисуса», приходит как ангел света и использует искренних, но обольщенных религиозных деятелей. Диагноз психологически проницателен: интенсивность переживания, жертвенность и уверенность сами по себе не доказывают истинность учения. Однако перечисление разнородных движений под одной категорией «световидной тьмы» заменяет дифференцированный анализ обобщающим осуждением.

Третий параграф второго раздела посвящен обращению с инакомыслящими. Здесь книга достигает наиболее зрелого пастырского равновесия. Авраменко различает добросовестно заблуждающегося человека и сознательного обольстителя, последователя и руководителя, духовно раненого и упорного пропагандиста. Его формула заслуживает особого внимания: «Всегда нужно отличать обольстителя от обольщенного, лжеучителя от слепо следующих за ним». К первым требуется кротость, молитва, терпение и душепопечение; ко вторым — принципиальная граница ради сохранения общины. Автор справедливо замечает, что дистанцирование от опасного учения не равнозначно гонению. Вместе с тем его собственная риторика нередко нарушает провозглашенный принцип: резкие обозначения оппонентов как носителей сатанинского духа, «лжеапостолов» и участников «сборища сатанинского» способны затруднить именно ту кроткую работу с заблуждающимися, к которой он призывает.

Заключение вновь собирает практические требования к верующему: бодрствовать, исследовать учения, знать образец апостольского наставления, преображаться в образ Христа и охранять единомыслие Церкви. «Самой искусной и самой опасной для нас является подделка под Христа», — пишет автор, различая явного лжехриста, который прямо объявляет себя Мессией, и «другого Иисуса», скрытого внутри библейской лексики. Главным критерием распознавания становится отношение к телу Христа. Авраменко рассматривает три варианта ошибки: отрицание реального воплощения, отрицание воскресения того же тела и учение, будто после вознесения Христос превратился в Духа и перестал существовать как воплощенный Сын. Все три, по его мысли, разрушают тождество исторического, воскресшего и грядущего Иисуса, а следовательно, лишают содержания обещание второго пришествия. Финальный призыв обращен не к отвлеченному спору, а к радости спасения, святости и ожиданию Христа. После заключительного увещания помещены вопросы к «духовным экспертам», повторяющие основные узлы книги и превращающие чтение в своего рода катехизический экзамен.

Главное достоинство труда состоит в его убежденности, что учение о Троице нельзя изолировать от Евангелия. Для Авраменко различие Отца, Сына и Духа необходимо, чтобы сохранить реальность молитвы Христа, Его послушания, жертвы, посредничества, воскресения, излияния Духа и будущего пришествия. Он удачно показывает, что модализм обедняет библейское повествование, превращая отношения любви и послания в драматическую инсценировку одной Личности. Не менее ценно настойчивое утверждение телесного воскресения: в религиозной среде, склонной растворять Христа в опыте «духа», книга возвращает читателя к ранам Воскресшего, пустому гробу, вознесению и обещанию возвращения «сего Иисуса». Сильной стороной является и пастырская забота о рядовом верующем. Автор пишет доступно, задает конкретные вопросы и предоставляет большое количество библейского материала, который может побудить читателя самостоятельно перечитать Евангелия и Послания. Наконец, различение обольстителя и обольщенного показывает, что полемическая строгость не полностью подавила в нем душепопечительскую ответственность.

В то же время в академическом отношении книга существенно ограничена. Она почти не взаимодействует с историей тринитарных споров, Никейским и Халкидонским соборами, каппадокийским различением сущности и ипостаси, учением о взаимопребывании Лиц и единстве Божественного действия. Поэтому термины «личность», «ипостась», «сущность», «дух» и «тело» употребляются нестабильно. Автор временами говорит о Лицах как о «двух отдельных» субъектах, что без оговорки о нераздельности действия может прозвучать тритеистически; в других местах подчинение Сына Отцу описывается так, что экономический порядок угрожает превратиться в неравенство природы. Его доказательства часто строятся на обыденной психологии: человек не может говорить себе «Ты», молиться себе, иметь две воли или воскресить себя, следовательно, так не может быть и в Боге. Но богословие не вправе просто переносить ограничения тварной личности на нетварное бытие. Особенно серьезны уже отмеченные проблемы с двумя волями Христа, с категорическим отрицанием участия Сына в собственном воскресении и с представлением, будто воплощение изменило Его из «бестелесного Духа» в иной тип существа. Природные аналогии солнца, света и тепла, воды, льда и пара, духа, души и тела также не решают тайну Троицы и могут вести либо к модализму, либо к представлению о трех частях Бога.

Недостаточно убедителен и способ работы с оппонентами. Авраменко приводит отдельные высказывания Уитнесса Ли, но не дает библиографии, контекста цитат, истории движения и систематического разбора его терминов. Отсутствует разграничение между собственно модализмом, учением «Jesus Only», своеобразным языком «переработанного Триединого Бога» у Уитнесса Ли и другими антитринитарными системами. В один полемический ряд попадают свидетели Иеговы, харизматы, мормоны, «Новая эра», мунисты и различные пятидесятнические группы, хотя их богословские предпосылки существенно различаются. Риторическая гипербола, повторения, редакционные и ссылочные ошибки, а также обвинительные формулы снижают доказательную силу текста. Там, где требовалось бы внимательное чтение первоисточника и точная экзегеза, автор порой удовлетворяется очевидностью «здравого смысла». Его апелляция к 1 Ин 5:7, недостаточно разработанное учение о Лицах и спорная антропология воли показывают, что защита ортодоксии сама нуждается в проверке нормами исторической ортодоксии.

Существенного внимания заслуживает и герменевтический профиль книги. Авраменко провозглашает необходимость «соображать духовное с духовным», но практически применяет преимущественно конкордансный способ чтения: тексты, содержащие сходные слова или отношения, собираются из разных книг и эпох в одну доказательную цепь. Благодаря этому читатель видит широкое библейское поле, однако исторический, литературный и канонический контекст отдельных мест почти не рассматривается. Не обсуждается, например, различие между языком вечных отношений Отца и Сына и языком уничиженного Мессии, между утверждениями о Божественной природе Сына и описаниями Его человеческого послушания, между повествованием и метафорой. Из-за этого функциональное различие легко становится у автора доказательством онтологической иерархии, а образная речь воспринимается как прямое описание устройства Божественной жизни. Более развитая экзегеза могла бы сохранить многие его верные наблюдения, одновременно освободив их от чрезмерной зависимости от бытовых аналогий. Так, молитва Иисуса действительно отвергает модалистическое тождество Отца и Сына, но раскрывать ее следует в свете воплощения и вечного сыновства; посредничество действительно предполагает различие, но не превращает Сына во внешнего по отношению к Богу третьего участника; телесное воскресение действительно сохраняет человеческую идентичность Иисуса, но не означает изменения или материализации Его Божественной природы.

Литературная форма труда также неотделима от его цели. Повторение одной и той же формулы после десятков параграфов может утомлять академического читателя, однако в устной церковной культуре оно выполняет мнемоническую функцию: тезис должен быть не только доказан, но и запомнен. Риторические вопросы создают эффект непосредственного разговора с миссионером спорного движения; бытовые примеры переводят абстрактный догмат в область очевидного; изобилие ссылок сообщает читателю чувство библейской насыщенности. В этом отношении книга близка к расширенному конспекту публичных бесед или учебному пособию для поместной школы. Но та же форма порождает опасность замкнутого судебного процесса, где вопрос сформулирован так, что возможен лишь один заранее заданный ответ. Оппонент почти никогда не получает возможности уточнить свои термины, а различие между неудачной формулировкой, реальной ересью и сознательным обманом стирается. Поэтому книга особенно нуждается в чтении вместе с более спокойными источниками: не для ослабления ее ревности к истине, а для того, чтобы ревность была соединена с точностью, исторической справедливостью и способностью представить чужую позицию в ее наиболее сильном, а не наиболее уязвимом виде.

Наибольшую пользу книга способна принести пастырям, проповедникам и руководителям евангельских общин, особенно знакомым с постсоветской религиозной ситуацией и нуждающимся в материале для бесед о модализме, телесном воскресении и духовном распознавании. Для мирян она может стать стимулом увидеть, насколько последовательно Новый Завет различает Отца, Сына и Духа и насколько тесно догмат связан со спасением. Студентам богословия труд полезен прежде всего как документ конфессиональной полемики рубежа веков и как пример популярной апологетики, которую следует сопоставлять с Никео-Константинопольским Символом, халкидонской христологией, современными текстологическими данными и более строгими исследованиями богословия Уитнесса Ли. Специалисту по истории Церкви книга интересна как свидетельство страхов, приоритетов и языка регионального евангельского сообщества России около 2000 года. Но использовать ее как самостоятельный учебник по Троице или христологии было бы рискованно: верный основной инстинкт — защитить реальное различие Лиц и реальность воплощенного Сына — соединен здесь с рядом неточных или богословски опасных формулировок.

Итоговая оценка труда поэтому должна быть одновременно благодарной и требовательной. «Где же истина» — не академический трактат в строгом смысле, а страстное пастырское предостережение, написанное человеком, убежденным, что ложное именование Бога меняет самого проповедуемого Христа. Автору удается показать, что тринитарная вера вырастает из всей ткани Евангелия: Отец посылает, Сын приходит и приносит Себя, Дух свидетельствует и освящает; Сын молится Отцу, Отец прославляет Сына, Дух вводит Церковь в их общение. Особенно значим его протест против исчезновения тела Христа в безличной мистике и его стремление вернуть верующего к распятому, воскресшему и грядущему Господу. Но убедительность этой защиты была бы гораздо выше при более точном различении природы и Личности, при признании единства внешних действий Троицы, при корректном учении о двух волях Христа, при осторожности в текстологии и при отказе от чрезмерно широких обвинительных обобщений. В конечном счете книга ценна не тем, что дает безупречный академический ответ на вынесенный в заглавие вопрос, а тем, что заставляет читателя почувствовать его серьезность. Истина для Авраменко не является нейтральной формулой: она имеет имя, тело, крест, воскресение и отношения любви между Отцом, Сыном и Святым Духом. Именно это живое догматическое ядро делает труд достойным внимательного чтения, тогда как его полемические и богословские несовершенства требуют не отвержения, а зрелого, церковно-исторического и экзегетического исправления.