Авраменко - Слово Божие в схематическом изображении

Книга Г. Н. Авраменко «Слово Божие в схематическом изображении» представляет собой весьма необычный для современной богословской литературы жанр. Это не последовательный трактат, не комментарий к отдельной библейской книге и не систематическое богословие в классическом понимании, а собрание ста тридцати пронумерованных схем, некоторые из которых занимают по две страницы и имеют дополнительную нумерацию. На титульном листе автор назван именно автором схем; редактором указан А. А. Соловьев, корректором И. Ю. Паньков, техническим исполнителем А. В. Кирдановский, а местом подготовки обозначена среда евангельских христиан-баптистов Майкопа. Дата первоначального создания труда в представленном издании не указана, поэтому было бы неправомерно связывать его с определенным годом или конкретной церковно-исторической ситуацией. Однако по внутренним признакам книга принадлежит русскоязычной евангельской традиции наглядного библейского наставления, в которой схемы, таблицы, цепочки текстов и проповеднические тезисы служат средствами катехизации, духовного попечения и подготовки церковных бесед. Перед нами своеобразный богословский атлас: каждая страница стремится не столько доказать одну академическую гипотезу, сколько дать читателю целостный зрительный образ определенной истины, связать ее с множеством мест Писания и немедленно обратить к совести верующего.

Главная проблема, которую пытается разрешить Авраменко, заключается в разрыве между формальной принадлежностью к христианству и действительным участием в жизни Христа. Автор явно обеспокоен тем, что человек может быть обращенным, крещеным, церковным служителем, проповедником или даже пресвитером, но оставаться духовно младенческим, плотским, пассивным и внутренне не преображенным. Поэтому книга вновь и вновь спрашивает не только о том, спасен ли человек, но и о том, пребывает ли он во Христе, возрастает ли в познании Христа, умерщвляет ли дела плоти, достигает ли духовной зрелости и становится ли жизнь Иисуса видимой в нем. Основной богословский вызов здесь состоит в необходимости соединить дар спасения с ответственностью спасенного, оправдание с освящением, объективное дело Голгофы с субъективным сораспятием, рождение свыше с последующим ростом, любовь Бога к человеку с ответной любовью человека к Богу. Автор восстает против редуцированного благовестия, при котором вечная жизнь понимается преимущественно как избавление от ада, а Христос оказывается средством получения благ, но не высшей целью человеческого существования. Его ключевая формула, помещенная в схеме о правильных отношениях с Богом, звучит чрезвычайно выразительно: «Личность сориентирована на личность, любовь отвечает на любовь с радостью. Они соединяются воедино». Этим утверждением фактически задается персоналистический центр всего труда: спасение есть не только изменение юридического положения грешника, но и восстановление личного общения с Богом, обращение человеческого сердца к Его лицу и вхождение в единство любви.

Метод Авраменко можно определить как визуально-катехизический и тезисно-конкордансный. Он берет богословское понятие, располагает вокруг него многочисленные библейские ссылки, а затем организует материал посредством стрелок, кругов, лестниц, крестов, концентрических фигур, противоположных полюсов и ступеней роста. Аргументация чаще строится не через подробное истолкование контекста одного отрывка, а через накопление текстов, которые должны подтверждать единую духовную закономерность. Это делает книгу родственной проповедническим конспектам и тематическим библейским справочникам, но одновременно отличает ее от академической экзегезы. Автор охотно пользуется антитезами: дух и плоть, Христос и Адам, истина и ложь, активность и бездействие, жизнь и смерть, любовь и эгоизм, пребывание и отсечение, зрелость и младенчество. За счет этого нравственный выбор предстает предельно отчетливым, хотя иногда чрезмерно бинарным. Книга не предлагает читателю нейтрального созерцания: почти каждая схема содержит вопрос, предупреждение, повеление или призыв к самоиспытанию. Даже догматические темы рассматриваются здесь не ради отвлеченного знания, а ради определения духовного состояния человека. Отсюда характерное соединение богословских терминов с прямыми обращениями: «Кому ты отдал себя?», «Кого ты распинаешь, Адама или Христа?», «На каком уровне ты живешь?», «Имеешь ли ты в Боге мир, тишину и покой?».

Первые схемы закладывают антропологический, христологический и сотериологический фундамент книги. В первой схеме история человечества изображена как переход от безгрешного Адама через грехопадение и ад к новому человеку во Христе; крест становится единственным путем выхода из пространства греха и смерти. Вторая схема показывает возрастающее познание личности Христа: от Младенца и Отрока через Учителя, Агнца и Жертву к Царю царей, Господу господствующих и Богу. Графическое увеличение имени Христа выражает мысль, что духовное развитие измеряется не накоплением отвлеченной информации, а возрастанием величия Христа в сознании верующего. Третья схема разграничивает Царство Божие и Царство Небесное: первое автор связывает с настоящим царствованием Христа внутри возрожденного человека, второе — с небесной целью после завершения земного пути. Он полемизирует с христианством, заинтересованным только в будущей вечной жизни, но пренебрегающим жизнью с избытком уже теперь. Это различение передает важную пастырскую интуицию: будущая надежда не должна служить заменой нынешнему преображению. Вместе с тем терминология схемы оказывается не вполне устойчивой, поскольку в одном из тезисов вход в Царство Божие связывается с посмертным состоянием, хотя прежде оно помещается внутрь верующего. Вероятнее всего, здесь произошло смешение понятий Царства Божия и Царства Небесного, однако отсутствие развернутого пояснения оставляет противоречие неразрешенным.

Четвертая и пятая схемы переносят внимание с вопроса о получаемом спасении на вопрос о Самом Боге. Авраменко противопоставляет отношения, движимые инстинктом самосохранения, отношениям, основанным на ответной любви. Человек может желать не погибнуть, обрести вечное блаженство и избежать наказания, но при этом нуждаться не в Боге, а лишь в Его помощи. Правильный порядок начинается с Божьей любви, открытой в послании Сына, и вызывает любовь человека всем сердцем, душой, разумением и силой. Типологическая схема Авраама, Исаака, Елиезера и Ревекки изображает Отца, Сына, Святого Духа и Церковь: инициатива брака принадлежит отцу, слуга приводит невесту, но она становится женой сына. Так автор подчеркивает особое отношение Церкви ко Христу как Его телу и невесте. Шестая схема вводит резкое различение между Святым Духом и духом-обольстителем. Критерием подлинности духовного действия выступает его христоцентризм: Святой Дух прославляет Христа, ведет к Голгофе, святости, самоумалению и сораспятию, тогда как обольщение концентрирует внимание на человеке, необычайных переживаниях и знамениях. В этом присутствует здравый евангельский принцип проверки опыта учением Христа, хотя конкретное применение принципа к харизматическим явлениям дано в полемической и недостаточно дифференцированной форме.

Седьмая схема излагает объективное благовестие о Христе, начиная с Его рождения и заканчивая воскресением, вознесением и небесным служением. Восьмая и девятая показывают борьбу Духа с плотью и три возможных направления христианского пути: рост, застой и регресс. Десятая схема рисует образ плотского служителя, обладающего знанием, авторитетом, известностью и даже внешними дарами, но не имеющего сокрушения, самоотречения, плода Духа и возраста Христова. Одиннадцатая распределяет верующих по категориям: новорожденные младенцы, душевные, плотские, духовные и совершенные. Эта иерархия становится одной из основных организационных моделей всей книги. Двенадцатая схема, посвященная повелению съесть книжку, говорит о внутреннем усвоении Слова: недостаточно держать Библию в руках, ее учение должно войти в сердце, раствориться в человеке и стать его жизнью. Тринадцатая предостерегает от зависимости от человеческого мнения, четырнадцатая изображает крест между бездной Божьих глубин и бездной мрака, пятнадцатая зовет взглянуть в глубину рва, из которого человек извлечен. Шестнадцатая представляет Христа как убежище от мира, плоти, дьявола и ада, а семнадцатая — как единственного Посредника и верный путь к Отцу.

Восемнадцатая схема посвящена несовершенству любви и вводит важный для Авраменко мотив постепенности. Любовь названа совокупностью совершенства, но автор сразу предупреждает, что сама человеческая любовь может быть незрелой, охлажденной и непостоянной. Она проходит путь от первой любви через умножающуюся любовь к любви совершенной. Тем самым совершенство понимается не как мгновенная безгрешность, а как мера полного возраста Христова, полнота и зрелость. Однако уже здесь намечается напряжение между объективным статусом христианина и его фактическим состоянием, которое впоследствии станет особенно заметным. Автор говорит о спасенных, освященных и даже сделанных совершенными верующих, но одновременно требует, чтобы они стремились к совершенству, которого еще не достигли. В лучшем истолковании это различие между положением во Христе и практическим уподоблением Христу; в менее осторожном прочтении оно может породить представление о двух классах христиан — обычных спасенных и достигших особого, высшего состояния. Сам Авраменко явно стремится избежать самодовольства: полученное по благодати не отменяет роста, а делает рост обязательным.

Схемы с девятнадцатой по двадцать седьмую переносят драму спасения внутрь человеческого сердца и разума. После рождения свыше верующий становится причастником Божьего естества, однако греховная природа Адама, по мысли автора, не исчезает автоматически. Отсюда борьба духа и плоти, необходимость обновления ума, контроля над мыслями и недоверия к автономной человеческой мудрости. Двадцатая схема изображает Христа как центр здорового учения, окруженный наставниками, благодатью и учителями, но предупреждает, что все человеческое наставничество должно сохранять ориентацию на единственного Учителя. Две страницы двадцать первой схемы различают пребывание Христа в человеке, пребывание человека во Христе и пребывание в Сыне и Отце. Автор связывает это пребывание с послушанием Слову, общением, познанием и действием Святого Духа. Двадцать вторая схема анализирует врагов Христа и врагов Его креста, включая не только открытое противление, но и проповедь христианства без сораспятия. Двадцать третья показывает, что церковная должность и духовное состояние не совпадают: священник, пророк или служитель может занимать высокое положение среди людей, но находиться низко перед Богом. Двадцать четвертая сопоставляет уровни естественного и духовного развития, двадцать пятая перечисляет признаки открывшейся в человеке жизни Христа, а двадцать шестая различает то, что распято Христом объективно, и то, что верующему надлежит практически умерщвлять. Завершает этот блок лестница спасения в двадцать седьмой схеме: покаяние, вера, рождение свыше, рост, борьба, крест, сораспятие, совоскресение, преображение и познание Отца.

Схемы двадцать восьмая — тридцать девятая раскрывают силу смерти Христа и нравственные следствия креста. Смерть Христа изображается как смерть самой смерти, почва воскресения, освобождение от греха и победа Бога. Двадцать девятая схема предлагает ступени углубления отношений со Христом: пребывание в Слове, запечатление Духом, привитие ко Христу, пребывание в Нем, соединение, укоренение, вкушение сокровенной манны и познание тайны Христа внутри человека. Тридцатая требует соединения нежности, мягкости и твердости, то есть сострадания к человеку с непреклонностью в истине. Тридцать первая обличает духовных недорослей, развитие которых остановилось; тридцать вторая подчеркивает непостижимость Сына и необходимость откровения Отца; тридцать третья различает прощение грехов и помилование преступника, связывая искупление не только со снятием вины, но и с освобождением от власти греха. Затем появляются образы сынов дня и сынов ночи, хвалы крестом, следования за Христом, самоиспытания, жизни Духом и образа мыслей праведника. Автор стремится охватить всю внутреннюю жизнь: мысли о Боге и Христе, отношении к времени, смерти, истине, ближним, труду, страданию и вечности. Святость для него не локализуется в отдельных религиозных действиях, но предполагает новое устройство сознания.

Сороковая и сорок первая схемы предлагают развернутую антропологию внешнего и внутреннего человека, духа, души и тела. Человек рассматривается как целостное существо, однако его внутреннее устройство описывается в трихотомических категориях: дух должен быть оживлен, душа очищена и обновлена, тело представлено Богу. Авраменко специально возражает против идеи распятия души, поскольку уничтожение души означало бы разрушение личности. Распятию подлежит греховная плоть и ветхий человек, но не сотворенная Богом способность мыслить, чувствовать, желать и любить. Сорок первая схема ведет от сотворения Адама через падение к созданию нового человека во Христе. Сорок вторая развивает сложное различие между обладанием вечной жизнью и присутствием пребывающей жизни Христа: спасенный человек может, по мысли автора, не жить жизнью с избытком и даже находиться в состоянии духовной смерти. Сорок третья сопоставляет исторические факты и их идейно-смысловое видение, показывая, что Божий замысел раскрывается не на поверхности событий. Сорок четвертая утверждает пропорциональность богопознания и самопознания, а сорок пятая превращает это положение в призыв определить собственный духовный возраст. Сорок шестая зовет поспешить к совершенству, сорок седьмая — взирать на лицо Отца, сорок восьмая располагает титулы и действия Христа по ступеням познания, а сорок девятая окружает крест множеством имен и служений Христа, утверждая Его полноту для Церкви.

Схемы пятидесятая — пятьдесят седьмая рассматривают различие между достигшими и недостигшими, достойными и недостойными, собирающими и расточающими. Авраменко подчеркивает, что спасение как дар не тождественно достижению полного возраста Христова. Можно быть младенцем во Христе, слабым, хронически незрелым и не исполняющим данного Богом призвания. Достоинство не понимается как основание оправдания, но как соответствие призванию, полученному по благодати. Особенно сильны страницы о бездействии, праздности и пассивности. Автор показывает, что бездействие не является нейтральным отсутствием активности: оно само активно разрушает, позволяет греху и дьяволу занимать пространство, закопать талант, охладить любовь и сделать служение бесплодным. Схема о том, почему один сосуд остается пустым, объясняет полноту благодати смирением: вода наполняет низко поставленные сосуды, тогда как возвысившийся остается пустым. Затем мысль переходит от подобия к подобию: Христос уподобился человеку, чтобы человек во Христе уподобился Сыну Божию. Закон духовного развития изображается диагональю постоянного роста, соответствующего времени, которое Бог дал верующему.

Пятьдесят восьмая схема подробно исследует выражение Павла о живущем во мне грехе. Автор видит в нем не отдельный поступок, а унаследованную от Адама греховную природу, которая освобождается от господства через сораспятие Христу. При этом он отвергает как лицемерное и пассивное ожидание автоматического освобождения, так и ложное представление, будто человек может победить грех одной моральной дисциплиной. Пятьдесят девятая схема отвечает на вопрос о спасаемых, перечисляя различные категории Божьего народа и различая избранные группы, верующих Церкви, ветхозаветных праведников и тех, кто будет спасен в эсхатологических событиях. Здесь особенно заметен склонный к классификации характер мышления автора: сложные вопросы истории спасения превращаются в обозримую таблицу. Шестидесятая схема спрашивает, отнимает ли Бог Свои дары, и отвечает различением между неизменностью Божьего дара и Его дисциплинарными действиями. Шестьдесят первая посвящена единству верующих в одном Духе, учении, сердце и служении, а две страницы шестьдесят второй вновь обращаются к пребыванию во Христе. Оно определяется как совместное действие мысли, воли, веры и возрожденного духа, введенных Богом в сферу Христа. Пребывание требует желания, общения, послушания и веры; не пребывающий засыхает и подлежит отсечению.

В схемах шестьдесят третьей — шестьдесят седьмой автор сопоставляет тех, кто вышел, шел, пришел или не пришел к цели, различает ложное и истинное учение о внутренней духовной борьбе, предлагает категории грешников и три состояния человека, а затем изображает лестницу пути избранного в небеса. Эта лестница начинается с погибшего грешника и спасения по благодати, но продолжается обетованиями, служением, ответственностью, судом и воздаянием. Спасение не мыслится статически: оно открывает путь, на котором дар становится призванием и ответственностью. Шестьдесят восьмая схема посвящена Вечере Господней и объединяет воспоминание страданий с возвещением победы. Автор не хочет, чтобы участник Вечери оставался только в миноре скорби: крест есть одновременно место поражения греха и торжества Христа. Шестьдесят девятая показывает формирование судьбы человека от мысли через образ, взгляд, прихоть, влечение, зависимость, привычку, нрав и дело к воздаянию. Эта последовательность пастырски значима, поскольку переносит борьбу с грехом к его ранним внутренним стадиям. Семидесятая схема предлагает единый курс богопознания: от Евангелия через Духа истины и распятого Христа к Отцу. Знание, не приводящее к Богу и уподоблению Христу, объявляется бесплодным.

Схемы семьдесят первая — семьдесят девятая описывают принципы преображения в образ Христа и генеральный путь христианина. Плоть и ветхий человек должны сойти с престола, чтобы в человеке возрастал Христос. Путь Израиля через Египет, море, пустыню и Ханаан используется как образ выхода из мира, дистанции странничества и достижения цели. В другой схеме путь состоит из покаяния, рождения свыше, борьбы, силы крови, сораспятия, воскресения и восхождения к Отцу. Семьдесят четвертая утверждает, что весь мир искуплен, но спасение усваивается через веру; автор исповедует всеобщую достаточность жертвы, не превращая ее в автоматическое всеобщее спасение. Семьдесят пятая различает три движения: прийти ко Христу, взойти на крест в сораспятии и прийти к Отцу. Семьдесят шестая раскрывает Христа как победу, силу и власть, а семьдесят седьмая объединяет цель, путь и средство ее достижения. Именно здесь находится одна из наиболее емких формул труда: «Жизнь христианина целеобразна и осмысленна — смысл жизни в достижении Отца». Христос является путем, крест — пространством преображения, а Святой Дух — действующей силой этого движения. Семьдесят восьмая предупреждает об отсечении не пребывающего во Христе, а семьдесят девятая связывает духовную смерть как с грехом, так и с дефектным духовным питанием.

Восьмидесятая схема, озаглавленная словом Христа «Совершилось», показывает крест как центральное событие между Эдемом и окончательной победой. Восемьдесят первая противопоставляет два подхода ко Христу: вера младенца, ищущего прощения, безопасности и благ, и вера духовного человека, ищущего Самого Христа, единства, любви и полноты. Восемьдесят вторая без прикрас описывает потенциал человеческой греховности: естественный человек назван пленником греха, закона, испорченного сердца, бесовской мудрости, невежества, злой похоти, врагом Богу и духовным мертвецом. Восемьдесят третья пытается схематически выразить единство Триединого Бога и единство верующего с Ним во Христе, не смешивая человеческую личность с Божеством. Восемьдесят четвертая снова выстраивает процессы, ведущие к сораспятию и совоскресению; восемьдесят пятая противопоставляет пребывание во Христе отсутствию такого пребывания; восемьдесят шестая спрашивает, чего может недоставать вере, и окружает ее мужеством, любовью, терпением, благочестием, силой и рассудительностью. Восемьдесят седьмая показывает переход от естественной активности человека к активности, направляемой небом, а две страницы восемьдесят восьмой схемы раскрывают ответную любовь. Формула «Любимый должен быть любящим» выражает нравственную асимметрию, которую автор считает невозможной: человек, уверовавший в жертвенную любовь Христа, не может удовлетвориться пассивным принятием любви, но призван любить Бога, Церковь и ближнего любовью Иисуса.

Восемьдесят девятая схема ставит провокационный вопрос: кого человек распинает — Адама или Христа? Продолжение жизни по плоти трактуется как поражение и новое отвержение Христовой власти, тогда как распятие ветхого человека становится победой. Девяностая схема выводит из жертвы Христа три силы: силу крови, очищающую и искупающую; силу смерти, лишающую грех и дьявола власти; силу воскресения, дающую новую жизнь. Девяносто первая соединяет глаголы распял, сораспялись, воскресил, совоскресли, умер и победил, различая действие Христа и участие верующего. Девяносто вторая спрашивает, кому человек отдал себя, сопоставляя служение Христу и подчинение греху. Девяносто третья призывает быть другом себе и врагом врагу внутри себя, то есть различать сотворенную Богом личность и живущий в ней грех. Девяносто четвертая посвящена воле человека и воле Бога в спасении: человек просит о спасении, но должен отказаться от самовольного определения цели, тогда как Божья воля направляет к совершенству. Девяносто пятая объединяет Отца, Сына, Духа и Слово как четыре выражения одной истины в Иисусе. В двух страницах девяносто шестой схемы автор пытается разрешить парадокс: сделанные совершенными во Христе должны практически достигать совершенства. Девяносто седьмая ведет от Моисеева закона к закону Христову, закону свободы, благодати и любви, девяносто восьмая изображает бездну человеческого сердца, девяносто девятая связывает заповедь, обязанность, ответственность и воздаяние, а сотая объединяет смерть духа, возрождение, соумирание и совоскресение.

Кульминационный характер имеет сто первая схема, чье название звучит как программный тезис: «Не спасти старого, а создать нового». Автор считает, что Божья цель не сводится к ремонту падшего Адама. Бог не просто улучшает прежнего человека, но в единстве со Христом творит нового, призванного носить образ Сына. Это сильное выражение новозаветной темы нового творения, хотя оно нуждается в осторожном антропологическом пояснении: благодать не уничтожает личную идентичность человека, его сотворенность и историю, но освобождает и преображает их. Сто вторая схема «Содействуй своему спасению» собирает множество повелений: искать, стучать, подвизаться, каяться, веровать, пребывать, возрастать, посвящать себя, любить, исполняться Духом, служить, противостоять и достигать меры возраста Христова. Здесь наиболее отчетливо проявляется синергический язык книги. Авраменко не считает человеческое усилие источником спасения, однако настаивает, что благодать производит ответственную активность. Опасность возникает лишь тогда, когда длинная последовательность требований читается без ясного первенства Божьего действия и способна восприниматься как лестница самоспасения.

Сто третья схема сопоставляет то, какими люди были, какими стали и какими будут, помещая настоящее между прошлой гибелью и будущим уподоблением Христу. Две страницы сто четвертой схемы раскрывают видимую и невидимую стороны креста: человеческое унижение, страдание и смерть с одной стороны, Божью победу, торжество, искупление и создание нового человека — с другой. Сто пятая связывает сораспятие с победой, сто шестая описывает жизнь возрожденного духа, который должен питаться Христом и пребывать в Нем, иначе останется младенческим и слабым. Сто седьмая утверждает, что сораспятия достигают только ученики, потому что оно предполагает последовательное следование за Христом и готовность отказаться от автономной жизни. Сто восьмая помещает границу между жизнью и смертью не только между верой и неверием, но и между послушанием и бесплодием среди верующих. Сто девятая перечисляет признаки служения Богу духом: рождение от Духа, единение с Ним, духовное поклонение, обновление, плод, свобода и водительство. Сто десятая схема возвращает книгу от строгих требований к основанию благодати: «Бог пламенно любит тебя. Пребудь в Его любви». Божья любовь характеризуется как жертвенная, вечная, огненная, совершенная и личная; именно ее познание должно породить не рабский страх, а добровольную ответную любовь.

Последние двадцать схем расширяют духовно-нравственную перспективу. Сто одиннадцатая спрашивает, где и каким человек явится: в земной жизни, перед воскресшим Христом, на суде и в вечности. Сто двенадцатая исследует библейские понятия мира, тишины и покоя, связывая их не с отсутствием испытаний, а с Божьим присутствием и победой над внутренним смятением. Две страницы сто тринадцатой схемы рассматривают методы апостола Павла: благовестие, наставничество, личный пример, пастырский надзор, богословскую глубину, миссионерский труд и готовность страдать. Две страницы сто четырнадцатой описывают святую обновляющуюся жизнь, в которой обновляются ум, сердце, внутренний человек, отношения, цели и служение. Сто пятнадцатая посвящена чистоте духа, души, совести, сердца, тела, одежды, слова, веры, знания и служения. Сто шестнадцатая требует покорности Богу, связывая ее с разумным служением, унижением, сокрушением и верностью до смерти. Сто семнадцатая говорит о приближении к Богу через Слово, покаяние, молитву, веру и пребывание во Христе. Сто восемнадцатая напоминает о суде над тайными делами, сто девятнадцатая спрашивает, служит ли человек Богу или дьяволу, а сто двадцатая противопоставляет истину Бога лжи человека и дьявола.

Сто двадцать первая схема утверждает, что спасение и жизнь находятся только в Самом Боге: вне Христа нет спасения, а вне пребывания в Нем нет полноты жизни. Сто двадцать вторая различает детей и наследников, предупреждая, что духовное младенчество не соответствует полноте наследственного призвания. Сто двадцать третья призывает: «Пользуйтесь богатством духовных глубин». Образ колодца и глубины служит здесь критикой поверхностного христианства: многие довольствуются водой у края, тогда как сокровища любви, мудрости и познания Христа требуют углубления. Сто двадцать четвертая перечисляет содержание вечной жизни и жизни с избытком: пребывание во Христе, радость, мир, свободу, плод, обновление, победу, богопознание, общение и преображение. Сто двадцать пятая изображает детей Божьих глазами Отца как возлюбленных, драгоценных, избранных и призванных к святости, но рядом помещает вопрос о том, каковы они на самом деле. Две страницы сто двадцать шестой схемы раскрывают парадокс: кто ниже, тот выше; смирение, сокрушение, покорность и служение становятся путем Божьего возвышения. Сто двадцать седьмая говорит о троекратном откровении Христа: для меня как Спасителя, во мне как жизни и Царя, через меня как открывающегося миру. Две страницы сто двадцать восьмой требуют наблюдать за внешним поведением, внутренней жизнью, духовным ростом, временем и влияниями. Сто двадцать девятая показывает три уровня любви — первую, умножающуюся и совершенную. Наконец, сто тридцатая пытается осмыслить Божью любовь через контраст человеческой недостойности и Божественной жертвенности, завершая книгу не страхом, а удивлением перед благодатью.

Наибольшую пользу этот труд способен принести пастырям, проповедникам, руководителям малых групп, преподавателям воскресных школ для взрослых и студентам начального богословского уровня. Каждая схема может стать основой отдельной беседы, проповеди, занятия или серии вопросов для самоиспытания. Особенно ценна книга для людей с развитым визуальным восприятием: кресты, лестницы, круги, направления движения и ступени позволяют удерживать в памяти связи между темами. Для зрелых мирян она может служить духовным зеркалом, побуждая проверить не только исповедание веры, но и фактическое состояние любви, ума, совести, служения и отношений со Христом. Для начинающих верующих книга нуждается в наставнике: плотность материала, множество ссылок и жесткость отдельных формулировок способны вызвать непонимание или тревогу. Для академических богословов она интересна не как образец критической экзегезы, а как свидетельство внутренней духовной педагогики русскоязычного евангельско-баптистского сообщества. Историк церкви может исследовать ее как документ того, какие темы волновали церковных наставников: номинальное христианство, духовное младенчество, плотское служение, сораспятие, дисциплина, страх перед обольщением, потребность в святости и личном пребывании во Христе.

Сильнейшей стороной труда является его бескомпромиссный христоцентризм. Христос выступает не одним из разделов системы, но центром антропологии, сотериологии, духовной жизни и эсхатологии. Он есть Жертва, Посредник, Победитель, Учитель, Жених, Царь, жизнь верующего, путь к Отцу и образ будущего преображения. Автор последовательно отвергает представление, будто христианство исчерпывается прощением прошлого. Его интересует полнота: Христос за человека, Христос в человеке, человек во Христе и Христос через человека. Не менее значимо соединение объективного и субъективного измерений креста. Авраменко не уменьшает завершенности Голгофы, но показывает, что исповедание совершившегося искупления должно воплотиться в отказе от господства ветхого человека. Крест не повторяется, однако его нравственная форма воспроизводится в ученичестве, самоотречении и любви. Благодаря этому книга противостоит как морализму без благодати, так и благодати, превращенной в оправдание духовной пассивности.

Другой несомненной заслугой является пастырская серьезность. Авраменко видит опасность не только в открытом неверии, но и в религиозном самообмане. Он показывает, что положение в церковной структуре не гарантирует духовной зрелости, знание не тождественно жизни, дарование не заменяет плод, активность не всегда означает действие Святого Духа, а стремление к небесному воздаянию может скрывать эгоистический мотив. Постоянные вопросы к читателю делают схемы неудобными в положительном смысле: они не позволяют спрятаться за правильную терминологию. Ценно и внимание автора к внутренним истокам поведения — мысли, желания, привычке, настроению, духовному аппетиту, мотиву служения. Его призыв к зрелости не ограничивается отдельными запретами, а охватывает обновление всего человека. Наконец, книга обладает редкой тематической широтой: от Троицы, личности Христа и искупления она переходит к антропологии, освящению, духовной борьбе, церковному служению, любви, смирению, суду и вечности, сохраняя единый нерв — жизнь в единстве со Христом.

Конструктивная критика прежде всего должна коснуться метода работы с Писанием. Автор часто соединяет десятки текстов, написанных в разных исторических, литературных и заветных контекстах, не объясняя, каким образом каждый из них поддерживает предложенную схему. Ссылка нередко выполняет функцию окончательного доказательства, хотя читателю необходимо увидеть контекст, смысл ключевых слов, адресатов и место отрывка в аргументации библейского автора. В результате возникает опасность тематического чтения, при котором заранее созданная система управляет подбором стихов сильнее, чем сами тексты формируют систему. Особенно это заметно в вопросах Царства Божьего и Царства Небесного, категорий спасенных, духовной смерти верующего, ступеней совершенства и антропологического разделения духа, души и тела. Каждая из этих тем имеет сложную историю толкования, но альтернативные позиции в книге почти не представлены. Академический читатель будет ощущать нехватку экзегетических переходов, определений и диалога с богословской традицией.

Серьезного уточнения требует соотношение оправдания, возрождения, пребывания Христа и достижения сораспятия. В некоторых схемах Христос уже является жизнью всякого возрожденного, в других полнота Его пребывания связывается с последующим сораспятием и совоскресением. Это может создать впечатление, будто существует первоначальное спасение без действительного присутствия Христа, а затем особая стадия, на которой Христос наконец вселяется в сердце. Аналогично слова о спасенных, но духовно мертвых служителях требуют более точного различения между дисциплинарным языком Писания, утратой духовной бодрости и буквальной смертью возрожденного духа. Если такие формулы не снабдить оговорками, они способны сформировать двухуровневую экклезиологию: большинство спасенных остается младенцами, тогда как меньшинство достигает сораспятия, пребывающей жизни и совершенства. Пастырское намерение автора понятно — разрушить самодовольство, — однако страх перед номинальностью не должен заслонять уверенность в достаточности Христа и действительности нового рождения.

Не вполне бесспорна и фиксированная трихотомическая антропология. Различение духа, души и тела может быть полезной педагогической моделью, особенно когда автор защищает ценность души от ложного аскетического уничтожения. Но библейская терминология внутреннего человека гибче: сердце, дух, душа, ум и внутренний человек часто пересекаются, а христианские традиции предлагают как дихотомическое, так и трихотомическое описание. Схема не должна превращаться в анатомическую карту невидимой природы человека. Типологическое сопоставление Авраама, Исаака, Елиезера и Ревекки также наглядно, но выходит за пределы прямого смысла повествования Бытия и нуждается в обозначении именно как духовная аналогия, а не как доказательная экзегеза. Подобным образом полемика со знамениями и языками верно напоминает о необходимости испытания духов, но слишком быстро связывает определенные проявления с обольщением и не рассматривает все новозаветные критерии различения.

К недостаткам формы следует отнести отсутствие общего предисловия, объясняющего богословскую систему, принципы отбора текстов и предполагаемый способ использования схем. Читатель сразу входит в поток тезисов и должен самостоятельно восстанавливать отношения между оправданием, освящением, совершенством, вечной жизнью и жизнью с избытком. Многочисленные опечатки, сокращения, неравномерность шрифтов и чрезмерная плотность отдельных страниц затрудняют чтение. Некоторые схемы перегружены ссылками и мелким текстом, тогда как другие почти полностью строятся на одном образе. Повторы темы пребывания, сораспятия, духовного младенчества и совершенства иногда усиливают главный призыв, но временами создают ощущение отсутствия окончательной редакционной композиции. Полезным дополнением стали бы словарь основных понятий, тематический указатель, краткие экзегетические комментарии, вопросы для обсуждения и ясное различение между догматическим утверждением, пастырским применением и авторской гипотезой.

Несмотря на эти ограничения, труд Авраменко заслуживает внимательного и уважительного отношения. Его нельзя оценивать по критериям жанра, к которому он не стремится принадлежать. Это не академическая монография и не претендует на исчерпывающее участие в многовековой богословской дискуссии. Это настойчивое церковное наставление, созданное человеком, для которого главная трагедия состоит не в недостатке религиозной информированности, а в недостатке живого Христа в практическом опыте верующего. Автор хочет, чтобы читатель прошел путь от знания о Голгофе к участию в форме креста, от желания спастись к желанию Бога, от первой любви к совершенной, от духовного младенчества к зрелости, от внешнего положения в церкви к внутреннему пребыванию во Христе. Его схемы иногда упрощают, иногда спорно разграничивают и нередко требуют богословского комментария, но почти никогда не оставляют человека равнодушным. Центральное достоинство книги заключается в том, что она возвращает христианскую жизнь к ее личностному и христологическому центру: Бог возлюбил человека не для того, чтобы тот лишь избежал погибели, а чтобы он жил Сыном, возрастал в Его образ и через Него пришел к Отцу. Поэтому наиболее плодотворно читать «Слово Божие в схематическом изображении» не как безошибочную карту всех догматических вопросов, а как насыщенное Писанием пастырское пособие, которое необходимо проверять внимательным контекстуальным чтением Библии. При таком подходе его наглядность, духовная энергия и требовательность способны принести значительную пользу Церкви, а его спорные положения становятся не причиной отвержения всего труда, а приглашением к более глубокому богословскому разговору.