Книга Г. Н. Авраменко «У креста», изданная в Москве издательством «Протестант» в 1991 году тиражом пятьдесят тысяч экземпляров, представляет собой не богословский трактат в привычном академическом смысле, а собрание сорока четырех христианских стихотворений, объединенных устойчивым христологическим, сотериологическим и эсхатологическим центром. Само издательское определение книги как размышления «о Боге, о вечности, о судьбе и смысле жизни человека» достаточно точно обозначает широту ее замысла, однако не передает той внутренней напряженности, которая возникает из соединения личной молитвы, памяти о гонениях, евангелизационного призыва, нравственного наставления и ожидания близкого пришествия Христа. Сборник появился в исторически переломный момент, когда разрушалась советская идеологическая система, десятилетиями вытеснявшая религиозную веру из публичного пространства, а христианские общины впервые за долгий период получили возможность обращаться к широкой аудитории открыто и печатным словом. Поэтому книгу следует читать одновременно как памятник позднесоветского протестантского благочестия, как свидетельство религиозного пробуждения рубежа эпох и как попытку осмыслить пережитую национальную катастрофу в свете Голгофы и воскресения. Даже оформление сборника участвует в этой богословской программе: на синей обложке вертикальный поток света пронзает космическое пространство, напоминая одновременно крест, лестницу и восходящий путь, а черно-белые иллюстрации внутри книги вновь и вновь соединяют крест с глазом, звездой, разломанной землей, человеческими фигурами, терновником, венцом и раскрывающимся небом. Крест у Авраменко не является одной темой среди других; он становится графическим и смысловым принципом, через который рассматриваются история, природа, старость, смерть, семейная утрата, сомнение, молитва и грядущее Царство.
Главная проблема книги может быть сформулирована как вопрос о том, каким образом человек, прошедший через опыт насилия, идеологического обмана, нравственной растерянности и личной смертности, способен обрести целостное понимание своей жизни. Автор отвечает последовательно и без колебаний: такое понимание возможно только «у креста», то есть в соотнесении человеческой судьбы с воплощением, страданиями, искупительной смертью, воскресением и будущим возвращением Иисуса Христа. Метод аргументации у Авраменко не столько аналитический, сколько исповедально-поэтический. Он не выстраивает систему понятий и не вступает в развернутую дискуссию с философскими или богословскими оппонентами, но обращается к библейским образам, личному переживанию, нравственным аналогиям, природным символам и риторическим вопросам. Читатель должен не только согласиться с тезисом, но и эмоционально пережить его: увидеть колючую проволоку лагеря, прикоснуться к ранам Распятого, услышать шелест осенних листьев, ощутить пустоту дома после смерти жены, испугаться паутины духовного обмана и вместе с Марией подойти к пустой гробнице. Поэтому Авраменко выступает одновременно как поэт, проповедник, свидетель и наставник. Его стихотворения близки к жанру духовной песни или рифмованной проповеди: в них нередко эстетическая автономия текста сознательно приносится в жертву ясности вероучительного призыва.
Начальные стихотворения задают историко-эсхатологическую рамку всему сборнику. В «Настало время восхищенья» пробуждение России связывается с пробуждением Церкви и приближением Мессии. Многолетняя привычка «отступать», «кривить душой» и духовно спать противопоставлена призыву к открытой христианской борьбе. Речь идет не о политической программе, а о духовной мобилизации народа, который должен отвергнуть неверие и увидеть в переменах времени знак Божьего действия. Однако характерный для 1991 года религиозный энтузиазм выражается здесь чрезвычайно конкретно: автор допускает, что до явления Божьей славы остается, «может, только год». Эта строка важна не как точный прогноз, а как свидетельство апокалиптической атмосферы эпохи, в которой внезапный крах прежнего порядка воспринимался как возможное преддверие последнего исторического события. В «Тернистом пути» национальная история изображается как распятие: духовный террор, ссылки на Север, тундра и расстрелы уподобляются страстям Христовым. Наиболее сильная формула этого стихотворения — «Необъяснимо — из расстрелов / Родилось воинство Христово...» — передает парадокс мученичества: насилие, предназначенное уничтожить веру, становится почвой ее возрождения. Вместе с тем эта мысль не превращает страдание в предмет романтизации; страна названа больной, разбитой, политой слезами и кровью и потому нуждающейся не в самопрославлении, а в помиловании.
Стихотворение «Россия» продолжает тот же мотив, но переводит его из исторической памяти в прямой евангелизационный призыв. Автор обращается к стране как к единой нравственной личности, перед которой стоит Мессия и которая должна принять Божью любовь. Пролитая кровь верующих здесь не дает России автоматического права на особое положение перед Богом; напротив, память о гонимых усиливает ответственность народа за покаяние. При этом образ «великой державы» и ожидание ее духовного преображения обнаруживают характерную для сборника напряженность между универсализмом Евангелия и национально-религиозным пафосом. Христос умер за всех, но в первых стихотворениях особое внимание сосредоточено на судьбе России, словно историческое воскресение страны должно стать видимым подтверждением воскресения Христова.
«В лагере смерти» резко меняет масштаб повествования. Вместо торжественных обращений к народу появляется детская память: болото, постель из пихтовых веток, клеенка, положенная матерью, голод и замерзающая девочка с синими глазами. Поэтическое «я» говорит о событии как очевидец, хотя сам сборник не предоставляет биографических пояснений, позволяющих документально установить обстоятельства этого лагерного эпизода. Именно поэтому стихотворение следует принимать прежде всего как лирическое свидетельство, а не как развернутую историческую хронику. Его богословская сила заключается в предельно сдержанном финале: «Нас утешало только небо». Небо здесь не отвлеченная компенсация за земную беду, а последний горизонт смысла там, где все земные средства сохранения жизни отняты. Эта строка предваряет многие последующие тексты, в которых устремленность к небесному отечеству рождается не из презрения к жизни, а из опыта ее радикальной незащищенности.
В «Я странник и пришелец...» автор переводит историческую бездомность в библейскую антропологию странничества. Земля названа стонущей, человеческое существование — движением к неизбежной смерти, а вера — стуком в дверь, за которой слышится призыв войти. Следующая «Осень» развивает ту же мысль посредством природного цикла. Увядание листвы и окончание жатвы становятся образом суда и вечного воздаяния: «Что сеем мы в жизни беспечной — / За гробом с избытком пожнем». Природа у Авраменко почти никогда не описывается ради самой красоты; она читается как нравственно-богословский текст. В «На лоне природы» ивы, вода, камыш, чайка, весеннее цветение и журавлиный перелет создают редкий для сборника момент спокойного созерцания. Но и здесь пейзаж завершается эсхатологическим выводом: движение жизни стремится к покою, который принесет грядущий Спаситель. Земная красота признается подлинной, однако понимается как предвкушение еще не наступившего совершенства.
«Без Христа» является одной из наиболее ясных исповедальных формул сборника. Мир без Сына Божьего уподобляется пустыне и темнице, человек — слепому сироте, увядающему цветку и бескрылой птице. Христология здесь не ограничивается учением о внешнем спасении от наказания: Христос воспринимается как жизненная среда души, без которой она теряет способность видеть, дышать и двигаться. В «Под бременем креста» этот высокий христологический тезис соединяется с переживанием собственной слабости. Христианский путь не изображается как непрерывная победа; лирический герой устает, падает, идет во тьме и просит Бога не просто показать дорогу, но донести его до неба. Крест ученика соотносится с пронзенной рукой Христа, а благодать понимается как дар, который нужно принять верой. Благодаря этому стихотворение избегает чистого морализма: возможность продолжать путь выводится не из силы характера, а из верности Спасителя.
«На кладбище» предлагает прямое размышление о бессмертии души, загробной реальности, вечном пире праведных и страхе неверующих. В художественном отношении текст достаточно жесток и схематичен: те, кто кричал «Бога нет», после смерти оказываются во тьме, когда для покаяния уже поздно. Однако внутри логики сборника эта резкость объяснима полемикой с советским материализмом. Автор отвечает на идеологию, отрицавшую духовный мир, максимально противоположным утверждением: материальность не исчерпывает человека, а смерть не завершает нравственную историю личности. «Господь! Тебе принадлежу я» смягчает судебный тон предшествующего стихотворения и возвращает читателя к молитвенной исповеди. Земная жизнь названа хижиной, путь — борьбой, а принадлежность Христу — основанием надежды. Важнейшей темой становится сила крови Христа, в которой верующий ищет победу над грехом и защиту от зла.
«Под Вифлеемскою звездой» открывает воплощенческий цикл. История волхвов изображается как путь из дремоты к обновленному разуму. Звезда не только ведет мудрецов к географическому Вифлеему, но и символизирует просвещение человека, жившего «под сению нужды». Автор подчеркивает ожидание, труд, преодоление препятствий и Божье водительство. Младенец назван Спасителем Вселенной, а исходящий от Него покой свидетельствует о соединении величия и смирения. Внутренняя иллюстрация перед этим текстом — звезда над фигурами всадников, расположенная на вертикали креста, — визуально утверждает, что Вифлеем уже содержит в себе Голгофу: явившийся Царь есть будущая Жертва. Завершение стихотворения превращается в прямое приглашение прийти ко Христу, поэтому евангельское повествование не остается событием прошлого, а требует современного ответа.
«Везде есть причина, где есть результат!» представляет популярную форму естественного богословия. Звезды, Земля, море, дерево, плод, жатва и картина рассматриваются как следствия, указывающие на первопричину — вечного Бога. Аргумент предельно прост и приспособлен скорее к устной проповеди, чем к философскому спору. Его функция в книге заключается в том, чтобы восстановить у читателя доверие к разумности мира после десятилетий атеистического воспитания. Следующие «Голгофские раны» переводят внимание от творения к искуплению. Терновник, гвозди, копье и кровь описываются почти натуралистически, но телесное страдание не замыкается в ужасе: раны Спасителя несут исцеление, а смерть становится источником жизни. Это одно из центральных сотериологических утверждений Авраменко: Божья сила проявляется не вопреки ранам, а через них.
«Дай сил мне в скорбях не роптать!» обращается к проблеме молчания Бога. Лирический герой не скрывает унынья, нетерпения и угрозы отчаяния. Ответ не приходит в виде объяснения каждой причины страдания; вместо этого герой вспоминает Иова, крест Христа и ищет опору в Писании. Формула «Как золото Ты Своих плавишь, / Чтоб Образ Твой дивный придать» выражает педагогическую теодицею автора: скорбь допускается Богом как очищение и уподобление Христу. Достоинство текста состоит в том, что этот вывод произносится после жалобы, а не вместо нее. В «Духе сомнения» сомнение персонифицируется как демоническая атака на корни веры. С одной стороны, такая интерпретация чрезмерно сужает сложную интеллектуальную и духовную проблему. С другой стороны, автор неожиданно призывает не подавлять вопросы, а высказывать их открыто, приводя Фому как положительный пример человека, которому Христос дал доказательства. Внутри стихотворения возникает плодотворное противоречие: сомнение опасно, но честное признание сомнения может стать путем к укреплению веры.
«Привязанность» является самым спорным пастырским текстом сборника. Чрезмерная любовь женщины к собаке истолковывается как идолопоклонство, вследствие которого Бог отступил от нее, а вместе с животным в жизнь вошел сатана. Автор справедливо напоминает о недопустимости обесценивания человеческих отношений и о различии между любовью к человеку и привязанностью к животному, однако делает это в обвинительном тоне, почти не оставляющем места психологическому пониманию одиночества, утраты или эмоциональной зависимости. Заключение о том, что «собака нам друг, но не пара», само по себе выражает простую и здравую иерархию привязанностей, но предшествующие угрозы суда и лишения вечного дара пастырски несоразмерны описанной ситуации. Этот пример показывает пределы дидактического метода Авраменко: стремление дать ясную нравственную оценку иногда вытесняет сострадание и сложность человеческой души.
В «Птичкином гнездышке» автор возвращается к более органичному символизму. Покинутое гнездо становится образом земной жизни, детства и временного жилища души. Птенец должен преодолеть слабость, расправить крылья и покинуть место первоначального покоя, а вопрос о направлении полета превращается в вопрос о вечной судьбе. Два пути — узкий и широкий — непосредственно отсылают к Нагорной проповеди. «В плену недовольства» исследует другую форму духовной несвободы: человек не хочет ни умереть молодым, ни жить стариком, не принимает дождя, жары, холода, болезней и унижений. Противоядие найдено в благодарности и смирении. Поэтическая антитеза между поющим благодарным сердцем и сердцем, тлеющим во мгле, удачно выражает мысль о том, что духовное состояние определяется не только внешними обстоятельствами, но и способом их принятия.
«Хорошо, что я старею!» является сознательным вызовом страху физического угасания. Старость рассматривается как приближение к Отцу, разрушение земного храма — как освобождение для небесной жизни. В этом тексте особенно ясно проявляется антропологический дуализм автора: тело называется прахом, тогда как дух обновляется Богом. Радость перед лицом смерти обладает несомненной свидетельской силой, но богословски ей недостает более полного учения о воскресении тела, которое не просто оставляет телесность позади, а обещает ее преображение. «Расправь свои крылья» продолжает образ полета, превращая его в призыв к деятельной вере. Победа достигается отказом от страха и преодолением сатанинских сетей, а последний взмах означает переход в небесную сферу. Здесь заметен характерный для сборника ритм: описание слабости почти неизменно завершается утверждением возможности победы.
«Рождество» кратко соединяет пастухов, ангельские хоры, волхвов и грешника, призванного радоваться полученному спасению. Рождественская пещера становится местом, куда человек должен принести «ладан сердца» и верой принять дар бессмертия. «Голос веры» строится на серии гиперболических допущений: даже если космический дом рухнет в бездну, дьявол поглотит верующего или человеческий дух словно растворится, Бог все равно сохранит и восстановит принадлежащего Ему. Эти образы не претендуют на догматическую точность; они передают эмоциональную абсолютность доверия. Вера для Авраменко — не вероятность благополучного исхода, а убежденность, что невозможное для человека не ограничивает Творца.
«Небеса мои» дает наиболее концентрированное выражение небесной устремленности книги. Небо названо долгожданным, драгоценным и вечносущим; там верующий постигнет смысл спасения и будет прославлять крестную благодать. Однако уже здесь земная и небесная жизнь не полностью разорваны: Дух Святой обновляет человека среди земной горечи, поэтому вечность начинается в настоящем общении с Богом. «Не забудь помолиться» переводит внимание к дисциплине повседневного благочестия. Отдых, пища, работа, разговоры, романы, газеты, транспорт и телевизор отнимают время молитвы. Автор не осуждает деятельность как таковую; проблема возникает, когда верующий регулярно оставляет себя без духовного общения, а затем надеется выдержать борьбу с искушением. Особенно характерен образ «суетной тюрьмы», из которой освобождает Христос в молитве.
«Перед пришествием Христа» усиливает критику массовой культуры. Телевизор предстает как инструмент пассивности и возможного демонического обольщения ложными чудесами. Для читателя XXI века эта оценка может показаться чрезмерной, однако она отражает столкновение общинной протестантской культуры с внезапным расширением медиапространства. Автор воспринимает техническое средство не нейтрально, а эсхатологически: оно способно отвлечь человека от молитвы, вечности и славы Божьей именно в момент, когда пришествие близко. Эта тревога обнаруживает важную черту сборника: Авраменко постоянно рассматривает повседневные привычки sub specie aeternitatis, под знаком вечности. Самые обычные занятия получают значение в зависимости от того, приближают ли они человека к Христу или делают его духовно невнимательным.
«Сними вины тяжелый груз» является молитвой покаяния, в которой соединены образы Вараввы, блудного сына, небесного хлеба и Церкви. Грех понимается не абстрактно, а как тяжесть, требующая омовения кровью Христа. Здесь особенно заметна личностная теплота автора: Христос не только Судья и Искупитель, но Возлюбленный, принимающий, насыщающий и обнимающий кающегося. «Обида» и «Прости» образуют небольшой пастырско-этический диптих. Обида названа болезнью, вором, корнем ссор и матерью скрытого страдания; исцеление начинается с открытого признания боли и покаяния. В следующем стихотворении слово «прости» становится практическим выражением Евангелия. Человек должен прежде обличить себя, а не искать недостатки в другом. Эти тексты могут принести конкретную пользу церковным общинам и семьям, поскольку переводят учение о Божьем прощении в область речи, конфликтов и повседневных отношений.
«Небеса влекут» возвращает небесную тему, но связывает ее непосредственно с пронзенным сердцем Христа. Путь к бессмертию проложен через Его рану, а небесное блаженство является не бегством в неопределенную духовную сферу, а вечным соединением со Христом. «Паук» развивает нравственную аллегорию: невидимая паутина уподобляется духовным ловушкам, муха — самоуверенному человеку, паук — древнему противнику. Сила стихотворения заключается в предупреждении опытным и образованным верующим: знание и способность наставлять других не устраняют опасности гордости. «Нас в небе ждет покой» утверждает присутствие Христа в пустыне, на льдине, в темнице и больнице. Небесная надежда здесь не отменяет земного страдания, а делает его местом встречи с Сыном Божьим. Даже предельная изоляция не означает богооставленности.
«Неужели небо не прекрасно?» строится на парадоксе воплощения. Почему Тот, Кто обладал небесной славой, предпочел унижение, пытки и крест? Ответом становится любовь к погибшему человеку. Автор подчеркивает нисхождение Бога, тяжесть мирового греха и оправдывающую благодать. В «Меня Ты вовек не отринешь» эта объективная история спасения переходит в личную уверенность. Христос ищет заблудших, принимает на Себя человеческий грех и соединяет верующего с Собой как ветвь с лозой. Важно, что уверенность основана не на безупречности человека, а на совершенной любви Создателя. Стихотворение тем самым уравновешивает некоторые более угрожающие тексты сборника и показывает, что центральным переживанием автора является не страх отвержения, а благодарность за найденность.
«Поминайте наставников ваших» представляет значительный интерес как памятник общинной памяти. В нем названы деревня Добротин, брат Марк Пузенков, сестра Надя, Добасна, Шапира, Илья, Филипп, Никифор, Улита и другие верующие. Их святость выражается не в чудесах или церковных званиях, а в простоте, сокрушении, самоотверженности, благовестии и служении любовью даже в заключении. Это один из тех текстов, где сборник становится источником для истории неофициальной протестантской культуры: вера передается через дороги, дома, семейные собрания, память о наставниках и подражание их жертвенному труду. «Первый день без жены» переносит тему памяти в глубоко личную область. Поэт замечает отсутствие шагов, движений, косынки, советов, молитвы у стула и света карих глаз. Это, вероятно, наиболее лирически убедительное стихотворение книги, потому что автор почти не морализирует, позволяя деталям утраты говорить самим. Надежда на встречу в небе не уничтожает боли первого дня, а дает ей направление.
«Воскрес Христос!» последовательно пересказывает пасхальное утро: тревогу женщин о камне, ангельскую весть, бег Марии, приход Петра и Иоанна и личную встречу Марии с Воскресшим. Автор подчеркивает проверяемость пустой гробницы призывом: «Идите к гробу и проверьте». В рамках поэтической апологетики воскресение представлено как событие, преодолевающее сомнение не отвлеченной идеей, а отсутствием тела и явлением живого Христа. «Суета» вновь обращается к бытовой сфере, изображая почти гротескную фигуру женщины, одержимой покупками, долгами и бесконечной спешкой. В отличие от библейской Марии у гроба, которая ищет Христа, героиня «Суеты» ищет вещи и постепенно сама становится жертвой пустоты. Покой возможен только там, где царем признан Бог.
Финальный цикл наиболее непосредственно раскрывает богословие креста. В «Почему Ты молчишь?» распятый Христос сначала рассматривается глазами человека, предполагающего, что всякий казненный должен быть преступником. Затем звучит ответ Самого Христа: Он оставил славу Отца, потому что Бог возложил на Него грехи мира. Лирический герой узнает себя не среди нейтральных наблюдателей, а рядом с разбойником, нуждающимся в милости. «Взгляни на Крест!» формулирует заместительное понимание искупления особенно резко: Отец отрешается от Возлюбленного, направляет на Сына гнев, а смерть Христа дает жизнь осужденным. Завершается текст прямым призывом: «Взгляни на Крест! Приди сегодня / И верой к Жертве прикоснись». Для Авраменко созерцание Голгофы не может оставаться эстетическим или историческим; оно требует доверия и вступления в новую жизнь.
«За всех отвечать суждено Одному» разворачивает судебную драму невиновного Христа. Поэт перечисляет Его благодеяния и спрашивает, за что Он осужден, но человеческий суд не способен дать ответ. Истинная причина обнаруживается в спасении грешников. Формула «Коль Он арестован, я — освобожден, / Он умер, я — жив!» наиболее емко выражает принцип заместительства, лежащий в основе всего сборника. Христос принимает тюрьму, смерть, гвозди и копье, а человеку дарует Себя и небо. Далее «Господь грядет!» соединяет искупление с парусией: возвращающийся Царь окружен ангелами, Церковь предстает мудрой Невестой, а спасенные ожидают небесных чертогов и венцов. «Памяти Симона Кананита» связывает апостольское прошлое с современной миссией: мученик становится образцом для нового поколения благовестников, поскольку и в XX веке нива нуждается в тружениках. Завершающее «Ныне Христос воскрес!» собирает основные мотивы книги — отваленный камень, бегущую охрану, смятение Пилата, радость Марии, освобождение пленников, преодоление сомнения Фомы и надежду всеобщего воскресения верующих. Строка «Христос воскрес, и мы воскреснем» служит окончательным ответом лагерю, кладбищу, старости, вдовству и страху смерти. Последнее слово сборника принадлежит не распятию как поражению, а вечной жизни с Воскресшим.
Главное достоинство книги заключается в ее внутренней цельности. Хотя сборник включает исторические, пейзажные, семейные, нравоучительные, рождественские, пасхальные и эсхатологические тексты, все они возвращаются к единому центру. Крест объясняет страдание, разоблачает грех, открывает любовь Бога, освобождает от вины, учит прощению, дает мужество перед смертью и становится основанием воскресения. Эта целостность особенно ценна для пастырского чтения: Авраменко показывает, что христианское учение не ограничивается церковной кафедрой, а касается привязанностей, обид, телевизора, долгов, старения, болезни, скорби и памяти о близких. Другой сильной стороной является свидетельская подлинность. Там, где автор говорит о гонениях, лагерной беде, заключенных наставниках или умершей жене, его поэзия приобретает вес пережитого слова. Даже технически несовершенная строка может воздействовать сильнее гладкой литературной конструкции, потому что за ней чувствуется судьба человека и общины.
Высокой оценки заслуживает и библейская насыщенность сборника. В нем присутствуют образы странника и пришельца, жатвы, узкого пути, Иова, Фомы, Ахана, Вараввы, блудного сына, лозы и ветвей, волхвов, пастухов, Ионы, Седраха, Марии Магдалины, Петра и Иоанна, мудрой Невесты и Симона Кананита. Автор редко дает ссылки, но предполагает знакомство читателя с Писанием и строит стихи как продолжение библейской речи. В результате книга может выполнять катехизическую функцию: она вводит базовые темы творения, греха, воплощения, искупления, оправдания, освящения, молитвы, Церкви, смерти, воскресения и второго пришествия в легко запоминающуюся поэтическую форму. Положительно следует оценить и миссионерскую ясность. Авраменко не позволяет читателю оставаться внешним наблюдателем: почти каждое евангельское событие становится обращением к современному человеку.
Литературное качество сборника при этом неравномерно. Наиболее удачны тексты, в которых конкретный образ предшествует нравственному выводу: лагерь, покинутое гнездо, осенний амбар, паутина, пустой дом после смерти жены, Мария у гроба. Слабее выглядят стихотворения, где заранее готовая мораль просто распределяется по рифмованным строкам. Рифмы иногда предсказуемы, синтаксис искусственно перестраивается ради размера, а эмоциональная интенсивность поддерживается частыми восклицаниями, повторами и заглавными определениями. Однако оценивать эту поэзию исключительно по критериям автономной лирики было бы несправедливо. Она возникла в среде, где стих служил проповеди, общинному чтению, запоминанию и, вероятно, песенному исполнению. Ее литературная простота является не только недостатком, но и условием доступности.
Более существенные вопросы возникают на уровне богословских акцентов. Эсхатологическая уверенность временами переходит в рискованную хронологическую конкретизацию, как в предположении, что до явления Бога остается лишь год. История показала несостоятельность буквального прочтения такого ожидания, поэтому современному читателю важно отличать библейскую бодрственность от попытки вычислить близость конца по политическим переменам. Национальный пафос первых стихотворений также требует осторожности. Отождествление пробуждения Церкви с «преображением России» способно создать впечатление, будто судьба Царства Божьего особым образом совпадает с судьбой одной страны. Сам автор в других текстах исправляет этот возможный перекос, утверждая всемирность спасения, но напряжение между евангельским универсализмом и религиозным патриотизмом остается.
Апологетика книги убедительна как личное свидетельство, но ограничена как рациональная аргументация. Утверждение, что всякий результат предполагает причину, способно стать началом разговора о Творце, однако не отвечает на вопросы о природе первопричины, существовании зла или возможности иных метафизических объяснений. Подобным образом сомнение слишком быстро связывается с демоническим воздействием, а неверие в стихотворении о кладбище изображается почти исключительно как нравственное поражение. Для читателя, ищущего интеллектуально развернутого ответа атеизму, этого будет недостаточно. Вместе с тем призыв открыто говорить о сомнениях показывает, что автор не полностью закрывает пространство диалога; его пастырская интуиция здесь глубже некоторых собственных формулировок.
Сотериология сборника сосредоточена на заместительной жертве и гневе, направленном Отцом на Сына. Такая модель имеет прочные библейские основания, но нуждается в более ясном тринитарном выражении, чтобы крест не воспринимался как наказание невольной третьей стороны разгневанным Богом. В ряде стихотворений добровольность Христа названа достаточно ясно: Он оставляет небесную славу, идет искать погибших и отдает Себя. Тем не менее фразы о том, что Бог «отрешился» от Христа и направил на Него гнев, без дополнительного пояснения могут затенить единство воли Отца и Сына и богатство других новозаветных образов искупления — победы над силами зла, примирения, нового исхода, исцеления и участия во Христовой смерти и воскресении. Примечательно, что сам сборник фактически содержит многие из этих мотивов, но не сводит их в осознанно многомерное учение.
Требует уточнения и отношение к телесности. Автор справедливо утешает стареющего и умирающего человека надеждой на небесную жизнь, однако иногда говорит о теле почти исключительно как о прахе и хижине, которую желательно оставить. Христианская надежда полнее платонического освобождения души: она включает воскресение и преображение тела, обновление творения и окончательную победу Бога над смертью. Завершающие пасхальные стихотворения позволяют прочесть ранние высказывания в более ортодоксальном ключе, поскольку там прямо утверждается будущее воскресение верующих. Тем не менее современному пастырю следовало бы дополнять чтение Авраменко более развернутой библейской антропологией, чтобы небесная устремленность не превращалась в обесценивание земного служения, физической жизни и сотворенного мира.
Наибольшую пользу книга способна принести читателям, для которых поэтическая исповедь действует сильнее отвлеченной лекции. Пастыри и церковные наставники найдут в ней материал для бесед о страдании, молитве, обиде, прощении, старении, смерти и надежде воскресения, хотя некоторые резкие суждения потребуют критического комментария. Студентам богословия сборник полезен как источник для изучения русскоязычного евангельского благочестия конца советской эпохи, его христоцентризма, мученической памяти, миссионерского пафоса и эсхатологических ожиданий. Историки протестантизма обнаружат в стихотворении о наставниках имена и детали общинной жизни, которые могут стать отправной точкой для архивного исследования. Пожилым верующим и людям, переживающим утрату, особенно близки могут оказаться «Хорошо, что я старею!», «Первый день без жены», «Небеса влекут» и пасхальный финал. Мирянам, ищущим простого и цельного изложения евангельской надежды, книга предлагает доступный язык, хотя тем, кто ожидает сложной философской апологетики или высокой модернистской поэзии, она покажется прямолинейной.
В окончательной оценке «У креста» следует назвать не безупречным богословским сочинением и не равномерно совершенным поэтическим сборником, а значительным документом веры, пережившей эпоху преследования и вступившей в пространство публичного свидетельства. Его слабости связаны преимущественно с той же решительностью, которая составляет его силу: автор стремится немедленно назвать добро и зло, веру и неверие, спасение и погибель, не всегда оставляя место тайне, психологической сложности и богословской многогранности. Но центр книги остается устойчивым и духовно плодотворным. Авраменко ведет читателя от расстрелов и лагерной колючей проволоки к Вифлеему, от личной немощи к Голгофе, от могилы жены к пустой гробнице, от страха перед будущим к возвращению Царя. Крест в этом движении оказывается не культом страдания, а местом, где страдание изменяет значение; не знаком окончательного поражения, а источником прощения; не концом жизни, а дверью воскресения. Именно поэтому сборник завершается не тревогой 1991 года и не скорбью о прошлом, а пасхальной уверенностью, что плита неверия не сможет навсегда придавить мир и что открытые Христом двери ведут к вечной жизни с Ним. В этом исповедании заключается наиболее глубокая и непреходящая ценность книги Г. Н. Авраменко.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!