Авраменко - Заря бессмертия

Сборник Г. Н. Авраменко «Заря бессмертия», изданный в Майкопе в 2003 году тиражом в тысячу экземпляров, представляет собой не богословский трактат в строгом смысле слова, а обширное поэтико-исповедальное свидетельство, в котором догматические убеждения, молитвенный опыт, автобиографическая память и повседневная жизнь местной христианской общины сведены в единый эсхатологический рассказ. Книга включает сто десять стихотворений, распределенных по четырнадцати тематическим разделам, а также цикл «поэзии в прозе», заявленный в оглавлении как состоящий из семнадцати произведений. Уже внешняя организация сборника показывает, что перед нами не случайная подборка духовной лирики, а попытка представить целостную картину христианского существования: от поклонения Богу и осмысления воплощения, креста и воскресения Христа до личного обращения, освящения, духовной борьбы, церковного служения, смерти, восхищения Церкви и вхождения в Новый Иерусалим. Автор пишет не с позиции дистанцированного наблюдателя, но как участник описываемой драмы спасения, поэтому почти каждая богословская формула у него приобретает форму молитвы, славословия, покаянного признания или прямого обращения к читателю.

Исторический контекст книги не разъяснен специальным предисловием, и в издании отсутствуют биографическая справка об авторе или систематическое изложение его конфессиональной принадлежности. Тем не менее внутренние свидетельства позволяют достаточно уверенно отнести сборник к евангельско-протестантской среде Северного Кавказа и Кубани первых постсоветских десятилетий. В стихах упоминаются Майкоп, река Белая, станица Ладожская, церковные конференции, крещение взрослых, рукоположение пресвитеров и диаконов, молодежное и сестринское служение, евангелизационные собрания и памятные события конкретных общин. Многие произведения датированы второй половиной 1990-х и началом 2000-х годов. Культурно книга принадлежит эпохе, когда освобожденная от советских ограничений религиозная речь стремилась не только восстановить церковные институты, но и заново освоить публичное пространство, семейную жизнь, социальную ответственность и индивидуальную психологию. Отсюда напряженный миссионерский пафос Авраменко, его постоянные призывы к покаянию, бодрствованию и труду, а также ощущение, что мир переживает решающую границу истории и времени для духовной нерешительности уже не осталось.

Главной проблемой, которую пытается разрешить автор, является не отвлеченный вопрос о доказательстве бессмертия, а экзистенциальная власть смерти над человеческим сознанием. Смерть предстает в книге одновременно как биологический конец, как последствие греха, как духовное пленение, как социальная разобщенность и как внутренняя усталость человека, измученного страхом, болезнями, конфликтами и разочарованиями. Против этой многоликой смерти Авраменко выдвигает не философскую концепцию неуничтожимости души, а евангельскую историю Иисуса Христа: воплощение, заместительное страдание, пролитую кровь, воскресение, вознесение и ожидаемое возвращение. «Бессмертие» в его словаре означает не естественное продолжение существования, а дар, приобретенный Христом и сообщаемый верующему через прощение, возрождение, соединение с Воскресшим и будущее преображение тела. Поэтому заря бессмертия восходит уже сейчас, когда человек выходит из власти греха, но достигает полноты только в воскресении, восхищении Церкви и жизни Нового Иерусалима.

Метод аргументации Авраменко можно назвать кумулятивно-доксологическим. Он не выстраивает доказательство из последовательности посылок, а многократно возвращается к нескольким центральным утверждениям, всякий раз освещая их новым образом. Повторение здесь выполняет функцию литургического исповедания: истина должна не только быть понята, но и пропета, пережита, запечатлена в памяти. Автор соединяет библейские аллюзии, свободные пересказы евангельских событий, традиционные церковные образы и собственную духовную биографию. Его любимые антитезы — смерть и жизнь, земля и небо, ветхий и новый человек, плен и свобода, ночь и заря, «я» и «Ты». Уже в первом стихотворении весь замысел книги свернут в исповедальную формулу: «Он распят был, страдал, искупил нас, воскрес, — / Аллилуйя Христу за спасенье!» В четырех глаголах заключено движение от Голгофы к Пасхе, а финальное славословие показывает, что для автора правильным ответом на догмат является поклонение.

Первый раздел, «Хвалебные», задает богословскую тональность всему сборнику. Двенадцать входящих в него произведений обращены к Богу как к Творцу, Вседержителю, Отцу, Спасителю, Победителю смерти и грядущему Царю. При всей космической широте этих гимнов их центром остается крест. Божье всемогущество раскрывается не только в управлении мирами, но прежде всего в добровольном уничижении Сына; слава Бога обнаруживается в терновом венце, а победа — в жертвенной смерти. Здесь заметно сочетание нескольких моделей искупления. Христос несет наказание за грешников и очищает их Своей кровью, но одновременно побеждает ад, расторгает узы и освобождает пленников. Юридический язык оправдания соединяется с образом Christus Victor, а оба мотива переходят в язык личного общения. Особенно выразительно это проявляется в стихотворении «Не я, а Ты!», где автор последовательно отказывается присваивать себе источник бытия и спасения: «Не “я”, а ТЫ ВСЕМУ ПРИЧИНА». Эта формула становится аскетическим принципом всей книги: человеческое «я» должно перестать быть центром, чтобы вся жизнь сделалась ответом на предваряющее действие Бога.

Второй раздел, «Небесное притяжение», переносит внимание от совершенного Христом искупления к его переживаемому результату. В стихотворениях «Я ухожу», «Близок час», «Я живу в небесах» и «Новый человек в Новом Иерусалиме» автор описывает существование верующего как уже начавшееся переселение. Тело остается на земле, однако сознание, надежда и любовь оказываются в небесном Отечестве. Впоследствии в прозаическом цикле для этого состояния появится характерный неологизм «предпереселение». Перед нами радикализированное поэтическое прочтение павловской мысли о небесном гражданстве и жизни, сокрытой со Христом в Боге. Новый Иерусалим изображается через образы Откровения: жемчужные врата, золотые улицы, реку и древо жизни, отсутствие ночи, преображенные тела. Эти картины не служат декоративным приложением к вере; они должны сделать будущее эмоционально реальным и тем самым ослабить власть настоящих скорбей.

Третий раздел посвящен Рождеству Христову и включает семь произведений, в которых евангельские повествования о Вифлееме пересказываются в форме песен, пригодных для церковного исполнения. Однако автор не задерживается на умилительной стороне рождественской сцены. Ясли почти сразу открываются в перспективе Голгофы: Бог становится Человеком, чтобы сделаться Агнцем, рождается Царем, живет Царем и умирает Царем. Пастухи, волхвы, ангельский хор и звезда важны как свидетели события, но содержание события определяется будущим искуплением. Такая композиция предохраняет рождественскую поэзию от сентиментальности, хотя порой слишком быстро подчиняет тайну воплощения исключительно крестной цели и почти не рассматривает самостоятельное значение земной жизни и учения Иисуса.

Четвертый раздел, «Воскресение Христа», состоит из одного сравнительно краткого пасхального гимна. Его структурная обособленность символична: воскресение является поворотной точкой всего сборника. Пустая гробница понимается как начало нового миропорядка, в котором смерть уже лишена окончательной власти. Авраменко не обсуждает исторические свидетельства воскресения и не вступает в апологетическую полемику; для него пасхальная истина является исходной реальностью веры. Она удостоверяется преобразованием человеческой судьбы и способностью измученного человека говорить о будущем не как о неопределенности, а как о возвращении домой. Именно воскресение дает автору право соединять личное страдание с торжественным словарем победы.

Раздел «Христос — жизнь наша» развивает тему мистического и нравственного соединения верующего со Христом. Семь стихотворений говорят о Христе как о Пастыре, пище, свете, мире, радости и внутреннем содержании новой личности. Здесь наиболее ясно звучит мысль, что спасение не исчерпывается отменой наказания: человек должен стать «новой тварью», пережить сораспятие ветхого Адама и позволить Христу занять место прежнего эгоцентрического начала. Формула «все во всем — Христос» становится вершиной этой антропологии. В то же время раздел имеет пастырское измерение: Божье водительство описывается через опыт опасностей, заблуждений, исправлений и служения в «винограднике». Духовная жизнь у Авраменко не является безболезненным восхождением; она развивается через падения, обличение совести, возвращение к кресту и возобновление доверия.

Шестой раздел, «Милость Божия», содержит одно из наиболее богословски уравновешенных выражений авторского понимания благодати. Милость поддерживает творение, дает хлеб и дождь, продлевает жизнь, прощает беззаконие, открывает небеса и преобразует сердце. Она не противопоставлена справедливости как произвольное снисхождение, а раскрывается в кресте, где Бог Сам принимает последствия человеческого греха. Характерная строка гласит: «Милость Христос на Голгофе явил, / Грешным, нас спас без заслуги». В этом признании отчетливо отвергается идея самоспасения. Рядом возникает образ «небесной амнистии», особенно близкий автору: Евангелие объявляет освобождение пленникам, которые не могли выкупить себя собственными делами. Произведения о разбойнике на кресте усиливают эту мысль, показывая спасение как дар, полученный в последний час через доверие Христу.

Седьмой раздел, «Вера Божия», посвящен верности среди духовного давления. Вера здесь не является интеллектуальным согласием с доктриной, а способностью держаться за Божье обещание, когда чувственный опыт свидетельствует об обратном. Автор вспоминает периоды тяжелой внутренней борьбы, обольщений, страха и почти полного истощения. Его язык временами напоминает военную хронику: душа осаждена, враг атакует, тьма стремится лишить человека надежды. Однако окончательный субъект победы — не героическое человеческое сознание, а Бог, сохраняющий верующего. Поэтому призыв «не бойся, только веруй» у Авраменко означает не запрет на слабость, а возвращение к Тому, Кто сильнее переживаемой тьмы.

Восьмой раздел, «Евангелизация», переводит личную надежду в миссионерское действие. Здесь особенно заметна милитарная лексика постсоветской евангельской проповеди: Церковь называется армией Христа, верующие — воинами и строителями, Евангелие — знаменем, а служение — сражением за погибающих. Стихотворение «Иди на труд» требует не замыкаться в индивидуальном ожидании неба, но звать людей в бессмертие, трудиться в Божьем винограднике и приносить плод. Эсхатологическая срочность становится мотивом миссии: Христос скоро придет, следовательно, время проповеди ограничено. При всей возможной резкости военных образов данный раздел важен для понимания целого: небесное притяжение у Авраменко не всегда означает пассивный уход от мира; в лучших текстах оно производит ответственность за ближнего.

Три стихотворения раздела «Царство мира сего» отражают тревоги рубежа тысячелетий. Автор видит насилие, террор, общественную ложь, падение нравственных ориентиров и манипуляцию сознанием как симптомы царства, удалившегося от Бога. Образы разрушенных высотных зданий и мирового потрясения, вероятно, отзываются событиями начала XXI века, хотя книга не превращается в политический комментарий. Гораздо существеннее автобиографический поворот: зло обнаруживается не только во внешнем мире. Автор признает, что сам попадал в сети ложных чудес, ошибочных впечатлений и духовной самоуверенности. Поэтому критика эпохи не завершается обвинением общества, а приводит к покаянию и признанию собственной уязвимости.

Раздел «Призывные» состоит из восьми евангелизационных и покаянных обращений. Их риторика предельно пряма: человек грешен, суд неизбежен, Христос является единственной дорогой к жизни, а откладывание решения опасно. Здесь особенно резко звучат образы ада, закрывающейся двери спасения и внезапного пришествия. Для читателя, воспитанного в иной пастырской культуре, такой язык может показаться чрезмерно устрашающим. Однако внутри мировоззрения автора он объясняется не наслаждением угрозой, а убеждением в реальности опасности. Авраменко стремится разбудить человека, которого считает духовно спящим. Призыв к покаянию сопровождается призывом к молитве, смирению, крещению и вступлению в завет со Христом, поэтому обращение понимается не как мгновенный эмоциональный жест, а как начало церковной жизни.

Одиннадцатый раздел, «Жизнь по плоти», является, пожалуй, наиболее психологически наблюдательной частью стихотворного корпуса. Здесь автор обращается к унынию, раздражительности, честолюбию, душевной суетливости, склонности контролировать окружающих, бесплодной активности, самопревозношению и ложной духовности. Некоторые заглавия — «Душевность», «Бесплодие», «Мне раньше “кем-то” быть хотелось», «Духовный ревматизм» — показывают стремление дать нравственный диагноз конкретным состояниям. Особенно ценна готовность автора направлять критику на себя. Он признает желание быть заметным, болезненную реакцию на обстоятельства, чрезмерную зависимость от впечатлений и неспособность пребывать в покое. Плоть понимается не только как чувственная распущенность, но и как религиозное «я», способное прикрываться ревностью, видениями и активностью.

Вместе с тем именно здесь проявляется ограниченность авторской психологической модели. Тревожность, депрессивные состояния, эмоциональное истощение и навязчивое чувство ответственности часто объясняются почти исключительно действием врага, недостатком распятия собственной воли или чрезмерной «душевностью». Духовная интерпретация может быть пастырски плодотворной, но становится рискованной, когда не оставляет пространства для телесных, медицинских и психологических причин страдания. Современному читателю необходимо различать нравственный эгоцентризм и клиническое расстройство, духовное искушение и травматическую реакцию. Сам сборник такого различения почти не предлагает, хотя сочувственный тон ряда стихотворений показывает, что автор хорошо знает реальность внутренней боли.

Краткий двенадцатый раздел, «Жизнь по духу», служит положительным противовесом предшествующей диагностике. Жизнь по духу выражается в обновлении, прощении, отказе от мстительности, внутреннем мире и способности отражать образ Христа. Примечательно, что ее признаки не сводятся к экстатическим переживаниям. Хотя книга богата языком восторга, подлинная духовность определяется также отношением к ближнему. Прощенный человек должен прощать; получивший милость — перестать судить; ожидающий преображения — уже сейчас позволить Богу изменять характер. Этот раздел невелик, и читателю хотелось бы более развернутого положительного учения о повседневных добродетелях, однако он помогает увидеть, что авторская эсхатология имеет этическое следствие.

Тринадцатый раздел, «Восхищение Церкви», является смысловым и эмоциональным центром первой части. Двадцать стихотворений почти непрерывно варьируют образы Жениха и Невесты, небесной трубы, полуночи, белых одежд, брачного пира, мгновенного изменения тела и ухода верующих с земли без смерти и похорон. Авраменко создает собственный словарь ожидания: «отземление», «переселение», «предпереселение», «полет», «старт», «час пик». Пришествие Христа переживается им не как отвлеченное событие будущего, а как близкая личная встреча. В стихотворении «Готов ли ты?» догмат превращается в экзамен совести: готов ли человек расстаться с планетой, войти в покой, стать новым и предстать перед Богом. В «Дом Отца влечет» повторяющееся «хочу уйти» передает не столько презрение к жизни, сколько усталость от греха, болезней, похорон и разлук.

С богословской точки зрения эта часть одновременно обладает большой утешительной силой и вызывает наиболее серьезные вопросы. Автор возвращает эсхатологии эмоциональную конкретность, утраченную многими рационализированными формами христианства. Для человека, пережившего смерть близких, болезнь или длительное давление, обещание телесного преображения и встречи со Христом действительно может стать источником мужества. Однако почти исключительная сосредоточенность на внезапном восхищении готовых верующих с земли приближает сборник к определенной диспенсационалистской модели, хотя систематически она не объясняется. Другие новозаветные измерения надежды — воскресение всего народа Божьего, суд, обновление творения, примирение космоса, социальная ответственность Церкви и терпеливое созидание добра в истории — остаются в тени. В результате ожидание иногда приобретает оттенок духовного эскапизма: земля изображается преимущественно как смрадная пустыня, которую следует как можно скорее оставить.

Четырнадцатый раздел, озаглавленный «Разное», чрезвычайно важен как документ локальной церковной культуры. В него входят посвящения конкретным служителям и общинам, стихи к крещениям и рукоположениям, обращения к молодежной и сестринской конференциям, произведения о семье, труде, памяти умерших и благодарности родителям. Поэтическое качество этих текстов неодинаково, но они возвращают высокую эсхатологическую речь в конкретную историю. Небесная надежда звучит у реки Белой, на собрании в Майкопе, в станице Ладожской, у гроба знакомого человека, во время принятия новых членов в церковь. Особый интерес представляют тексты, разоблачающие присвоение Божьей славы и «бег на месте», то есть внешнюю религиозную активность без внутреннего движения к Христу. Благодаря этим произведениям сборник становится не только личной исповедью, но и хроникой общины, запечатлевшей язык, тревоги и идеалы провинциального евангельского христианства рубежа веков.

Вторая часть, названная «Поэзия в прозе», не меняет богословского содержания, но существенно усиливает риторическую интенсивность. Отказавшись от регулярной рифмы и строфики, автор выстраивает длинные периоды, нагромождает эпитеты, создает новые сложные слова и стремится исчерпать неисчерпаемое посредством каталогов Божьих имен и небесных красот. Первое произведение, «Христос грядет!», представляет собой развернутый призыв к очищению и ожиданию Жениха. Земная и небесная Церковь, ангельские силы и все мироздание изображаются как участники приближающегося бракосочетания. Индивидуальная готовность становится частью вселенской литургии, а белая одежда — символом одновременно дарованного оправдания и необходимой святости.

«Песнь о Величественном Вседержителе» строится как восходящая цепь сравнений. Бог оказывается драгоценнее природной красоты, земного родства, богатства и любого мыслимого блага. Цель этих гипербол не в точном определении Божьей сущности, а в освобождении желания от ложных абсолютов. «Прими меня» переводит космическое славословие в тональность блудного сына: человек признает недостоинство, просит снять ветхую одежду и принять его как усыновленного. Здесь особенно органично соединены оправдание, восстановление достоинства и тоска по дому. Небо мыслится не как награда самодостаточному праведнику, а как дом Отца, открытый тому, кого Отец Сам облек во Христа.

«Из преисподней через крест, в рай!» является наиболее последовательным повествованием о спасении во всей книге. Оно начинается с рабства греху и движения к суду, затем описывает Божий призыв, покаяние, прощение, совлечение ветхого человека, сораспятие Христу и участие в Его воскресении. Название сборника получает здесь программное истолкование: «Заря бессмертия взошла, из уст звучит Христу хвала». Заря — это не календарный знак конца света, а уже совершившийся в обращении переход от смерти к жизни. Рай начинается с восстановления общения с Богом, хотя его полнота еще ожидается.

«Гимн хвалы Высокому и Превознесенному» расширяет перспективу до атомов, галактик, глубин пространства и неисследимых возможностей Божественного разума. При этом космология снова стягивается к кресту: Творец миров становится Спасителем падшего человека. Авторская формула «Все от Тебя исходит, и все течет к Тебе! Все во всем — Ты!» точно выражает его теоцентризм. Она близка библейской доксологии о Боге как источнике, носителе и цели всего, однако сопровождающие ее ссылки в издании порой переданы неточно, что показывает скорее свободное молитвенное пользование Писанием, чем академическую экзегезу.

«Под крыльями Всевышнего безопасно!» представляет собой пространную медитацию на тему девяностого псалма. Здесь Бог описан как убежище травмированной души, защищающее не только от внешних угроз, но и от внутренней дезинтеграции. Текст особенно ценен тем, что небесная надежда не отменяет потребность в безопасности уже сейчас. «Песнь славы Всемилостивому» вновь соединяет творение, искупление, церковное усыновление и Новый Иерусалим. Автор видит всю историю как движение милости: Бог создает, сохраняет, ищет потерянного, очищает Церковь и вводит ее в наследие.

В произведении «В потоке небесного притяжения» наиболее полно раскрывается авторская идея «предпереселения». Небо воздействует на человека прежде физического ухода: изменяет масштаб ценностей, утешает среди утрат и делает будущую жизнь предметом внутреннего созерцания. Фраза «Небо! Ты есть мое гарантированное наследие» выражает не осторожную надежду, а почти осязаемую уверенность. Далее следует чрезвычайно чувственное описание небес как пространства света, музыки, ароматов, вежливости, безопасности и интеллектуального расширения. Это своеобразная христианская утопия, в которой все травмирующие стороны земного опыта получают противоположность: вместо стресса — покой, вместо предательства — верность, вместо похорон — нетление.

«Гимн хвалы Вечноживущему» и «Хвалебная песнь Безначальному и Бессмертному Вседержителю» продолжают космическую доксологию. Бог воспевается как Создатель микромира и метагалактик, Архитектор будущего миропорядка и Отец искупленных. Особенно характерен призыв всех народов, ангельских чинов, животных, морей и гор присоединиться к славословию. В этой универсальности проявляется одно из достоинств Авраменко: при всей сосредоточенности на личном спасении его воображение постоянно стремится включить в поклонение все творение. Прозаическая форма, однако, иногда перегружается эпитетами, и один образ не успевает раскрыться, прежде чем его вытесняет следующий.

«Хочу, Иисус, туда, где Ты!» возвращает повествование к личной ранимости. Небо желанно прежде всего потому, что там находится Христос; даже красота Отечества вторична по отношению к присутствию Возлюбленного. «Песнь о дивнославном Небесном Отечестве» сохраняет эту иерархию: автор любуется будущим миром, но сознательно утверждает, что Бог превосходит Свои дары. «Песнь хваления Всемогущего» вновь соединяет провидение, пастырскую заботу и ожидание преображения. «Накануне восхищения» построено как ретроспектива: пережитые страхи, искушения и поражения оказываются преддверием «Божьего лета», а приближение Жениха переосмысливает всю биографию. «Хвала Божьему величию» связывает трансцендентность Творца с Его вниманием к отдельному человеку и вновь говорит о всепланетарной евангельской амнистии. Последнее фактически присутствующее произведение, «Хвалите Великого, Высокого и Превознесенного», превращается в заключительный хор, к которому призываются все народы и все разряды творения.

Оглавление, однако, указывает еще одно, семнадцатое произведение — «Небеса мои долгожданные», якобы начинающееся на странице 139. В основном корпусе издания самостоятельного текста с таким заглавием нет: после завершения пятнадцатого произведения следуют «Хвала Божьему величию» и «Хвалите Великого, Высокого и Превознесенного», затем начинается оглавление. Возможно, предполагавшийся отдельный текст был поглощен соседним произведением либо исключен без исправления содержания. Эта небольшая, но заметная редакционная несогласованность показательна для всего издания, где встречаются нестандартное написание имени «Исус», неточности в ссылках и не всегда последовательная нумерация. Для локального малотиражного сборника подобные погрешности объяснимы, но при переиздании книга нуждалась бы в тщательной текстологической подготовке.

К несомненным достоинствам труда относится его исключительная тематическая цельность. Авраменко может повторяться, но он практически никогда не теряет центра: все исходит от Отца, совершается через воплотившегося, распятого и воскресшего Сына, усваивается действием Духа и ведет Церковь к окончательному единению со Христом. Крест не превращается у него в эпизод между Рождеством и Пасхой, а остается критерием всех духовных притязаний. Спасение неизменно называется благодатью, милостью и даром; человеческая заслуга разоблачается как разновидность самости. В то же время благодать не оправдывает пассивность: спасенный призван приносить плод, служить, прощать, бодрствовать и свидетельствовать. Именно напряжение между даром и ответом придает книге нравственную энергию.

Другим достоинством является исповедальная честность. Автор не создает образ безошибочного духовного победителя. Он говорит о заблуждениях, самонадеянности, болезненной чувствительности, тщеславии, страхах и духовном истощении. Благодаря этому самые торжественные гимны имеют биографическую глубину: славословие рождается не из незнания страдания, а из попытки пройти через него. Даже чрезмерная повторяемость слов «победа», «слава», «счастье», «бессмертие» может быть понята как духовное сопротивление опыту, в котором преобладали иные реальности. Для верующего, переживающего скорбь, книга способна стать не столько источником новых сведений, сколько языком, позволяющим вновь произнести надежду.

Литературная сила сборника проявляется прежде всего в способности создавать запоминающиеся формулы, рефрены и символические поля. Заря, полночь, светильник, облако, брачный пир, кровавый след Голгофы, открытая дверь, небесная Отчизна и река жизни переходят из текста в текст и образуют внутреннюю мифопоэтическую систему. Многие стихотворения очевидно рассчитаны на устное чтение или пение в общине. Простая рифма, повторяемый припев и прямое обращение облегчают запоминание. Не все произведения равно удачны, но лучшие из них достигают подлинной молитвенной сосредоточенности и могут функционировать как псалмоподобные тексты церковного благочестия.

Особую ценность книга имеет как источник по истории постсоветского евангельского христианства. В ней сохранены не только богословские положения, но и эмоциональный строй общины: радость открытой проповеди, высокая оценка крещения и рукоположения, тревога за молодежь, представления о семье, переживание похорон, ожидание церковных конференций, уважение к служителям и одновременно страх перед самопрославлением. Исследователь получает возможность увидеть, как глобальные доктрины — искупление, оправдание, освящение, пришествие — становились языком конкретных людей в Майкопе и соседних населенных пунктах. В этом отношении неровность и повторяемость сборника сами являются историческими свидетельствами, а не только эстетическими недостатками.

Наиболее серьезная богословская трудность возникает там, где поэтический язык соединения с Богом переходит границу, требующую догматической осторожности. В одном из прозаических гимнов преображение спасенных описывается как «вхождение Церкви… в состав Триединого Бога», встречаются также выражения об «единосущии» верующих со Христом и Отцом и о возведении человека «на уровень Христа». Поэтически автор стремится выразить предельную близость, обожение и участие в Божественной жизни. Однако классическое христианское учение об обожении говорит об участии в Боге по благодати, а не о включении сотворенной человеческой природы в сущность Троицы. Церковь остается творением, даже будучи неразлучно соединенной со Христом. Без этого различения восторженная метафора способна перейти в онтологическое смешение Творца и творения.

Сходная осторожность необходима в отношении фраз о том, что верующий станет ангелом, сольется с Христом или перестанет обладать отдельностью. Библейская надежда предполагает не растворение личности, а ее исцеление и прославление; человек не превращается в ангела, но воскресает человеком. В наиболее удачных текстах Авраменко это понимает, поскольку говорит о преображенном теле, новом имени и личном общении с Богом. Однако экстатический словарь временами стирает границы. Для поэзии гипербола естественна, но богословскому читателю следует различать эмоциональную интенсивность и догматическое утверждение.

Определенное напряжение заметно и в сотериологии. С одной стороны, автор ясно говорит о спасении без заслуги и об оправдании кровью Христа. С другой стороны, в произведениях о восхищении многократно утверждается, что войдут только готовые, чистые, плодоносящие и достойные, тогда как духовно уснувшие могут остаться. Если не различить оправдание, освящение и награду, подобная риторика способна породить тревожное сознание, в котором уверенность во Христе заменяется постоянной проверкой собственной достаточной готовности. Вероятно, автор хочет пробудить нравственную ответственность, а не восстановить спасение делами, однако систематического объяснения этого различия в книге нет. Пастырское использование сборника потребует подчеркнуть, что бодрствование является плодом благодати, а не альтернативным основанием принятия Богом.

Критического осмысления требуют и некоторые общественные представления. Стихи о семейной иерархии отражают традиционную патриархальную культуру и порой возлагают ответственность за гармонию преимущественно на женское подчинение мужу. Обращения вроде требования к «Еве» покориться могут быть поняты как призыв к взаимному порядку, но без учения о жертвенной ответственности мужа и защите достоинства женщины они легко укрепляют неравновесие власти. Подобные произведения следует читать как историческое свидетельство конкретной среды, а не как исчерпывающую христианскую антропологию семьи.

Аудитория, способная получить от «Зари бессмертия» наибольшую пользу, достаточно широка, но для разных читателей эта польза будет различной. Пастыри и проповедники найдут здесь богатый материал для размышления о том, как догмат становится молитвой и как эсхатологическая надежда может утешать скорбящих. Руководителям церковного пения и авторам духовных песен будет интересна рефренная структура стихотворений и их ориентированность на общинное исполнение. Студенты богословия смогут исследовать взаимодействие заместительного понимания искупления, мотива победы над силами зла, павловской темы сораспятия и популярной эсхатологии восхищения. Историки Церкви получат редкий локальный документ постсоветского евангельского благочестия, а литературоведы — пример религиозной поэзии, располагающейся между гимном, проповедью, автобиографией и церковной хроникой.

Особенно близкой книга может оказаться пожилым верующим, людям, переживающим тяжелую болезнь, утрату близких или продолжительное духовное истощение. Авраменко настойчиво возвращает им право ожидать не бесплотного забвения, а встречи, воскресения, нового тела и Отечества, где исцелены память и отношения. Однако для ищущего человека или начинающего христианина сборник не следует использовать как единственное введение в вероучение. Его резкие эсхатологические схемы, насыщенная демонология, гиперболические высказывания о единении с Богом и устрашающие картины суда требуют сопровождения Писанием, зрелой пастырской беседой и более систематическим богословским трудом.

В конечном счете «Заря бессмертия» ценна не совершенством стиховой техники и не исчерпывающей точностью каждой формулировки. Ее значение заключается в редкой целостности религиозного желания. Автор хочет, чтобы Бог был не одной из тем сознания, а его центром; чтобы крест определял оценку человеческой славы; чтобы воскресение перестало быть формулой календарного праздника; чтобы небесное гражданство преобразовывало настоящее; чтобы страдание не получило последнего слова. Даже там, где язык становится чрезмерным, за ним слышно усилие выразить переживание, превосходящее доступную лексику. Авраменко не доказывает бессмертие извне — он говорит изнутри надежды, которая уже стала для него способом существования.

Поэтому наиболее справедливая оценка сборника должна соединять благодарное внимание и догматическую трезвость. Его следует высоко оценить за христоцентризм, пасхальную силу, пастырскую искренность, миссионерскую ревность, память о конкретной церковной общине и способность превратить эсхатологию в утешение. Одновременно необходимо признать повторяемость, риторическую перегруженность, склонность выдавать частные эсхатологические ожидания за самоочевидную норму, недостаточную психологическую дифференциацию и ряд опасно неуточненных выражений об обожении и Троице. Но эти недостатки не уничтожают главного достоинства книги: перед читателем находится свидетельство человека, который стремился собрать рассеянную и израненную жизнь вокруг распятого и воскресшего Христа. Название «Заря бессмертия» в итоге обозначает не бегство фантазии от реальности, а попытку увидеть над реальностью смерти уже занимающийся пасхальный свет.