Авраменко - Верно ли учение Кальвина - 2

Книга Г. Н. Авраменко «Верно ли учение Кальвина?», том второй, изданная в Майкопе в 2009 году, представляет собой не систематическое изложение кальвинизма и не нейтральное историко-богословское исследование, а развернутый полемический трактат, возникший внутри русскоязычной евангельско-баптистской среды как реакция на усиление реформатского влияния в постсоветском протестантизме. Автор прямо сообщает, что до 2008 года почти ничего не знал о кальвинизме, кроме формулы «однажды спасен — навеки спасен», но затем столкнулся с интенсивным распространением кальвинистской и антикальвинистской литературы, которое воспринял как духовный вызов своему братству. Уже это предисловие определяет жанр всего труда: перед нами книга тревоги, апологетической мобилизации и пастырского предостережения. Авраменко пишет не от лица стороннего академического наблюдателя, а от лица церковного служителя, убежденного, что перед ним находится опасная богословская система, способная изменить христоцентрическую идентичность евангельских христиан-баптистов. Редакционное окружение книги, включающее пресвитеров, богословов и благовестников, также указывает на ее внутрицерковное назначение. Главная проблема, которую пытается решить автор, может быть сформулирована следующим образом: совместимо ли классическое кальвинистское учение о предопределении, ограниченном искуплении, безусловном избрании и неотпадении святых с тем образом Бога, спасения и христианской жизни, который открывается во всем корпусе Священного Писания?

Основной метод Авраменко складывается из нескольких взаимосвязанных приемов. Прежде всего, он сопоставляет отдельные положения кальвинизма с многочисленными библейскими текстами, образующими пространные тематические цепочки. Затем он проверяет доктрину через ее предполагаемые практические последствия: если судьба человека безусловно и необратимо решена в предвечности, спрашивает автор, зачем нужны молитва, покаяние, страх Божий, суд совести, испытания, духовная брань, верность, терпение, освящение и приготовление ко встрече со Христом? Третьим приемом становится доведение кальвинистских тезисов до логического предела. Авраменко стремится показать, что абсолютное предопределение, понятое как неустранимая предрешенность, делает человеческую ответственность фиктивной, а Божий суд — избыточным. Наконец, важнейшим критерием истины для него является христоцентризм: всякое учение оценивается по тому, сохраняет ли оно за распятым и воскресшим Христом абсолютное первенство в откровении, спасении и духовной жизни. Поэтому книга движется не столько от исторического анализа к догматическому выводу, сколько от пастырского ощущения опасности к все более категоричному богословскому приговору.

Первый раздел начинается с размышлений о христианских деноминациях. Авраменко исходит из убеждения, что массовое религиозное движение может быть создано Богом, людьми или «духами обольстителями», а потому многочисленность, организованность и исторический успех сами по себе не доказывают истинности. В качестве положительного образца он рассматривает первоапостольскую церковь, в которой центральной Личностью, движущей силой и предметом проповеди является Христос. Здесь появляется одна из ключевых формул всей книги: «Мы — Христовы, но не кальвинисты». Для автора это не просто риторическое противопоставление, а экклезиологический принцип: человеческое имя не должно становиться знаменем церковной идентичности. Далее Авраменко анализирует понятия избрания, предызбрания, предузнания, предопределения и предназначения. Он утверждает, что библейское избрание означает прежде всего выделение человека или сообщества для особого служения и славы, а не автоматическое спасение одних и отвержение остальных. Избрание Авраама, Давида или апостолов, по его мысли, не влечет проклятия тех, кто избран не был; напротив, избранный становится проводником благословения для многих. Предузнание автор ставит прежде избрания, избрание — прежде предопределения, а предопределение — прежде предназначения, стараясь тем самым сохранить осмысленную последовательность Божьих действий и избежать идеи безусловного определения людей к вечной погибели.

Следующая глава противопоставляет знание и познание. Под знанием Авраменко понимает внешнее усвоение религиозной информации, тогда как познание означает жизненное, внутреннее и преображающее приобщение ко Христу. Именно в этом различии он видит объяснение того, почему человек может обладать развитой богословской системой, но оставаться духовно внешним. Кальвинизм, по его оценке, преимущественно постигается естественным рассудком, тогда как тайна благочестия и тайна «Христос в вас» открываются возрожденному духу. Такое противопоставление позволяет автору признать, что среди кальвинистов существовали выдающиеся проповедники, например Чарльз Сперджен, но объяснить их духовную плодотворность не кальвинизмом, а непосредственной привязанностью ко Христу. Сперджен, согласно Авраменко, был успешен там, где говорил как евангельский проповедник всеобщего призыва и Христовой милости, а не там, где воспроизводил строгую логику ограниченного искупления. Тем самым автор различает духовное состояние конкретных кальвинистов и доктрину как систему: человек может принадлежать Христу вопреки некоторым ошибочным взглядам, но это не делает ошибочную систему истинной.

Рассматривая состояние человека после грехопадения, Авраменко отвергает мысль о полном уничтожении в нем способности откликаться на Божий призыв. Он признает глубокую поврежденность человеческой природы, но указывает на сохранившуюся совесть, способную обвинять и оправдывать, на остаточное желание добра и на ответственность человека за состояние своего внутреннего мира. Совесть может быть поврежденной, очищенной, непорочной или сожженной, однако ее существование свидетельствует, по мысли автора, что человек не превратился в безвольный предмет. На этом основании он оспаривает такую версию тотальной испорченности, при которой человеческий отклик не имеет никакого значения. Затем тот же аргумент переносится на дерзновение веры, страх Божий и молитву. Апостольская церковь молится, подвизается, приступает к престолу благодати, совершает спасение «со страхом и трепетом» и сохраняет упование до конца. Если же избранный уже безусловно обеспечен бессмертием, подобные повеления кажутся Авраменко лишенными реальной функции. Особенно подробно он рассматривает молитву, утверждая, что библейские истории Вартимея, хананеянки, настойчивой вдовы и покаявшегося разбойника показывают подлинное значение человеческого обращения к Богу. Молитва не просто сопровождает предрешенное событие, а входит в порядок его осуществления. Отсюда резкий вывод: представление о Боге, недоступном для молитвы тех, кто якобы предопределен к погибели, противоречит евангельскому образу милосердного Отца.

Восьмая глава первого раздела посвящена прощению грехов и крещению. Авраменко цитирует «Наставление в христианской вере», полагая, что Кальвин связывает очищение с крещением таким образом, будто оно раз и навсегда покрывает не только прошлые, но и будущие грехи. Автор противопоставляет этому покаяние как момент прощения, оправдания, очищения и рождения свыше, а крещение понимает как сознательное вступление уже спасенного человека в завет с Богом. Его баптистская экклезиология здесь проявляется особенно отчетливо: крещение должно следовать за личной верой и покаянием, а не производить их. Далее исследуется различие между грехом Адама и грехом денницы. Авраменко стремится показать, что существование заповеди, испытания и возможности падения предполагает реальную свободу разумного творения. Бог не является источником зла, а потому неповиновение нельзя объяснить как исполнение тайного предвечного определения. Судьба человека решается в отношении к двум путям — пути жизни и пути смерти, — а не в механическом осуществлении заранее назначенного финала.

Главы о привитии ко Христу, об умалении служителя и о «законе достижения» углубляют христоцентрическую линию. Авраменко возражает против первичного понимания Церкви как матери верующих и настаивает, что Бог прививает человека не к церковной организации и не к совокупности других ветвей, а непосредственно ко Христу как к Лозе. Церковь существует лишь как общность тех, кто уже соединен с Ним. Слова Иоанна Крестителя «Ему должно расти, а мне умаляться» становятся критерием оценки всякого богословского авторитета: истинный служитель исчезает за Христом, тогда как кальвинистская традиция, по мнению автора, слишком увеличила фигуру своего основателя. «Закон достижения» раскрывает динамическую концепцию спасения. Авраменко различает спасение как дар и спасение как путь, процесс и окончательный плод. Характерная формулировка книги гласит: «Спасение принимается верою, как дар. Этот дар по мере времени перерастает в процесс спасения». Первоначальное оправдание невозможно заслужить, однако последующая жизнь включает рост, борьбу, послушание, плодоношение и сохранение верности. Поэтому предопределение к уподоблению Христу не устраняет подвижничество, а создает его цель.

Завершающие главы первого раздела рассматривают испытания, искушения, юридическое основание ответственности и три этапа спасения. Испытания необходимы не потому, что Бог нуждается в новой информации, а потому, что в истории должна выявиться действительная верность человека, очиститься его сердце и сформироваться духовная зрелость. Автор видит в испытании пространство, где замысел Божий встречается с реальным поведением личности. Искушения, в свою очередь, становятся ареной выбора и победы. Рассуждая об ответственности, Авраменко прибегает к условному судебному диалогу, чтобы показать абсурдность обвинения того, кому ничего не было поручено и от кого ничего не зависело. Отсюда его тезис: ответственность возможна лишь там, где существуют права, обязанности, свобода ответа и реальные последствия поступков. В главе о трех этапах спасения исход Израиля из Египта истолковывается как образ первоначального освобождения, пути через пустыню и окончательного вхождения в наследие. Все вышли из Египта, но не все вошли в Ханаан; следовательно, хорошее начало не гарантирует благополучного конца. Здесь окончательно формулируется синергическая позиция автора: «Судьбу человека решает Божественный фактор во взаимодействии с человеческим фактором».

Второй раздел начинается сравнением кальвинизма с жизнью апостола Павла. Павел был избран, уверен в Божьей любви и призвании, но одновременно стремился к цели, усмирял тело, заботился о непорочной совести, опасался оказаться недостойным и ожидал суда Христова. Для Авраменко это доказывает, что уверенность не уничтожает духовного напряжения. Апостол, а не реформатор XVI века, должен быть образцом христианской жизни. Затем автор предпринимает исторический экскурс в происхождение двойного предопределения. Раннее христианство он представляет как единодушное свидетельство в пользу свободы воли, ссылаясь на «Дидахе», «Послание Варнавы», «Пастыря» Ерма, Иустина, Тертуллиана, Климента Александрийского, Оригена, Григория Нисского и Ефрема Сирина. Перелом связывается с Августином, чье позднее учение Авраменко объясняет влиянием манихейства и гностицизма. Кальвин, в свою очередь, изображается как последователь, доведший августиновскую концепцию до наиболее логичной и безжалостной формы. Историческая линия заканчивается утверждением, что с 1990-х годов кальвинизм начал организованное наступление на евангельско-баптистские церкви России и СНГ посредством литературы, учебных заведений и средств массовой информации.

Главы о гарантии избрания и о Божьем суде направлены против пастырского употребления формулы вечной безопасности. Автор спрашивает, каким образом человек может удостовериться, что относится именно к избранным, если часть членов кальвинистских общин впадает в тяжкие грехи или отходит от веры. Ссылка на собственную принадлежность к кальвинистской системе не может быть достаточным доказательством; подлинной гарантией Авраменко считает внутреннее свидетельство Святого Духа, пребывание во Христе и святую жизнь. Особое внимание уделяется Божьему суду: если вечный исход каждого человека уже окончательно решен до его рождения, исследование дел, слов и мотивов становится формальностью. Но поскольку Писание настойчиво говорит о суде по делам, автор заключает, что предопределение не может означать безусловное назначение одних к раю, а других к аду. Суд не просто публично объявляет ранее принятое решение, но действительно оценивает человеческую жизнь.

Центральная пятая глава второго раздела пытается определить кальвинизм как целостную теолого-философско-политическую формацию. На основании книги Х. Генри Митера автор показывает широту реформатского мировоззрения, включающего богословие, философию, семью, общество, культуру, государство, международные отношения, войну, право и политическую свободу. Эта универсальность, которую сторонник реформатской традиции мог бы оценить как достоинство, Авраменко воспринимает с подозрением. По его мнению, смешение духовной, политической, культурной и социальной сфер ведет к обмирщению Церкви и замене благовестия программой переустройства общества. Его собственный идеал гораздо ближе к отделенной от государственной и культурной власти общине, сосредоточенной на проповеди, молитве, святости и духовном возрастании. Поэтому кальвинизм представляется ему системой «с двумя крыльями», одно из которых обращено к небу, а другое — к земле.

Обсуждение крещения продолжает начатую ранее баптистскую критику. Авраменко подробно доказывает необходимость сознательной веры, покаяния и исповедания перед погружением в воду, отвергая крещение младенцев как человеческое установление. Он ставит вопрос, каким образом обряд, совершенный над несознающим ребенком, может создать нового человека по образу Христа. Даже если допустить особую милость Божью к умирающим младенцам, это, по его мнению, не доказывает возрождающего действия самого крещения над теми, кто вырастает без личной веры. В главах о правах отверженных и обязанностях избранных кальвинистская схема изображается как двойная несправедливость: одни лишены всякой возможности искать милость, другие освобождены от всяких обязанностей. Библейский же порядок, согласно Авраменко, противоположен: спасение предлагается всем, а избранные получают особенно серьезную ответственность за служение и верность.

Тема антиномии между Божьим суверенитетом и человеческой ответственностью раскрывается через отрицание самого принципа богословской несовместимости. Автор убежден, что в совершенном Божьем учении не может существовать противоречия, которое следовало бы просто принять как тайну. Суверенитет он понимает не как произвольную власть, а как независимость Бога, всегда соответствующую Его благой, справедливой и человеколюбивой природе. Поэтому свобода и ответственность человека не ограничивают Бога, а входят в установленный Им порядок. Далее противопоставляются богопознание и философия: истинность учения определяется не интеллектуальной сложностью и не внешним блеском литературы, а духовным плодом, соответствием Писанию и способностью вести к познанию Христа. В главе о «методе насаждения ереси» Авраменко утверждает, что ложное учение часто распространяется под видом борьбы с другой ошибкой: защищая благодать от пелагианства или Реформацию от католических злоупотреблений, можно незаметно внедрить новую крайность.

Последующие главы критикуют отсутствие у Кальвина развернутого учения о тайнах Божьего домостроительства, преображении в образ Христа и духовном возрастании. Авраменко вновь возвращается к мысли, что предопределение — это еще не его историческое осуществление. Подобно тому как назначение человека на должность не гарантирует достойного исполнения его служения, избрание требует подвига веры. Особую роль играет слово «если», встречающееся, как отмечает автор, в Писании сотни раз. Условные предупреждения, обетования и повеления свидетельствуют, что человеческое поведение имеет реальные последствия. Завершает раздел толкование притчи о талантах. Раб, закопавший талант, представлен как человек, полагавшийся на формулу неотнимаемого спасения и потому не принесший плода. Его осуждение доказывает, по мнению Авраменко, что дар спасения целесообразен: он дается не как разрешение на пассивность, а для служения, плодоношения и умножения доверенного.

Третий раздел переносит внимание с доктрины на личность Кальвина и историческое воздействие кальвинизма. Автор начинает с вопроса об обращении реформатора и, не находя в доступных ему источниках яркого повествования, сопоставимого с призванием Моисея, Исаии или Павла, делает вывод о недостаточной духовной очевидности его служения. Кальвин описывается как образованный теолог, юрист, писатель, администратор и политический реформатор, но не как пророк или апостольский посланник. Затем вводится категория «относительно кого» живет человек. Христос живет относительно Отца, верующий должен жить относительно Христа, а Кальвин, согласно автору, жил относительно идеи суверенного Бога вне подлинного христоцентризма. Эта мысль выражается через образ небесных орбит: как Луна обращается вокруг Солнца лишь вместе с Землей, так человек приходит к Отцу только во Христе. В результате автор обвиняет Кальвина не просто в ошибочной формулировке, а в нарушении установленного порядка богопознания.

Вопрос о том, подвизался ли Кальвин «в одном духе» с Петром и Павлом, дополняется критикой его полемического языка. Авраменко приводит многочисленные резкие выражения из «Наставления», обращенные против оппонентов, и противопоставляет их кротости, миролюбию и состраданию библейских пророков и апостолов. Эта глава имеет литературно-критическое значение: автор обращает внимание не только на тезисы, но и на «дух книги», то есть на цельное нравственное впечатление, производимое словарем, интонацией и способом спора. История казни Сервета также становится для него свидетельством соединения догматической уверенности, политической власти и религиозной нетерпимости. Тем самым богословская критика перерастает в оценку характера реформатора и нравственных последствий его системы.

Глава об условностях различает неизменный текст Писания и человеческие схемы его истолкования. Учение может пользоваться библейскими словами, но незаметно изменить их смысл через предпосылки, акценты и логические конструкции. Отсюда автор переходит к различию между благовествованием Христовым и «иным благовествованием». Истинное благовестие возвещает воплощение, крест, воскресение, победу и всеобщий призыв ко спасению; оно сосредоточено не на вопросе, включен ли человек в скрытое число избранных, а на открытой двери, которой является Христос. В центре этой главы стоит формула «Все и во всем — Христос». Кальвинизм же характеризуется как перенос смыслового центра с Голгофы на предвечные определения, с Личности Посредника на атрибуты Бога, с всеобщего призыва на исследование скрытого избрания.

Главы об агрессивности и опасности кальвинизма наиболее непосредственно отражают контекст написания книги. Массовое издание реформатской литературы, работа учебных заведений и влияние зарубежных миссий истолковываются как организованная идеологическая экспансия. Опасность автор видит не только в отдельных доктринах, но и в формировании новой идентичности, при которой христианин начинает воспринимать себя прежде всего как кальвиниста. Используя образы затмения, тучи и лифта, Авраменко показывает, как человеческая система может заслонить Христа и замкнуть сознание внутри собственной терминологии. Он противопоставляет кальвинизму «евангелизм», понимаемый не как современное движение с определенной историей, а как непосредственная верность Евангелию, всеобщему благовестию и центральности Христа.

Последние главы третьего раздела обсуждают стремление кальвинистов переучивать другие общины, отсутствие в их системе, по мнению автора, ясной цели духовного совершенства и возникновение ложного фронта межхристианской борьбы. Здесь в аргументации появляется внутреннее напряжение. С одной стороны, Авраменко призывает к непримиримому противодействию кальвинизму; с другой — признает, что многовековая борьба кальвинистов и арминиан отвлекает силы от внутренней борьбы с грехом, духовной брани и евангелизации. Он предлагает оставить общины в покое, мирно излагать позиции и избегать борьбы «кто кого», хотя тут же настаивает на необходимости защиты от ереси. Главы о российском баптистском братстве, схематическом видении дела Божьего у Кальвина и «кальвинистской закваске» завершают этот раздел предупреждением против институционального сотрудничества. Ограниченное искупление изображается графически как разделение человечества на малое спасенное стадо и огромную массу заранее обреченных. Закваска же означает не только идеи, но и действующий за ними дух, овладевающий мышлением человека и изменяющий его отношение к другим верующим.

Четвертый раздел является положительным богословским противовесом предшествующей критике. Он открывается тезисом: «К Богоцентризму мы приходим только через Христоцентризм». Авраменко не отрицает величия, всемогущества и суверенитета Отца, но утверждает, что христианин прославляет Бога через Иисуса Христа. Попытка говорить о Боге непосредственно, минуя Сына, нарушает новозаветный порядок откровения. Затем переосмысливается избрание: верующие избраны не изолированно, а «во Христе», причем первым объектом предвечного Божьего замысла является Сам Сын как прославленный и предназначенный Агнец. Предопределение относится не к произвольному распределению судеб, а к уподоблению образу Христа. Суд, а не скрытое предвечное решение, должен окончательно выявить судьбу каждой личности.

Рассуждая о фактической позиции Бога по отношению к человечеству, автор пользуется судебной аналогией, но представляет Бога не только Судьей, а прежде всего Спасителем, Защитником и Отцом. Божий гнев направлен на грех, зло и упорное нечестие, тогда как Его исходное отношение к человеку определяется любовью и желанием спасения. Глава «Бог не только любит, но и ненавидит» уточняет, что ненависть Бога не следует понимать как предвечную ненависть к еще не существующим людям. Она является нравственной реакцией на зло, сформировавшееся в истории. Отсюда Авраменко выводит всеобщий масштаб Голгофы: юридически Христос искупил весь человеческий род, тогда как практическое участие в спасении принимается верой и покаянием. Избрание он связывает с особым положением Церкви и высокой степенью славы, а не с ограничением доступности спасения.

Главы о крови, жертве и победе Христа образуют богословский центр положительной части книги. Автор перечисляет многообразные действия крови Христовой: искупление, приобретение, очищение, освящение, очищение совести и победу над обвинителем. Жертва Христа рассматривается не как один элемент системы предопределения, а как космическое событие, разрешающее проблему греха и открывающее спасение всему миру. Особое внимание уделяется сораспятию и совоскресению верующего со Христом, совлечению ветхого человека, облечению в нового и жизни победы. Авраменко считает, что кальвинизм говорит о нравственной порядочности, но недостаточно раскрывает действительное участие христианина в смерти и воскресении Спасителя. В главе о прощении и освобождении проводится различие между отдельными грехами и грехом как господствующей силой. Христос не только прощает поступки, но освобождает человека от рабства греховной природы, чтобы плодом его жизни стала святость.

Понятия объективности и субъективности Бога используются для различения Его общего промышления о человечестве и личных отношений с конкретным человеком. Бог объективно благотворит всем, но субъективно отвечает, судит, милует и вступает в личное общение. Эта схема позволяет автору избежать как безличного универсализма, так и предвечного разделения людей на две неизменные категории. Повторное обращение к человеческой ответственности закрепляет двустороннее понимание спасения: благодать остается источником, основанием и силой, но человек обязан отвечать верой, послушанием и верностью. Кульминацией становится утверждение: «Божия любовь выше, владеет Его суверенитетом и всевластием». Автор хочет сказать, что Бог пользуется властью в соответствии со Своей любящей природой, а не произвольно. Отношения Бога и человека описываются как встреча «Личность на личность», осуществляемая во Христе, а не как взаимодействие безвольного объекта с абстрактным декретом.

Глава о приготовлении ко встрече со Христом вновь возвращает читателя к практическому результату богословия. Бодрствование, освящение, верность, хранение светильника и ожидание Господа имеют смысл только при реальной возможности оказаться неготовым. Заключительная «духовная экспертиза» сводит обвинения воедино: ограниченное искупление, двойное предопределение, безусловное спасение, детокрещение, специфическое учение о прощении, отрицание возможности отпадения, ослабление христоцентризма и смешение духовной сферы с политикой и культурой. Итог автора предельно категоричен: кальвинизм не просто содержит ошибочные положения, но закрывает величие Голгофы и потому должен быть отвергнут российскими евангельско-баптистскими церквами.

Наибольшую непосредственную пользу книга может принести пастырям и проповедникам, работающим в общинах, где обсуждаются избрание, уверенность в спасении, свобода воли, отпадение и крещение. Авраменко постоянно переводит абстрактные догматы в область молитвы, покаяния, совести, освящения, духовной дисциплины и ответственности, поэтому его вопросы способны стимулировать серьезное пастырское размышление. Студентам богословия труд полезен как документ русскоязычной некальвинистской реакции на реформатское влияние начала XXI века. Он показывает, какие опасения вызывала новая литература в части постсоветского баптизма и какие библейские тексты становились центром спора. Мирянам книга может помочь увидеть, что спор о предопределении касается не только логических схем, но и образа Бога, мотивации к молитве, отношения к греху и понимания Церкви. Специалистам по истории российского протестантизма она интересна как свидетельство конфессиональной самообороны, хотя пользоваться ею как нейтральным источником по истории кальвинизма следует с большой осторожностью.

Сильнейшей стороной труда является его последовательный пастырский реализм. Авраменко не позволяет догматике отрываться от духовной жизни и настойчиво спрашивает, какой тип верующего формирует та или иная доктрина. Особенно убедительно звучат главы о молитве, совести, испытаниях, Божьем суде и необходимости духовного роста. Автор справедливо напоминает, что новозаветная уверенность не равна беззаботности, а благодать не превращает заповеди в декоративное приложение. Его настороженность перед конфессиональным культом человеческого имени также имеет серьезное евангельское основание. Формула «Мы — Христовы» выражает здоровое желание подчинить любую традицию личности и учению Господа. Ценно и то, что критика кальвинизма завершается не одним отрицанием, а развернутой положительной картиной христоцентрического спасения, включающего крест, воскресение, соединение со Христом, преображение, святость и победу над грехом.

Другим достоинством является широта библейского материала. Хотя экзегетическая глубина отдельных толкований различна, книга заставляет читателя рассматривать учение о спасении в свете всего многообразия библейских призывов, предупреждений, обетований и повествований. Автор не ограничивается несколькими классическими текстами о свободе воли, а соединяет сотериологию с экклезиологией, христианской этикой, эсхатологией и учением о суде. Его литературный стиль, несмотря на многочисленные повторы, обладает энергией устной проповеди. Риторические вопросы, бытовые аналогии, судебные диалоги, образы дороги, земледелия, лекарства, лифта и солнечного затмения делают сложные темы понятными широкому читателю. Книга написана человеком, для которого спор имеет не отвлеченный, а жизненный характер, и эта вовлеченность сообщает тексту внутреннюю силу.

Вместе с тем научная и богословская ценность труда существенно ограничивается полемической односторонностью. Авраменко нередко рассматривает кальвинизм не в его наиболее сильных и исторически ответственных формулировках, а в виде логически упрощенной системы, где предопределение якобы делает ненужными молитву, проповедь, освящение, суд, ответственность и добрые дела. Классическое реформатское богословие обычно утверждает, что Бог предопределяет не только цель, но и средства: молитву, веру, проповедь, покаяние и освящение. Учение о стойкости святых также не тождественно тезису, что всякий однажды совершивший религиозный акт спасен независимо от последующей жизни. Авраменко почти не взаимодействует с реформатским различением временной веры и подлинного возрождения, с учением о плодах избрания и с идеей Божьего суда как публичного явления праведности Его решения. Поэтому многие его reductio ad absurdum опровергают прежде всего радикализированную версию кальвинизма, созданную самой полемикой.

Исторические построения книги также нуждаются в серьезной проверке. Происхождение августиновского учения о благодати нельзя исчерпывающе объяснить манихейством и гностицизмом; его развитие связано с экзегезой Павла, спором с Пелагием, антропологией греха и многолетней внутренней эволюцией Августина. Святоотеческие свидетельства о свободе воли представлены выборочно, без анализа различий между восточной и западной традициями и без учета того, как ранние авторы одновременно говорили о необходимости предваряющей благодати. Отсутствие драматического повествования об обращении Кальвина не является доказательством отсутствия подлинного обращения или божественного призвания. Тем более рискованно выводить духовное состояние исторического деятеля из его темперамента, политической деятельности или недостатка мистических свидетельств.

Экзегетический метод Авраменко преимущественно состоит в накоплении цитат, а не в последовательном исследовании контекста. Ключевые для реформатской традиции тексты — Римлянам 9, Ефесянам 1, Иоанна 6, Деяния 13:48 — не получают полноценного разбора. В свою очередь, предупреждения и условные предложения автоматически истолковываются как доказательство возможности окончательного отпадения, хотя их функция внутри различных новозаветных книг требует более тонкого анализа. Не вполне прояснена и собственная сотериологическая модель автора. Различение юридического спасения всего человечества на Голгофе, практического спасения при покаянии и окончательного спасения как результата пути содержит плодотворную интуицию, но требует точного разграничения искупления, оправдания, возрождения, освящения и прославления. Категория «общего спасения», противопоставленного избранию Церкви как «элиты спасенных», вводится без достаточного догматического обоснования и может породить новые трудности.

Не бесспорно и противопоставление христоцентризма богоцентризму. Христианское богословие действительно знает Бога только через Сына, однако классическая тринитарная вера не позволяет мыслить Отца и Христа как конкурирующие центры. Прославление Отца через Сына не означает, что прямое обращение к Отцу обязательно является обходом Христа. Аналогичным образом утверждение, что любовь «владеет» суверенитетом Бога, выражает справедливый протест против образа произвольного деспота, но может создать впечатление иерархии внутри Божьих свойств. Более взвешенно было бы сказать, что любовь, святость, справедливость, свобода и всемогущество Бога не противостоят друг другу, а являются нераздельными аспектами единой божественной жизни.

Наиболее серьезная внутренняя проблема книги связана с ее тоном. Авраменко справедливо порицает уничижительные выражения Кальвина, но сам многократно называет кальвинизм учением духов обольстителей, болезнью, оккупацией, ядом, закваской и угрозой, а сторонников системы иногда характеризует как духовно связанных и находящихся под властью чуждого духа. Подобная демонизация затрудняет честный диалог и противоречит признанию автора, что среди кальвинистов есть возрожденные и плодотворные служители Христа. Призыв прекратить межхристианскую борьбу также ослабляется требованием дистанцироваться, не сотрудничать и не учиться в кальвинистских институтах. Получается, что книга одновременно обличает агрессивность оппонента и воспроизводит оборонительную агрессивность, которую сама считает опасной.

В итоге второй том «Верно ли учение Кальвина?» следует оценивать прежде всего как яркий памятник пастырской антикальвинистской полемики, а не как беспристрастную академическую монографию. Его основная заслуга состоит в напоминании, что богословие спасения обязано сохранять центральность Христа, серьезность нравственной ответственности, необходимость молитвы, реальность духовной борьбы и призыв к святости. Автор верно чувствует опасность превращения уверенности в спасении в самоуверенность и человеческой системы — в посредника между верующим и Христом. Однако доказательство этих положений не требует столь радикального отрицания всей реформатской традиции. Книга была бы значительно сильнее, если бы различала разновидности кальвинизма, исследовала лучшие аргументы оппонентов, аккуратнее работала с историей и избегала суждений о духовном состоянии конкретных людей. Несмотря на это, труд Авраменко остается содержательным приглашением к проверке любой доктрины ее отношением ко Христу, кресту, благодати, человеческой ответственности и плодам духовной жизни. Его следует читать критически, сопоставляя с первоисточниками и современной богословской литературой, но нельзя читать равнодушно: за каждой страницей стоит убеждение автора, что Церковь живет не силой системы, не именем реформатора и не уверенностью в собственной исключительности, а непрерывным пребыванием во Христе, Который один является ее Главой, жизнью, надеждой и окончательной победой.