Авраменко - Тайны Голгофы

Книга Г. Н. Авраменко «Тайны Голгофы», изданная в Майкопе в 2005 году, представляет собой не богословский трактат в привычном академическом смысле, а обширный сборник христианской поэзии, состоящий из 166 нумерованных произведений, объединенных в тематические разделы. Почти каждое стихотворение имеет характер поэтической проповеди, молитвенного размышления, исповедального свидетельства или прямого евангелизационного обращения. Поэтому оценивать этот труд следует одновременно в трех измерениях: как литературное произведение, как документ определенной церковно-духовной среды и как попытку выразить целостное учение о кресте, спасении и христианской жизни средствами рифмованной речи. Несмотря на жанровую форму сборника стихов, перед читателем фактически развертывается авторская богословская система, имеющая свой центр, внутреннюю логику, антропологию, сотериологию, христологию, экклезиологию и эсхатологию. Большинство текстов датировано январем и февралем 2005 года, хотя встречаются произведения, написанные в 2004 году. Такая хронологическая плотность создает впечатление напряженного периода духовного переосмысления, когда автор стремился как можно скорее зафиксировать пережитое им «откровение» о значении смерти и воскресения Христа.

Книга не содержит развернутого авторского предисловия, автобиографии или историко-богословского введения, поэтому непосредственный контекст ее возникновения приходится реконструировать по внутренним признакам. Эти признаки позволяют отнести труд к русской евангельской среде постсоветского времени, в которой большое значение придавалось личному обращению, покаянию, рождению свыше, изучению Писания, миссионерству, ожиданию скорого пришествия Христа и практической святости. Автор говорит о собраниях, крещении, проповедниках, ведущих братьях, миссионерских поездках и экспедиции «Евангелие народам России», противопоставляет живую веру религиозному формализму и неоднократно предостерегает от подмены Христа церковной организацией. Его лексика, образы духовной войны, призывы к личному решению и характерное противопоставление «исторического» и воскресшего Христа близки проповедническому языку евангельского пробуждения. Вместе с тем книга отражает и более широкий постсоветский опыт: память о государственном безбожии, разрушении храмов, нравственном кризисе, алкоголизме, наркотиках, тюремной реальности и необходимости нового благовестия российскому обществу.

Главный богословский вызов, который пытается решить Авраменко, состоит в разрыве между формально исповедуемым спасением и реальной жизнью верующего. Автор наблюдает людей, которые покаялись, приняли крещение, посещают собрания, знают библейские истины, но продолжают жить в поражении, рабстве страстей, самости, гордости, обид, страхов и духовной пассивности. Он убежден, что причина этого кризиса заключается в неполном понимании Голгофы. Многие, по его мнению, видят в кресте почти исключительно средство прощения: Христос пролил кровь, чтобы снять вину грешника. Авраменко не отрицает этого аспекта, напротив, постоянно прославляет искупительную Кровь, однако считает, что на этом благовестие не заканчивается. Крест, согласно его центральной мысли, не только освобождает человека от наказания за грех, но и вводит его в смерть Христа, умерщвляет ветхого Адама, соединяет верующего с воскресшим Господом и открывает жизнь нового творения. Именно поэтому Голгофа названа в книге «центром Мирозданья» и «осью вечности»: для автора она является не одним из событий священной истории, а точкой, в которой раскрывается замысел Бога о человеке, Церкви и будущем всего творения.

Метод аргументации Авраменко прежде всего библейско-типологический и исповедальный. Многие стихотворения снабжены ссылкой на один или несколько библейских текстов, однако эти тексты обычно не подвергаются последовательному экзегетическому анализу. Они служат исходным импульсом, подтверждением пережитой автором истины и основой для образного развертывания мысли. Особое место занимают Послания Павла, прежде всего тексты о сораспятии Христу, смерти для греха, новой жизни, пребывании «во Христе» и небесном положении верующих. Наряду с этим автор активно использует ветхозаветную типологию исхода: Египет символизирует рабство греху, Красное море — первоначальное освобождение, пустыня — состояние незрелости и поражений, Иордан — сораспятие и смерть ветхого человека, а Ханаан — победную жизнь в полноте Христа. К этому присоединяется личное свидетельство: автор постоянно говорит от первого лица, описывая годы борьбы, разочарования в себе, духовное банкротство и последующее переживание Голгофы как реальности. Поэзия становится для него не украшением доктрины, а формой пророчески-проповеднического воздействия: повторения, повелительные глаголы, риторические вопросы, контрасты, гиперболы и строки, набранные прописными буквами, должны не столько информировать, сколько побуждать читателя к немедленному решению.

Первый раздел, озаглавленный «Голгофский подвиг Христа», включает стихотворения с первого по сорок шестое и составляет богословское ядро всей книги. Начальные произведения — «Иисус Христос — Бог!», «Иисус Христос — великий Бог!» и «Христос — великий Бог!» — направлены против уменьшенного представления о Спасителе. Автор полемизирует с верой, которая продолжает видеть во Христе главным образом Вифлеемского Младенца, земного Учителя или страдающего Человека, но почти не созерцает воскресшего Господа из первой главы Откровения. Его Христос — Вседержитель, Судия, Творец миров, Царь царей, Глава Церкви и Победитель ада. Благоговение перед небесным величием Христа должно, согласно автору, вывести верующего из духовной робости и пассивности. Эта установка чрезвычайно важна для понимания всей книги: спасение рассматривается не только как получение милости от распятого Иисуса, но и как соединение с воскресшим Владыкой, обладающим абсолютной властью.

В стихотворениях с четвертого по тринадцатое автор постепенно переходит от личности Христа к многомерному значению Его жертвы. «Великое дело Голгофы», «Совершилось», «Совершается суд на кресте», «Величайшее чудо», «Могущество и величие Смерти Христа» и «Три силы проистекают из Жертвы Христа» образуют своеобразный поэтический трактат об искуплении. Здесь соединены несколько моделей спасения. Присутствует заместительное наказание: Сын принимает суд за грех человека. Присутствует победа над смертью, адом и дьяволом. Присутствует освобождение пленников и дарование амнистии. Наконец, центральное место занимает участие верующего в смерти и воскресении Христа. Наиболее концентрированно мысль выражена словами: «Мы все не только спасены, но на кресте умерщвлены; нас со Христом Бог воскресил и с Ним на небе посадил». Автор называет это «тремя силами», исходящими из жертвы: очищающей силой Крови, умерщвляющей силой смерти и животворящей силой воскресения. Иначе говоря, Голгофа не только изменяет юридическое положение грешника перед Богом, но и создает новый способ существования.

Стихотворения с четырнадцатого по двадцать седьмое расширяют эту сотериологию до космических и доксологических масштабов. Автор размышляет о непостижимости Бога, величии Божественной любви, тайне жизни, победе смерти Христа над смертью Адама, небесном положении искупленных и будущем господстве Христа. В произведении «Смерть победила смерть» внешнее поражение Распятого переосмысливается как скрытая победа. Сначала Голгофа изображается как место окончательного торжества зла: Мессия безмолвен, тело пронзено, земля молчит. Затем повествование совершает резкий поворот: автору открывается, что Христос, будучи распятым людьми, Сам в Своем теле распял принадлежащее Адаму человечество. Подобная драматургия характерна для всей книги: видимое поражение превращается в духовную победу, смерть становится источником жизни, уничижение — путем к престолу, а человеческое ничтожество — материалом благодатного преображения.

В этих текстах Голгофа предстает как откровение любви Отца, победа Сына и источник нового статуса верующего. Автор особенно дорожит тем, что спасенный становится не только прощенным рабом, но сыном, наследником и участником небесной жизни. Иногда эта мысль выражается с почти дерзновенной гиперболичностью: люди, находившиеся «на уровне ада», возводятся на престол и становятся небесными царями и священниками. Подобные образы восходят к новозаветному языку сонаследования Христу, царственного священства и пребывания с Ним в небесах. Для Авраменко они не отвлеченные обещания будущего, а основания нынешнего достоинства и победы. Верующий должен мыслить себя не из своего психологического опыта и не из памяти о падениях, а из совершенного Христом дела.

Начиная со стихотворения «Вход и выход», первый раздел приобретает более выраженный характер учения о духовном переходе. Покаяние и рождение свыше названы входом в Царство, тогда как сораспятие — выходом из пустыни и переходом через Иордан. Автор настаивает, что выйти из Египта еще не значит войти в Ханаан: человек может быть освобожден от первоначального рабства, но долго оставаться во власти ропота, страха, плотского характера и повторяющихся поражений. В стихотворениях «Жизнь с избытком начинается на кресте», «Взойди на крест», «Спеши на Голгофу», «Прииди однажды на Голгофу», «Поспеши взойти на крест», «Живи на кресте» и «Царствуйте в Смерти Христа» разрабатывается мысль о кресте как постоянной сфере существования. Особенно характерен призыв: «Прииди однажды на Голгофу, никогда с нее не уходи». Автор возражает против периодического обращения к Голгофе только после очередного согрешения. Крест должен стать не пунктом скорой духовной помощи, а местом постоянного пребывания, где собственное «я» лишено престола и жизнь Христа беспрепятственно проявляется в человеке.

Заключительные стихотворения первого раздела, с тридцать шестого по сорок шестое, переводят богословскую доктрину в личное свидетельство. В «Кто во Христе, тот новая тварь» автор предельно резко противопоставляет собственную ветхую природу святости Христа. Далее следуют размышления о благосклонности Божьего величия к ничтожеству, всеобщей необходимости сораспятия, «вторичном» познании Христа и действительном совоскресении. Поэтическое «я» утверждает, что прежде знало Христа главным образом исторически и религиозно, но затем встретилось с воскресшим Господом и обнаружило, что источник греха был распят вместе с Ним. Сорок второе, сорок третье, сорок четвертое и сорок пятое стихотворения варьируют одну исповедальную формулу: «сораспялся, соумер, совоскрес». Завершает раздел произведение о Небесном Отце, благодаря чему движение мысли получает тринитарное направление: через крест и воскресение Христос ведет спасенных к познанию Отца, а сыновство становится не только новым статусом, но и отношением любви, послушания и поклонения.

Второй раздел, «Христианская жизнь», охватывает произведения с сорок седьмого по сто двадцать шестое и является самым объемным. Если первый раздел отвечает на вопрос, что произошло на Голгофе, то второй исследует, как эта истина должна изменить повседневность. Он открывается «Секретом духовного неудовлетворения», где автор описывает человека, который уверен в спасении, читает Писание и присутствует в собрании, но ощущает внутреннюю пустоту. Причина заключается не в недостатке религиозной информации, а в отсутствии живого наполнения Христом. Формула «Знание не помогает, нужно нам познание» выражает характерную для Авраменко разницу между усвоенной доктриной и личным участием в реальности Бога. Христос здесь назван воздухом, хлебом, светом, царем и наполнителем храма человеческого духа. Такой подход придает книге мистико-пиетистскую глубину: автор ищет не только правильного исповедания, но внутреннего вселения, общения и преображения.

Следующие произведения — «Будь довольным», «Для нас приготовлена будущность», «Живи Христом для Бога», «Духовный контраст», «Призрак я, а Бог — Реальность», «Дело милости Божией» и «Спасение дано для служения» — последовательно показывают, как Христос должен стать основанием идентичности, довольства, надежды и труда. Человек перестает быть центром собственного мира и воспринимает себя как преходящее создание, существующее благодаря Богу. Однако это самоумаление не ведет к бездействию. Напротив, получивший спасение обязан служить, приносить плод и расходовать данные способности ради славы Божией. В книге постоянно присутствует напряжение между даром и ответственностью: благодать бесплатна, но она не допускает бесплодия; спасение нельзя заработать, но спасенный не имеет права жить так, словно его жизнь принадлежит ему самому.

В стихотворениях «Изберите лучший путь», «Растворитесь в Божьей воле», «Два блаженства», «Наша жизнь сокрыта в Боге», «Имейте общение с Богом», «Будьте как дети», «Веровать в Бога нужно правильно» и «Обретите сыновий дух» автор развивает духовность зависимости. Зрелость понимается не как автономность, а как сознательное пребывание в Боге. Человеку предлагается отказаться от властного самоопределения, детски довериться Отцу и искать не столько Его дары, сколько Его Самого. Сыновий дух противопоставляется рабскому страху, религиозной напряженности и попытке заслужить расположение Бога. В этой части особенно заметна пастырская сторона книги: Авраменко стремится вывести читателя из тревоги, самозащиты и постоянного самонаблюдения в покой, основанный на верности Христа.

Произведения «Две жизни», «Не небо нужно, а Христос», «Воля Божья» и «Мы — организм Христа, а не приход» усиливают христоцентрическую направленность. Автор различает жизнь Адама и жизнь Христа, естественное существование и жизнь воскресения. Даже небо не должно становиться самостоятельным объектом желания: истинное блаженство заключается не в красивом месте, а в Самом Христе. Экклезиологически важна мысль о Церкви как живом организме, а не административном «приходе». Автор предостерегает от церковности, способной заслонить Господа, и настаивает, что единство верующих имеет смысл лишь как участие в жизни Главы. Эта критика институционального формализма не превращается у него в индивидуализм: общение, служение, наставление и ответственность перед братьями остаются важными, но их ценность определяется присутствием Христа.

С шестьдесят девятого стихотворения начинается крупный блок о практическом ученичестве. «Три вида уничижения Христа» возвращает читателя к воплощению, страданиям и воскресшей славе Господа, после чего тексты «В пути под нелегким крестом», «На руках или в руках», «Приверженность и притязанья», «Принять дар не значит достичь цели», «Осудите дух контроля», «Войдите в покой», «Трудитесь над собой» и «Не живите по лодыжку» исследуют препятствия духовному росту. Автор выступает против стремления управлять другими, религиозной требовательности, поверхностности и остановки на начальных переживаниях. Образ воды «по лодыжку» обозначает недостаточную глубину: человек прикоснулся к благодати, но не позволил ей захватить всю жизнь. Духовный рост понимается как движение от дара к зрелости, от внешней принадлежности к внутреннему преображению, от контроля над людьми к подчинению себя Богу.

Далее рассматриваются сохранение внутреннего мира, ответственность за слова, смысл жизни, правильная цель и опасность подмены Христа собой или церковью. Названия «Берегите свой дух», «За слова ответственность двояка», «Смысл жизни нашей во Христе», «Цель жизни нашей — Иисус!» и «Живи не собою, не Церковью, а Христом» достаточно точно передают ход мысли. Авраменко видит язык, мысли, настроение и мотивы как поле духовной борьбы. Внешне правильное служение может быть питаемо желанием признания; верность церковной форме может скрывать отсутствие общения с Господом; активность может быть продолжением властного «я». Поэтому подлинная духовность определяется не количеством религиозных действий, а тем, кто является их внутренним субъектом — Христос или ветхий человек.

Стихотворения «Гвозди я в руки Христа забивал», «Спасает не религия, а Христос», «Бодрствуйте», «Панорама или перспектива» и «Ищите не исторического, а воскресшего Христа» возвращают практическую этику к событию креста. В «Панораме или перспективе» Голгофа сначала воспринимается как законченная картина прошлого: римские воины, гвозди, кровь, бездыханное тело. Затем Дух открывает перспективу участия: в теле Иисуса умер ветхий человек, и крест становится путем к новой жизни. Различие между историческим и воскресшим Христом у автора не означает отрицания истории; оно направлено против музейного, культурного или сентиментального отношения к Иисусу. Историческое знание должно привести к встрече с ныне живущим Господом, иначе верующий остается наблюдателем события, которое призвано определить его существование.

В произведениях с восемьдесят восьмого по сто четвертое автор обсуждает степень духовной зрелости, процесс возрождения и роста, служение, отношение ко времени, ответственность за полученный свет, сораспятие, страхи, мотивы посещения храма и противопоставление человеческого «я» Христу. Здесь много конкретной нравственной диагностики. «Будь всем слугой и всем рабом» направлено против честолюбия; «Трудитесь, дорожа временем» осуждает праздность; «Духовный закон и ответственность» напоминает, что знание увеличивает меру ответа; «Друг! Совоскреснуть поспеши» связывает свободу от Адама со смертью Христа; «Не заблуждайтесь так, как я» разоблачает бесплодную самозащиту; «Кто для чего приходит в храм» исследует скрытые религиозные мотивы; «Я и Он» вновь ставит вопрос о внутреннем господстве. Произведения «Мой Иисус» и «Будь светом и солью земли» несколько смягчают обличительный тон, возвращая читателя к личной любви и призванию свидетельствовать миру.

Стихотворения со сто пятого по сто двадцатое развивают тему деятельной ответственности. Автор говорит о Христе как жизни и счастье, призывает помогать сироте, не подчиняться переменчивым настроениям и не закапывать талант. Три последовательных произведения — «Ты талант свой закопал», «Образ мышления закопавшего свой талант» и «Логика и судьба ленивого раба» — образуют развернутую полемику с религиозной пассивностью. Затем рассматриваются претензии к проповедникам, опасность собственного «я», нервное истощение, необходимость духовного прорыва, неустойчивость души, болезнь своеволия, отречение от самолюбивой жизни и продолжающееся буйство страстей даже вблизи креста. «Золотая середина» обличает нейтральность как замаскированное равнодушие, а стихотворение «Борьба» показывает верующего среди непрекращающихся атак, который может устоять только в победе Христа.

Заключительные тексты второго раздела — «Гордость», «Пустой орех», «Грех и грехи», «Свет погас. Соль потеряла силу», «Дышу я Голгофой» и «Я» — подводят итог авторской антропологии. Гордость названа матерью самообмана и способна принимать как мирскую, так и церковную, образованную, аскетическую и даже смиренную форму. Образ пустого ореха разоблачает прочную внешнюю оболочку без живого содержания. Различение греха и грехов позволяет автору вновь обратиться от отдельных проступков к глубинной адамовой природе. В стихотворении «Я» самость изображена как религиозный хамелеон, который готов проповедовать, служить, смиряться и даже верить в Бога, лишь бы сохранить первенство. Выход один: не улучшение «я», а его крест. Так второй раздел замыкается на исходной теме книги и показывает, что все вопросы практической жизни для Авраменко в конечном счете являются вопросами участия в Голгофе.

Третий раздел, названный «Призывные», включает стихотворения со сто двадцать седьмого по сто сорок шестое и представляет собой евангелизационный цикл. Первые произведения — «Живем одно мгновение», «Мимолетна наша жизнь», «Куда плывешь?», «Навсегда» и «Поспеши» — строятся на контрасте краткости земного существования и необратимости вечного решения. Человек изображен как путник, метеор, пловец или гость, которому нельзя откладывать примирение с Богом. Далее вопросы становятся более прямыми: «Почему вы не верите?», «Зачем тебе нужна погибель?», «Скажи Богу: “Прости”», «Придите к Иисусу». Автор обращается к неверующему не как к отвлеченному философскому оппоненту, а как к человеку, стоящему перед жизнью и смертью. Аргументация здесь почти полностью керигматическая: все согрешили, Христос умер за виновных, Бог любит отверженных, спасение дается недостойным, поэтому покаяние нельзя откладывать.

Особенно характерны стихотворения о Божьем отношении к падшим: «Врагов отверженных Бог любит», «Бог ищет несчастных», «Амнистия дана недостойным», «Всех падших спасти Бог желает», «Бог никого не подавляет» и «Нет у нас Спасителя другого». В них суровая антропология автора соединяется с настойчивым провозглашением милости. Человек может быть врагом, преступником, пленником, духовным больным и участником распятия Христа, однако именно к такому человеку обращено Евангелие. Заключительные призывы снова сосредоточены на покаянии и единственности Христа. Литературно этот раздел ближе всего к стихотворной уличной проповеди или призыву после евангелизационного собрания: формулировки намеренно просты, эмоциональны и повторяемы, а финалы часто требуют немедленного ответа.

Четвертый раздел, «Восхищение Церкви», состоит всего из пяти произведений — «Небо», «Небо прекрасное», «Небо влечет», «Близок момент восхищения» и «Приготовьтесь к восхищению». Здесь доминирует эсхатологическая тоска по небесной Отчизне и встрече Церкви-Невесты с Христом-Женихом. Земля нередко описывается как тлетворная тюрьма, а небо — как область света, весны, мира и непосредственного присутствия Господа. Автор не предлагает подробной схемы последних событий, но говорит об их близости и необходимости постоянной готовности. Восхищение для него является завершением уже начавшегося «отземления»: верующий внутренне принадлежит иному миру и ожидает момента, когда эта принадлежность станет видимой. Подобная эсхатология усиливает нравственную серьезность книги, хотя временами надежда на новое творение сужается до желания скорее покинуть земной мир.

Пятый раздел, «Сестрам», включает четыре весьма различных произведения. «Девора» и «Есфирь» предлагают женщинам библейские образы мужества, молитвенной мудрости, ответственности и готовности рисковать ради народа Божия. Автор не сводит женское служение к пассивности: Девора предстает духовным и общественным лидером, а Есфирь — отважной ходатаицей. Затем тон резко меняется. «Непокорная жена» содержит суровое наставление женщине, склонной контролировать мужа и ранить его языком, а «Святая водичка» в форме притчи показывает, как молчание и обуздание речи могут предотвратить семейный конфликт. Весь раздел связан общей темой духовной силы женщины, но эта сила трактуется двояко: как мужество в служении Богу и как самоограничение в браке.

Следующий раздел снова обозначен как шестой и озаглавлен «Разное». В нем помещены стихи, связанные с миссией «Евангелие народам России», размышления об осени и исторических уроках, предостережение против курения, обращение к пожизненно заключенному, прощание с земной юдолью и рассуждение о смерти верующего. Такое тематическое разнообразие демонстрирует широту пастырских интересов автора, но одновременно ослабляет композиционную цельность конца книги. Особую документальную ценность имеют миссионерские тексты: они связывают богословие Голгофы с судьбой России, пережившей безбожие, общественное разрушение и нравственную дезориентацию. Стихотворение, обращенное к заключенному, показывает, что автор воспринимает Евангелие как весть, способную достигнуть человека в крайней изоляции и безнадежности. «Прощай, греховная юдоль» и «День смерти лучше дня рожденья» возвращают читателя к эсхатологической теме и изображают смерть как переход домой, хотя автор сохраняет различие между телесной смертью и страшной «второй смертью».

Последний цикл вновь обозначен в книге как «Раздел шестой», хотя фактически является седьмым, и носит название «Действия диавола». Он состоит из стихотворений «Коварства искусителя», «Тактика диавола» и «Битва за мозг». Здесь автор систематизирует наблюдения над духовным противником: дьявол помогает человеку двигаться в неправильном направлении, усиливает природные склонности, унывающего погружает в печаль, гордого поднимает еще выше, ленивого удерживает, а поспешного гонит. В «Битве за мозг» особенно выразительно описывается поток навязчивых мыслей, суета и рассеяние, которые отвлекают от Христа. Сознание названо дверью к сердцу, поэтому хранение мысли становится частью духовной брани. Финал книги оказывается не спокойным догматическим заключением, а предупреждением: христианская жизнь до последнего момента остается борьбой, и верующий нуждается в трезвении, различении и защите Господа.

Наибольшая сила труда Авраменко заключается в исключительной сосредоточенности на Христе. Автор не предлагает читателю психологическую технику самоусовершенствования, церковную программу или отвлеченную нравственную философию. Он возвращает каждый вопрос к личности и делу Спасителя. Вина разрешается Кровью Христа, власть старой природы — Его смертью, духовное бессилие — воскресением, одиночество — пребыванием в Нем, гордость — крестом, страх — Его победой, бесцельность — служением Ему, а будущее — встречей с Ним. Даже там, где формулировки нуждаются в уточнении, направление мысли остается христоцентрическим. Автор убежден, что христианство умирает всякий раз, когда Христос превращается в тему, символ, историческую память или средство получения иных благ.

Не менее значима способность автора соединять объективное искупление и субъективное преображение. В популярном благовестии крест действительно иногда сводится к прощению прошлых грехов, тогда как новозаветные темы единения со Христом, смерти ветхого человека, новой жизни и сыновства остаются на периферии. Авраменко настойчиво возвращает их в центр. Он напоминает, что спасение имеет не только ретроспективное измерение — Бог простил то, что было совершено, — но и преобразующее: человек призван жить из новой реальности. Особую ценность имеет его критика религиозного формализма, духовной пассивности, тщеславного служения и церковной активности, питаемой самостью. Читатель не может легко спрятаться за принадлежность к общине, знание доктрины или внешнюю занятость, потому что автор вновь спрашивает, кто занимает престол внутри.

Литературная сила сборника заключается не в изысканной форме, а в проповеднической энергии. Лучшие стихотворения обладают ясным драматическим движением, запоминающимися антитезами и сильными образами: крест как центр мироздания, смерть Христа как река, пустыня и Иордан как этапы духовного пути, пустой орех как внешняя религиозность, закопанный талант как логика бесплодного существования, мысли как стрелы, проникающие в сознание. Повторы иногда избыточны, но они же создают эффект устного провозглашения. Авторская речь предполагает чтение вслух в собрании, миссионерской группе, тюремном служении или домашнем общении. В этом отношении книга продолжает традицию назидательной христианской поэзии, где эстетическая функция подчинена исповеданию и призыву.

Вместе с тем серьезная богословская рецензия не может обойти существенные проблемы книги. Наиболее важная из них относится к христологии. Начальные строки сборника гласят: «Христос не человек, а Бог; Он временно был человеком». Очевидно, автор намерен защитить Божество Христа и выступить против сведения воскресшего Господа к образу земного Учителя. Однако буквальный смысл такой формулы несовместим с классическим христианским исповеданием воплощения. Сын Божий не перестал быть человеком после воскресения и вознесения; Он остается истинным Богом и истинным человеком, обладающим прославленной человеческой природой. Отрицание нынешней человечности Христа ставит под угрозу реальность воплощения, постоянство посредничества и надежду телесного воскресения. В других стихотворениях Авраменко утверждает, что Христос стал человеком, страдал, молился и явил Отца, поэтому его общая интенция не является сознательно докетической. Тем не менее приведенная формулировка слишком категорична и требует исправления, особенно если книга используется для богословского наставления.

Вторая проблема связана с недостаточным различением совершившегося события спасения и процесса освящения. Автор свободно переходит от павловского утверждения, что верующие умерли со Христом, к призывам «взойти на крест», «поселиться на кресте», «вкусить смерть» и пройти особый опыт сораспятия. С одной стороны, этот язык удачно передает необходимость присвоения верой того, что совершено Христом. С другой стороны, он иногда создает впечатление второго решающего обращения, после которого человек переходит из обычного христианства в состояние почти непрерывной победы. Выражения «познай Христа вторично», «вторично обновил», «вторично на ней я рожден» и рассказы о долгом пребывании «под крестом» могут породить двухуровневую модель Церкви: есть просто прощенные и есть достигшие высшей тайны сораспятия. Для такого разграничения потребовалось бы более тщательное библейское обоснование и ясное объяснение отношения между оправданием, возрождением, единением со Христом и постепенным освящением.

С этим связаны отдельные перфекционистские интонации. Автор порой говорит так, словно правильно понятая смерть Христа должна привести к почти окончательной свободе от падений, а продолжающиеся поражения доказывают, что человек не пребывает во Христе. Такая риторика способна вдохновить на серьезную борьбу с грехом, но может также породить ложные ожидания, самообман или отчаяние. Новый Завет действительно провозглашает реальное освобождение от господства греха, однако не устраняет необходимости ежедневного покаяния, роста, взаимного терпения и сознания собственной незавершенности. Сам Авраменко неоднократно признает продолжающуюся борьбу, искушения, нестабильность души и атаки противника, но эти признания не всегда согласованы с максимально победными декларациями. Богословски плодотворнее было бы яснее различать освобождение от царствования греха и полное отсутствие греховности.

Третья трудность состоит в чрезмерной персонификации смерти Христа. В книге она называется царством, воздухом, лекарством, силой, источником и местом постоянного проживания; верующим предлагается любить ее, вкушать, проникать в нее и царствовать в ней. Как поэтический язык это может быть выразительно, поскольку речь идет об участии в плодах крестной смерти Господа. Однако без пояснений «Смерть» начинает действовать почти как самостоятельная сакральная реальность, отделяемая от личности Христа и действия Святого Духа. Более точный язык говорил бы не о культивировании смерти как таковой, а о единении с распятым и воскресшим Христом, о действии Духа, применяющего совершенное Христом спасение, и о ежедневном отвержении греховных желаний. Автор фактически имеет в виду именно это, но его образная система иногда становится богословски двусмысленной.

Не вполне сбалансирована и антропология книги. Бескомпромиссное изображение человеческого греха придает покаянию серьезность, однако самоуничижительные определения вроде «мразь», «зловонный труп», «хуже всех созданий» и «яд» могут заслонить библейское учение о человеке как Божьем творении и носителе образа Божия, пусть и глубоко поврежденного грехом. После обращения автор продолжает иногда говорить о себе главным образом языком ничтожества, хотя одновременно утверждает сыновство, новое творение и небесное положение во Христе. Для пастырского применения здесь необходимо различать смирение и патологическое презрение к себе. Благодать обличает грех, но не превращает человека в объект ненависти; она восстанавливает его достоинство в общении с Богом.

Критического уточнения требует и демонология последних стихотворений. Авраменко верно замечает, что духовное зло действует не только через явные пороки, но и через преувеличение естественных склонностей: спешки, лени, гордости, уныния и желания контролировать. «Битва за мозг» психологически наблюдательна и полезна как напоминание о необходимости хранить мысли. Однако почти вся внутренняя нестабильность объясняется непосредственными действиями дьявола и демонов. Недостаточно различены искушение извне, действие собственной плоти, сформированные привычки, эмоциональные состояния, телесная усталость и возможные психологические расстройства. При некритическом чтении такой подход может побуждать человека демонизировать обычные процессы сознания вместо ответственного самоанализа, обращения за пастырской помощью или необходимой профессиональной поддержкой.

Раздел «Сестрам» также нуждается в особенно осторожном пастырском прочтении. Образы Деворы и Есфири положительно подчеркивают женскую мудрость, инициативу и мужество. Однако «Непокорная жена» рассматривает семейный конфликт почти исключительно как результат женского своеволия и требует от жены угождать мужу «как Иисусу». В тексте отсутствует столь же серьезное обращение к мужу, призванному любить жену жертвенно, отсутствует тема взаимного подчинения, не рассматриваются злоупотребление властью и опасность насилия. В здоровом браке обуздание языка и отказ от борьбы за контроль действительно необходимы обоим супругам, но без взаимности подобное наставление может быть использовано для оправдания авторитаризма. Поэтому эти стихи нельзя применять как автономное руководство по семейной этике.

Эсхатологическая часть книги дает утешение и формирует готовность к встрече с Христом, но ее образный ряд иногда чрезмерно обесценивает земное творение. Земля предстает главным образом тюрьмой, юдолью и местом, которое следует скорее покинуть. Между тем христианская надежда включает не только уход души на небо, но воскресение тела, обновление творения и окончательное соединение неба и земли под властью Христа. У самого Авраменко встречаются упоминания нового неба и новой земли, однако они не получают развития. Более целостная эсхатология позволила бы соединить ожидание пришествия с ответственностью за настоящее, миссией, милосердием и заботой о Божьем мире.

Наконец, книга нуждалась в более тщательной редакционной подготовке. На титульных страницах инициалы автора переданы неодинаково, встречаются орфографические и пунктуационные ошибки, нарушения грамматики, опечатки, неровности размера и рифмы. Стихотворение № 120 напечатано с искаженным номером, а после раздела «Разное», уже обозначенного как шестой, следует еще один «Раздел шестой». Отсутствуют содержание, авторское введение и объяснение ключевых терминов. Многократное повторение одних и тех же тезисов ослабляет воздействие сильнейших текстов: из 166 произведений можно было бы составить более компактный и композиционно строгий сборник. Особого комментария требовали бы выражения «сораспятие — процесс», «три силы Жертвы», «вторично познать Христа» и «жить в Смерти», поскольку именно они образуют отличительный богословский словарь автора.

Наибольшую пользу «Тайны Голгофы» могут принести читателям, способным воспринимать книгу одновременно сочувственно и критически. Пастыри и проповедники найдут в ней сильный материал для размышления о формализме, самости, бесплодном служении, духовной пассивности и необходимости христоцентрической проповеди. Однако использовать отдельные стихи как готовые догматические формулы следует лишь после богословского уточнения. Студентам богословия книга полезна как пример того, как личный религиозный опыт формирует интерпретацию Писания и как поэтическая метафора может одновременно раскрывать истину и создавать doctrинальную неоднозначность. Мирянам, переживающим усталость от внешней религиозности, труд может вновь показать богатство новозаветной темы единения со Христом. Историкам Церкви и исследователям русского протестантизма сборник интересен как свидетельство духовных поисков постсоветского евангельского христианства, его миссионерской тревоги, эсхатологических ожиданий, языка духовной войны и стремления перейти от унаследованной церковности к переживаемой реальности Христа.

Итоговая оценка книги должна сохранять двойную перспективу. «Тайны Голгофы» нельзя признать выверенным руководством по систематическому богословию: в ней имеются серьезные христологические неточности, смешение различных стадий спасения, тенденция к духовному максимализму, односторонние пастырские наставления и недостаточная редакционная дисциплина. Но было бы несправедливо свести труд к этим недостаткам. Перед читателем находится искреннее, напряженное и временами духовно проницательное свидетельство человека, для которого крест перестал быть только предметом вероучения и стал всеохватывающим принципом жизни. Авраменко задает Церкви неудобный, но необходимый вопрос: почему исповедание совершенного спасения так часто сосуществует с гордостью, страхом, жестокостью, леностью и властью религиозного «я»? Его ответ требует догматической корректировки, но сохраняет пророческую силу: христианство не может довольствоваться памятью о Голгофе, если жизнь верующих не несет образа Распятого и Воскресшего. В лучших своих страницах книга побуждает не поклоняться самому религиозному переживанию, не искать победы в силе характера и не подменять Господа церковной деятельностью, а вновь обратиться к Христу, в Котором прощение, смерть ветхого человека, воскресение, сыновство, служение и надежда образуют единое спасительное целое.