Авраменко - Христианские изречения

Книга Г. Н. Авраменко «Христианские изречения», опубликованная в Майкопе в 2006 году, представляет собой не богословский трактат в обычном смысле слова, не последовательный комментарий к библейскому тексту и не систематическое изложение вероучения, а обширный сборник из 1035 афористических высказываний, распределенных по двадцати восьми тематическим разделам. Однако за внешней фрагментарностью этой формы обнаруживается достаточно цельное духовно-богословское мировоззрение. Автор стремится ответить на один центральный вопрос: каким образом человек, уже называющий себя христианином, может перейти от формальной религиозности к подлинной жизни во Христе? Именно поэтому книга обращена не столько к внешнему неверию, сколько к внутренним болезням церковного человека: самоправедности, духовной неподвижности, тщеславию, самоуверенности, формализму, нерадению, злоупотреблению словом, поверхностному служению и неспособности отвергнуть собственное «я». Предисловие позволяет достаточно точно определить историческую среду возникновения текста. Большинство изречений сложилось в 1970-е годы, когда автор жил в Молдавии и принадлежал к Кишиневской церкви евангельских христиан-баптистов. Рукопись обсуждалась с одесскими служителями, проходила своеобразную коллегиальную проверку и затем на десятилетия осталась в авторском архиве. Таким образом, перед читателем не просто литературный опыт начала XXI века, а документ духовной культуры позднесоветского евангельского братства, в котором богословская мысль нередко существовала в форме проповеди, устного наставления, краткого назидания и запоминающегося парадокса. Сам автор скромно называет брошюру «слабым отражением христианской мудрости», надеясь, что она принесет пользу мыслящей молодежи, проповедникам и церковным служителям.

Основным методом Авраменко является не доказательство в академическом смысле, а духовное обличение посредством антитезы, метафоры, риторического вопроса и неожиданного смыслового поворота. Он почти никогда не разворачивает посылки в длинную логическую цепь. Вместо этого автор сопоставляет жизнь и смерть, Христа и Адама, веру и самоуверенность, служение и самодеятельность, смирение и самовозвышение, духовность и религиозную форму. Многие изречения построены по принципу перевернутой перспективы: тот, кто считает себя великим, оказывается малым; тот, кто унижается, достигает истинной высоты; тот, кто стремится сохранить себя, теряет жизнь; тот, кто отдает себя Христу, обретает свободу. Библейские ссылки выполняют функцию не столько экзегетического обоснования, сколько духовного указателя, связывающего афоризм с определенным текстом Писания. Автор мыслит образами креста, семени, корня, источника, сосуда, огня, битвы, света, дороги и плода. Это делает книгу близкой к проповеднической традиции, в которой истина должна не только сообщаться разуму, но и поражать совесть, запоминаться и побуждать к решению. В наиболее удачных местах краткость не обедняет, а концентрирует мысль. Характерное для всего сборника христоцентрическое намерение выражено уже в первом изречении: «Христос жил жизнью человека для того чтобы человек жил жизнью Христа». В этой формуле заключена и христология автора, и его понимание спасения, и его этика: воплощение и уничижение Сына Божия не только освобождают человека от осуждения, но и открывают перед ним новый образ существования.

Первый раздел, посвященный Христу и Богу, задает богословский центр всей книги. Христос изображается как жизнь, безопасность, победа, исцеление и единственное основание человеческого достоинства. Человек сам по себе мал и ничтожен, однако во Христе получает участие в Божьем наследии, защиту и возможность преображения. Особенно значимы мысли о том, что спасение не исчерпывается избавлением от наказания: Христос спасает человека, чтобы преобразить его в Свой образ. Уже здесь появляется фундаментальный для Авраменко мотив пребывания во Христе. Вне этого пребывания человек находится в духовной изоляции, а его религиозные знания и внешняя принадлежность к церкви ничего не гарантируют. Второй раздел, «О Голгофе», развивает эту мысль в форме богословия креста. Голгофа для автора является не одним из эпизодов истории спасения, а точкой, в которой сходятся оправдание, освобождение, рождение нового человека и победа над диаволом. Его формула «Голгофа – Родина нового человека, Фундамент нового мира» точно передает масштаб, приписываемый крестному событию. Смерть Христа понимается как смерть человеческой смерти, а сораспятие со Христом — как необходимое условие жизни по духу. Авраменко настойчиво различает использование плодов Христовой крови и познание силы Его смерти: верующий должен не только искать прощения, но и согласиться на суд креста над своим ветхим человеком. Иногда эта мысль выражена предельно резко, однако именно она образует несущую конструкцию книги: спасение должно стать внутренней переменой центра личности.

Третий, чрезвычайно краткий раздел посвящен молитве. Здесь молитва определяется не как настроение и не как религиозная речь, а как действие веры и духовное сражение. Афоризм «Молитва есть битва» показывает характерную для автора воинственную тональность. Слова без веры не открывают небесных дверей, а истинная молитвенная жизнь обнаруживается не в многословии на собрании, но в сокровенном постоянстве. Четвертый раздел рассматривает Слово Божие как источник жизни, просвещения и обновления. Писание должно быть не предметом внешнего почитания, а силой, работающей в сердце. Поэтому одно из наиболее удачных изречений гласит: «Кто Библию положил на полку, а не вложил в сердце, над тем она не работает». Вместе с тем автор предупреждает против духовности, оторванной от библейского исследования: ссылка на водительство духом сама по себе не защищает от обольщения. Пятый раздел, «О вере и неверии», значительно обширнее предыдущих и фактически превращается в малое руководство по практической сотериологии. Авраменко различает веру как исповедание и верность как образ жизни, веру в существование Бога и доверие Богу, начало духовного пути и достижение зрелости. Вера должна возрастать, быть христоцентричной, действовать любовью и приводить к покорности Божьей воле. Добрые дела не являются причиной спасения, но неизбежно следуют за ним. В этом же разделе автор вводит различие между плотским и духовным христианином: первый скрывает свои недостатки и открывает чужие, второй признает собственную немощь и покрывает брата любовью. Шестой раздел, «Бог — наш Помощник», возвращает читателя к объективному основанию надежды. Христос лишает силы обвинение сатаны, Дух Святой обличает ради освящения, а общение с Богом превосходит все иные приобретения. Автор вновь подчеркивает исключительность Христа как Посредника и описывает крест как мост через бездну погибели.

Седьмой раздел, посвященный служителям и служению, является самым большим и, вероятно, самым практически значимым во всей книге. Здесь особенно ясно слышен голос человека, много наблюдавшего церковную жизнь и болезненно воспринимавшего разрыв между кафедрой и характером проповедника. Авраменко не идеализирует служителей и не приписывает духовную ценность должности, активности или ораторской одаренности. Вести других за Христом способен лишь тот, кто сам идет за Ним; служитель, закрывающий собой Спасителя, становится не просветителем, а «омрачителем». Автор постоянно противопоставляет «деятеля» и «делателя»: первому нужны положение, репутация и человеческая слава, второму — вера, мудрость, святость и сила свыше. Деятельность может быть бесплодной и даже разрушительной, если исходит из плотской энергии, стремления к признанию или желания осуществить собственную программу. Особенно точна формула: «Проповедник не столько мастер слова, сколько свидетель Христа, Которого он познал». Она выражает зрелое понимание церковной речи: ее авторитет зависит не только от риторики и образования, но от реальности встречи со Христом и соответствия слова жизни. Вместе с тем Авраменко не оправдывает неподготовленность. Он требует от проповедника размышления, ясности, краткости, внутренней убежденности и тщательной подготовки. Слово должно созреть, иметь предмет, питать слушателя Христом и обращаться прежде всего к самому говорящему. Проповедник представлен как сосуд, который может напоить других только тогда, когда сам погружен в источник. Служитель способен быть проводником, полупроводником или изолятором Божьей силы, и это зависит от его смирения, чистоты, верности и пребывания во Христе. Раздел ценен тем, что соединяет мистическую зависимость от Духа Святого с нравственной ответственностью, дисциплиной мысли и пастырской честностью.

Восьмой раздел говорит о поиске как признаке духовной жизни. Прекращение поиска означает остановку развития, тогда как нужда и жажда побуждают человека искать Бога всем сердцем. Девятый раздел связывает смысл жизни с высокой и вечной целью. Генеральная цель требует соответствующей линии поведения, а прекрасная цель должна достигаться святыми средствами. Авраменко не принимает идею, будто духовное рождение уже равнозначно зрелости: тот, кто сделал начатки учения постоянной нормой, превращается в хронического духовного младенца. Десятый раздел, «О борьбе и победе», придает этому движению воинственный характер. Жизнь без борьбы становится сосуществованием с грехом; победа требует бдения, наступательности, стойкости и готовности удерживать уже достигнутое. Автор исходит из представления о непрерывном конфликте между святостью и грехом, жизнью и смертью, Богом и диаволом. Христианин не может оставаться нейтральным наблюдателем. Даже после поражения он обязан продолжать борьбу, а после победы — бодрствовать, чтобы ее не потерять. Одиннадцатый раздел раскрывает смирение как подлинную высоту. Умаление, уничижение и отказ от самовозвышения открывают пространство для Божьей полноты. Чем тише живет человек, тем больше слышит; чем ниже он становится в собственных глазах, тем яснее видит Бога и ближних. Смирение здесь не означает слабость или пассивность, но является условием духовного зрения и свободы.

Двенадцатый раздел, «О самопознании и Богопознании», развивает одну из наиболее глубоких интуиций сборника: приближение к Богу неизбежно сопровождается более трезвым видением самого себя. Человек, познавший собственную испорченность, перестает легко осуждать другого и начинает лучше понимать величие Христовой праведности. Авраменко описывает самопознание не как психологическое самоуглубление, а как пребывание в Божьем свете, в котором разрушаются самомнение, самоправедность и самодовольство. Важным является наблюдение, что рост сознания собственной недостойности может быть не признаком духовного упадка, а свидетельством приближения к святости Бога, как это произошло с пророком Исайей. Автор также предлагает своеобразную лестницу познания: от предположения и представления человек идет к убеждению, любви, самоотдаче, подвигу и победе. Тринадцатый раздел переносит внимание на отношения с ближними. Любовь здесь понимается как сила, которая притягивает, лечит и делает человека способным прощать. Авраменко ценит снисхождение, сострадание, верность и дружеское обличение, предупреждая против обвинительного духа, притворной любезности и ложной дружбы. Особенно существенно утверждение, что жить для Бога означает жить для других. Четырнадцатый раздел, «О жизни», соединяет духовные и общечеловеческие наблюдения. Жизнь представляется процессом обновления, борьбы, роста и плодоношения. Спасение души названо правом человека, тогда как стремление к совершенству — его обязанностью. Автор размышляет о времени, смерти, воскресении, цели, труде, привычках, радости, страдании, надежде и ответственности. Не все афоризмы здесь одинаково богословски насыщенны, но вместе они создают картину жизни как временного пространства, в котором формируется вечная судьба.

Пятнадцатый раздел посвящен человеку. В нем антропологические утверждения чередуются с житейскими наблюдениями. Человек предстает сложным, неповторимым и таинственным существом, наделенным разумом, волей и нравственной ответственностью. Его дух назван корнем существа, ищущим воду жизни. Однако подлинно жить Богом может лишь тот, чей дух соединен со Христом. Здесь автор подготавливает переход к шестнадцатому разделу, который в основном тексте по редакционной ошибке повторно обозначен римской цифрой XII, хотя в содержании правильно назван шестнадцатым. Раздел «О нашем “Я” и о ветхом человеке» является вторым смысловым центром книги после богословия Голгофы. Ветхий человек понимается не просто как совокупность дурных привычек, которые можно исправить воспитанием, а как радикально поврежденный центр самости. Он способен принять религиозную окраску, заниматься служением, говорить о смирении и даже прославлять Бога, продолжая искать собственной славы. Именно поэтому автор утверждает: «Где “Я” — царь, там Христос в изгнании». Его решение предельно радикально: ветхое «я» невозможно перевоспитать, его необходимо распять со Христом. Раздел включает также множество разнородных наблюдений о заботах, отдыхе, здоровье, долгах, внутреннем противоречии, духовном бодрствовании, человеческих планах и ответственности. Такая композиционная рыхлость ослабляет тематическую цельность, однако не разрушает главной мысли: духовная жизнь начинается с перемещения центра от самости ко Христу.

Семнадцатый раздел рассматривает простоту и мудрость как взаимодополняющие добродетели. Простота ведет к открытости и сердечности, но без мудрости может сделать человека беззащитным перед обманом. Подлинная мудрость укоренена во Христе, проявляется в способности учиться, наблюдать, молчать и осторожно пользоваться духовной проницательностью. Восемнадцатый раздел направлен против самоправедности. Автор считает ее более тонкой и опасной, чем явный грех, потому что она использует добро как основание независимости от благодати. Афоризм «Самоправедность есть позолота гроба» выражает эту мысль в наиболее резкой форме: внешняя добродетель способна скрывать внутреннюю смерть. Авраменко предупреждает, что самовоспитание и самоусовершенствование, оторванные от Христа, могут лишь облачить ветхого человека в религиозную одежду. Девятнадцатый раздел продолжает эту линию, анализируя обольщение и самообольщение. Гордость заставляет человека жить воображаемым образом себя, искать признания и превращать доверенные ему дары в средство самоутверждения. Особую опасность автор видит в лжехристианстве, которое попирает идеалы Христа изнутри. В конце раздела тема самообольщения переходит в размышления о чувственности, внешней привлекательности, алкоголе и разделенном сердце. Этот переход показывает, что для Авраменко гордость и похоть имеют общий корень: желание человека сделать самого себя мерой добра и истины.

Двадцатый раздел посвящен мужу, жене и детям. Его лучшая часть связана с ответственностью родителей. Дети перенимают не столько слова, сколько поступки, поэтому любовь к ним требует личного примера, нежности и готовности служить семье. Автор понимает семью как пространство, в котором духовное состояние взрослых неизбежно отражается на следующем поколении. Однако значительная часть высказываний о женах и женщинах построена на обобщениях, которые позднее потребуют серьезной критической оценки. Двадцать первый раздел рассматривает сердце, разум и чувства. Сердце названо городом Царя, но Христос царствует в нем лишь при подчинении внутреннего человека Божьей воле. Мысль соединяет сердце с предметом, поэтому направление размышлений определяет духовный путь. Автор не отвергает чувства, но настаивает, что в тупике им должен помогать разум. Чистота сердца проявляется в чистоте помышлений, любовь к Богу — в ненависти ко греху, а внутренняя зрелость — в гармонии воли, разума и чувств. Двадцать второй раздел посвящен желаниям, похотям, страстям и греху. Авраменко различает отдельные грехи и греховную природу, сравнивая последнюю с корнем дерева: недостаточно срубить видимую крону, необходимо выкорчевать источник. Похоть порождает грех, а грех — смерть; наслаждение обещает удовлетворение, но приводит к плену и разрушению. Вновь появляется Голгофа как единственное место освобождения от бремени греховности.

Двадцать третий раздел говорит о слове и языке. Человека можно узнать по его речи, потому что слово обнаруживает внутреннее содержание и одновременно воздействует на другого. Язык сравнивается с мечом, стрелой, огнем и неуправляемым механизмом. Слово может убивать и исцелять, превращать друга во врага, разжигать конфликт или решать судьбу человека. Автор призывает больше слушать, меньше говорить, отвечать за обещания и не повторять бездумно чужие слова. Двадцать четвертый раздел посвящен нерадению. Здесь духовная пассивность рассматривается не как нейтральное состояние, а как форма сотрудничества со злом. Спящий страж помогает ворам, неиспользованный талант обращается против обладателя, а человек, который не стремится к лучшему, неизбежно движется к худшему. Двадцать пятый раздел, «На распутье», исследует нерешительность, двоедушие, сомнение, подозрительность и неспособность выбрать прямой путь. Автор требует ясного «да» или «нет», но одновременно предупреждает против поспешной критики и ложных выводов. Милость Божия выше человеческого греха, поэтому распутье не должно становиться постоянным местом жительства: человек призван решиться и идти к Богу.

Двадцать шестой раздел, «О духовном совершенстве», подводит итог центральным темам книги. Святость означает не только отделение от греха, но освящение духа, души и тела. Чем ближе человек к Богу, тем чувствительнее он к нечистоте и тем глубже сознает свою нужду в очищении. Автор возвращается к единству со Христом, сораспятию, совоскресению и пребыванию в Нем. Особенно выразительно его личное описание углубления веры: сначала он верил, что Христос умер за людей, затем понял, что Христос умер лично за него, потом осознал собственную причастность к распятию, а после увидел, что на кресте Бог совершил суд и над его ветхим человеком. Духовное совершенство поэтому не является самосовершенствованием; оно возникает из участия в смерти и воскресении Христа и выражается в любви, служении, сокровенности, покаянии и непрерывном освящении. Двадцать седьмой раздел под названием «Прочие» объединяет разнородные афоризмы о страдании, юности, воспитании, неверии, атеизме, времени, умеренности, надежде, ошибках и повседневной мудрости. Здесь особенно заметна неоднородность сборника: рядом с богословски насыщенными высказываниями находятся каламбуры, бытовые максимы и наблюдения, связь которых с христианским вероучением бывает опосредованной. Наконец, двадцать восьмой раздел, ошибочно обозначенный в основном тексте как XXIII, посвящен диаволу. Сатана представлен как стратег, клеветник, обольститель и враг, стремящийся овладеть умом и сердцем, использовать человеческие слабости и действовать под видом ангела света. Автор завершает книгу призывом к духовной бдительности и непримиримости со злом, возвращая читателя к мотиву борьбы, звучавшему на протяжении всего сборника.

Наибольшую пользу этот труд может принести проповедникам, руководителям малых групп, наставникам молодежи и христианам, привыкшим читать Писание медленно и применительно к собственной жизни. Афоризмы Авраменко удобны как отправные точки для обсуждения, самоисследования, подготовки кратких наставлений и бесед о характере служителя. Особенно полезны разделы о проповеди, самоправедности, духовной пассивности, смирении и отношениях с ближними. Молодые служители могут увидеть в книге предупреждение против раннего самоутверждения, стремления к кафедре и подмены духовной зрелости активностью. Мирянам сборник способен помочь распознавать религиозный формализм в собственной жизни, а не только в церковных институтах. Студенты богословия могут использовать его как материал для критического сопоставления афористической духовности с систематическим богословием и серьезной экзегезой. Наконец, исследователям истории евангельского движения в Советском Союзе и постсоветском пространстве книга интересна как свидетельство языка, тревог и идеалов определенной церковной среды. При этом читать ее лучше не подряд как учебник вероучения, а небольшими фрагментами, сверяя каждое утверждение с контекстом приведенных библейских мест.

Сильнейшей стороной книги является ее последовательная христоцентричность. Несмотря на тематическое разнообразие, Авраменко вновь и вновь возвращает читателя ко Христу как жизни, праведности, свободе, силе и цели человека. Он не позволяет свести христианство к нравственности, церковной дисциплине, обряду или интеллектуальному признанию догматов. Подлинная духовность определяется пребыванием во Христе и преображением в Его образ. Не менее значимо богословие Голгофы. Автор верно чувствует, что крест касается не только вины человека, но и власти греха, его самодовлеющей природы и претензии «я» на господство. В лучших изречениях оправдание и освящение не смешиваются, но и не разделяются: добрые дела не являются причиной спасения, однако спасение должно стать новой жизнью. Ценным является также внимание к внутренним мотивам служения. Авраменко умеет разоблачать религиозное тщеславие там, где внешне все может выглядеть благочестиво. Он показывает, что человек способен использовать даже проповедь, молитву, смирение и жертвенность для укрепления собственного образа. Эта нравственно-психологическая проницательность придает книге обличительную силу.

Другим достоинством является пастырская конкретность. Автор говорит не об отвлеченном человеке, а о проповеднике, который не готовится, о служителе, закрывающем собой Христа, о верующем, осуждающем ближнего, о родителе, чьи поступки опровергают слова, о человеке, обещающем и не исполняющем, о христианине, на Библии которого лежит пыль. Благодаря этому богословие переходит в область повседневной ответственности. Афористическая форма нередко достигает настоящей литературной выразительности. Авраменко умеет пользоваться контрастом, ритмом, созвучием и предметным образом. Его лучшие метафоры легко запоминаются и способны долго работать в сознании читателя. Важна и внутренняя направленность критики: автор гораздо чаще призывает судить себя, чем обвинять мир. Даже рассуждая о сатане, он не позволяет забыть о ветхом человеке, гордости и самообольщении. Такая установка защищает духовную брань от превращения в поиск исключительно внешних врагов.

Вместе с тем книга требует вдумчивого и критического чтения. Афоризм по самой природе стремится к максимальной остроте, а потому легко превращает частную истину в безусловное правило. У Авраменко это происходит достаточно часто. Некоторые высказывания звучат убедительно как проповеднический призыв, но оказываются недостаточно точными как догматическое утверждение. Например, формулы о гарантированном спасении всякого стремящегося к совершенству или о потере спасения вследствие бездействия создают напряжение с теми местами самого сборника, где спасение справедливо описывается как дар благодати, принимаемый верой. Стремление к святости является необходимым плодом живой веры, но не может становиться самостоятельным основанием уверенности в спасении. Без ясного различения оправдания и освящения читатель может воспринять духовный рост как условие, дополняющее совершенное дело Христа. Подобным образом рассуждения о сораспятии иногда приближаются к представлению, будто освобождение от ветхого человека должно переживаться как почти окончательное устранение греховной природы, тогда как новозаветное учение одновременно говорит и о решающем переломе во Христе, и о продолжающейся борьбе верующего с грехом.

Определенной корректировки требует антропологический язык автора. Его утверждение, что ветхий человек является представительством диавола в христианине, выражает реальность противления плоти Богу, но может стереть различие между человеческой греховностью и личным демоническим действием. Библейская антропология не позволяет отождествить поврежденную человеческую природу с сатаной: человек остается творением Божиим, носителем образа Божия и нравственно ответственным субъектом даже в состоянии падения. Столь же рискованны формулы, в которых естественное добро объявляется хуже явного зла. Автор хочет показать опасность самоправедности, и это намерение понятно, однако добро, совершаемое невозрожденным человеком, не становится по этой причине тождественным злу. Оно не оправдывает перед Богом и может служить тщеславию, но сохраняет относительную общественную и нравственную ценность. В одном из изречений единство со Христом описывается языком вхождения человека в состав Триединого Бога. Вероятно, автор стремится выразить глубину общения верующего с Богом, однако такая формулировка богословски неосторожна. Христианское учение об обожении, пребывании во Христе и причастности Божественной природе не означает включения человеческой личности в сущность Троицы.

Нуждается в оговорке и отношение автора к богословскому образованию. Его предпочтение живого откровения мертвой учености справедливо в той мере, в какой образование действительно может стать поводом для гордости или подменить послушание Богу. Но противопоставление Божьего просвещения и богословской школы слишком резко. История Церкви показывает, что серьезное образование способно быть формой служения истине, средством защиты общины от ересей и школой ответственного толкования Писания. Проблема заключается не в знании, а в знании, отделенном от любви, святости и церковной ответственности. В самой книге можно увидеть последствия недостаточно строгой экзегезы. Библейские ссылки часто подобраны ассоциативно; иногда текст Писания подтверждает общий духовный мотив, но не конкретное утверждение автора. Некоторые доктринально значимые мысли опираются на стихи, исторический и литературный контекст которых не рассматривается. Поэтому сборник не следует использовать как самостоятельное пособие по догматике или герменевтике.

Самой серьезной пастырской проблемой являются высказывания о женщинах и семейной жизни. Наряду с правильными призывами к родительскому примеру и служению семье автор предлагает ряд широких отрицательных характеристик жен, женской дружбы, мышления и поведения. Женщина описывается как существо, которое сильнее чувствует, но слабее мыслит, склонно к манипуляции, контролю, неблагодарности и разрушению руководства мужа. Подобные обобщения нельзя считать достаточным выражением библейского учения о мужчине и женщине. Писание говорит о различии и взаимной ответственности супругов, но одновременно утверждает достоинство женщины как носительницы образа Божия, ее духовную одаренность, мудрость, верность и деятельное участие в Божьем деле. Книга почти не анализирует мужскую власть как возможный источник насилия, эгоизма или духовного подавления, хотя в других разделах автор хорошо понимает опасность самовозвышения служителя. В результате семейная критика оказывается несимметричной и может укреплять предубеждения вместо того, чтобы вести к покаянию обоих супругов. Эти места требуют не только исторического объяснения, но и ясного богословского несогласия.

К редакционным слабостям относятся повторения, тематические смещения, неодинаковое качество изречений, грамматические и пунктуационные шероховатости, а также ошибки в нумерации разделов. Особенно рыхлым является раздел «Прочие», где богословские наблюдения соседствуют с каламбурами и бытовыми сентенциями. Некоторые рифмованные формулы звучат живо, другие приближаются к назидательной поговорке и снижают серьезность окружающего материала. Воинственная лексика, постоянные упоминания борьбы, ада, сатаны, поражения и духовной смерти отражают подлинное чувство нравственной серьезности, но при непрерывном чтении создают ощущение напряженности, в котором радость, красота творения, церковное утешение и покой благодати оказываются менее разработанными. Автор говорит о любви и радости, однако доминирующей эмоциональной тональностью остается обличение. Для определенного читателя это может стать стимулом к пробуждению, для другого — усилить тревожность и перфекционизм. Поэтому пастырское использование книги должно сопровождаться вестью не только о необходимости умереть для себя, но и о Божьем отцовстве, принятии, терпении и верности Завета.

Несмотря на эти недостатки, «Христианские изречения» заслуживают внимательного чтения как искренний, духовно напряженный и во многих местах проницательный памятник евангельской назидательной литературы. Авраменко не претендует на создание законченной богословской системы. Его задача скромнее и одновременно практичнее: остановить читателя, нарушить его самодовольство, заставить проверить мотивы, увидеть опасность религиозной формы без жизни и вновь поставить Христа в центр. Книга наиболее убедительна там, где говорит о кресте, смирении, ответственности проповедника, самообольщении и необходимости соответствия исповедания повседневной жизни. Она менее надежна там, где краткий афоризм пытается заменить догматическое различение, экзегетическую работу или взвешенное пастырское суждение. Поэтому зрелое отношение к этому труду не требует ни безоговорочного восхищения, ни пренебрежительного отказа. Его следует читать так, как сам автор советует относиться ко всякому духовному слову: вдумчиво, проверяя, применяя прежде всего к себе и сохраняя в центре не человеческую формулу, а живого Христа, Которого эта книга, при всех своих неровностях, стремится прославить.