Айронсайд - Песнь Песней Соломона

Книга Хэрри Аллана Айронсайда «Песнь Песней Соломона. Размышления на вечную тему» представляет собой не академический комментарий в современном историко-критическом смысле, а переработанный цикл пастырских толкований, произнесенных в Moody Memorial Church в Чикаго зимой 1931–1932 годов и подготовленных автором к печати в феврале 1933 года. Русское издание, переведенное Ольгой Тарасюк и выпущенное христианской миссией «Живое слово» в 2005 году, сохраняет характер устной проповеди: автор постоянно обращается к слушателю, задает ему вопросы, приводит бытовые примеры, цитирует гимны, переходит от экзегезы к увещанию и почти каждую истолкованную метафору превращает в призыв к духовному самоиспытанию. Сам Айронсайд заранее предупреждает, что не претендует на исчерпывающее истолкование книги, а стремится выделить в каждой ее части несколько наиболее важных духовных истин. Он открыто признает свою зависимость от предшествующей протестантской традиции толкования Песни Песней, называя труды Аделаиды Ньютон, Эндрю Миллера, Джона Беллета, Дж. Б. Джексона, Н. Френда и Арно Клеменса Гебелейна. Это признание существенно для понимания книги: перед нами произведение, укорененное не столько в академической библеистике XX века, сколько в англоязычной евангельской культуре духовного чтения Писания, где ветхозаветные образы воспринимаются как прообразы Христа, Церкви и внутренней жизни верующего.

Исторический контекст создания толкований также объясняет их полемическую направленность. Айронсайд пишет в период, когда консервативный американский протестантизм остро отстаивал богодухновенность, целостность и канонический авторитет Библии перед лицом распространения историко-критических методов. Поэтому его первой задачей становится не анализ древнееврейской поэтики, брачных обычаев или композиции сборника, а защита права Песни Песней находиться в составе Священного Писания. Автор начинает с возражения тем, кто не видит в книге ничего духовного и потому сомневается в ее канонической уместности. Его аргумент имеет отчетливо конфессиональный характер: поскольку Христос признал авторитет еврейских Писаний в целом, христианин не вправе подвергать сомнению богодухновенность отдельной канонической книги. Дополнительным доказательством для Айронсайда служит присутствие сходных образов в Новом Завете: живой воды, пастыря и стада, невесты без пятна, драгоценного плода, мирра, неугасимой любви. Строго говоря, сходство образов еще не доказывает прямой литературной зависимости новозаветных авторов от Песни Песней, однако оно позволяет Айронсайду включить эту книгу в единую символическую ткань библейского откровения.

Главная проблема, которую автор стремится решить, заключается в определении богословского смысла любовной поэзии, говорящей языком телесной красоты, желания, взаимного восхищения и брачного единения. Айронсайд не отрицает буквального содержания книги, но считает его лишь первым уровнем ее значения. Его программное герменевтическое утверждение звучит так: «Мы должны рассматривать книгу Песни Песней с четырех позиций». В буквальном смысле она прославляет супружескую любовь; в ветхозаветно-пророческом отношении изображает союз Иеговы и Израиля; в свете совершенного Христом искупления говорит об отношениях Христа и Церкви; в индивидуальном духовном применении становится «Книгой Общения» между отдельной душой и воскресшим Господом. Тем самым Айронсайд соединяет буквальное, типологическое, экклезиологическое и мистико-душепопечительское прочтения. Практически, однако, буквальный уровень вскоре отступает на задний план, тогда как отношения Христа и верующего становятся доминирующей перспективой всего комментария.

Автор понимает Песнь Песней не как последовательную драму и не как строго связное повествование, а как собрание любовных песен, каждая из которых обладает относительной завершенностью. Вместе с тем он уверен, что за поэтическим сборником должна стоять некая история, способная объединить отдельные сцены. На этом основании в первой главе толкования разворачивается полемика с гипотезой Генриха Эвальда. Согласно пересказанной Айронсайдом версии, Суламита любит простого пастуха, но Соломон увозит ее во дворец и пытается склонить к измене, тогда как девушка сохраняет верность своему возлюбленному. Айронсайд отвергает такое понимание прежде всего потому, что оно превращает Соломона в соблазнителя и тем самым разрушает его типологическую функцию как образа Христа, Царя мира. Он проводит различие между личным нравственным состоянием ветхозаветного персонажа и его «официальным» прообразовательным положением: Давид и Соломон могли тяжко грешить как частные лица, но в царском служении представляли определенные стороны мессианского достоинства.

Вместо гипотезы Эвальда Айронсайд предлагает собственную реконструкцию сюжета. Суламита, обремененная тяжелой работой в семейном винограднике, встречает незнакомого пастуха, который любит ее, обещает возвратиться и затем исчезает. Позже к ее селению приближается царская процессия, и девушка узнает в великом царе того самого пастуха, который некогда завоевал ее сердце. Эта история становится для автора прозрачным образом Христа: Пастырь сошел из небесной славы, приобрел Себе Невесту, удалился, пообещав вернуться, и однажды явится уже как прославленный Царь. Айронсайд допускает, что его реконструкция может быть ошибочной, и даже рассказывает, что она пришла ему во время молитвы. Такая откровенность располагает читателя, но одновременно обнаруживает специфику метода: решающую роль играет не текстологическая проверка гипотезы, а ее духовная согласованность с общей евангельской историей.

Остальная часть первой главы посвящена Песн. 1 и раскрывает три темы: восхищение невесты женихом, воспоминание о первоначальной встрече и общение за царским столом. Слова о ласках, которые лучше вина, истолковываются как превосходство радости во Христе над всеми удовольствиями мира. Вино обозначает весь спектр земных наслаждений, тогда как любовь Господа дает более глубокое удовлетворение. Отсюда следует характерное для Айронсайда нравственное приложение: христианин, действительно познавший Христа, перестает спрашивать, позволительны ли ему театр, танцы, карты или иные развлечения, поскольку они сами теряют привлекательность перед лицом высшего блага. Одна из самых выразительных формулировок автора передает сердцевину его духовности: «Единственная минута, проведенная в общении с Богом, в Его присутствии, стоит больше, чем все земные радости». Это утверждение показывает, что освящение мыслится им не как соблюдение внешнего запретительного кодекса, а как вытеснение низшей привязанности высшей любовью.

Образ следования по пастушьим тропам становится призывом искать Христа на пути послушания Его Слову. Сцена царя за столом превращается в богословие поклонения: подобно Марии в Вифании, верующая душа приносит Христу благоухание признательности и любви. Айронсайд особенно подчеркивает различие между поклонением и служением. Проповедь, обряды и церковная деятельность не должны вытеснять непосредственного созерцания Господа и радости в Нем. Уже здесь намечается одна из важнейших идей всей книги: Христос является не только Подателем благ, спасения и будущей славы; Он Сам есть высшее благо, ради которого существует христианская жизнь.

Вторая глава комментария рассматривает Песн. 2 как раскрытие общения, ожидания и духовной бдительности. Айронсайд начинает с библейской метафоры брака, связывая Песнь Песней с Ис. 62, Еф. 5 и 2 Кор. 11. Единение жениха и невесты становится образом заветной любви, в которой Христос отдает Себя Церкви, а Церковь отвечает посвящением. Нарцисс Саронский и лилия долин применяются не только ко Христу, но и к верующей душе, отражающей Его красоту. Лилия цветет вдали от городской пыли и суеты, поэтому образ получает аскетическое истолкование: духовное развитие требует уединения, тишины и отделения сердца от мира. Жених видит невесту лилией среди терновника, а она видит его плодоносным деревом среди бесплодного леса. Взаимная речь выражает не равенство достоинств, а взаимность любви: Христос радуется Своим святым, а они находят в Нем покой и питание.

Образ дома пира и знамени любви раскрывает уверенность верующего в благоволении Христа. При этом Айронсайд снова предупреждает об опасности чрезмерной занятости. Служение может стать заменой общения, если человек трудится для Господа, но не пребывает с Господом. В одном из наиболее содержательных афоризмов книги он замечает: «Нежная привязанность нашего сердца значит для Него больше, чем служение». Автор не обесценивает деятельность, но утверждает ее производность: истинное служение рождается из поклонения, а не компенсирует его отсутствие.

Песн. 2:8–13 истолковывается эсхатологически. Возвращение жениха, весна, время пения и прекращение зимы изображают грядущее пришествие Христа за Церковью. Прежний неизвестный Пастырь явится как Царь, чтобы ввести Своих искупленных в приготовленную славу. Эсхатология Айронсайда имеет не спекулятивный, а нравственный смысл: ожидание пришествия должно освобождать христианина от привязанности к преходящему. Последующие образы голубицы в расселинах скалы и лисенят, портящих виноградник, обращают внимание на сокрытие во Христе и необходимость бороться с малыми грехами. Особенно примечательно, что разрушителями виноградника названы не только явные пороки, но и суета, зависть, небрежность в молитве, пренебрежение Библией и отсутствие общения с церковью. Айронсайд показывает пастырскую проницательность: духовная жизнь чаще разрушается не внезапной катастрофой, а накоплением малых невоздержанностей.

Третья глава разделяется автором на две сцены: утраченное и восстановленное общение в Песн. 3:1–5 и царскую брачную процессию в стихах 6–11. Ночные поиски возлюбленного истолковываются как переживание верующим сокрытия Божьего лица. Айронсайд разумно оговаривает, что отсутствие чувства Божьего присутствия не всегда означает гнев: оно может быть предостережением, испытанием веры или средством обнаружить слишком сильную привязанность к чему-либо сотворенному. При этом духовная зрелость проявляется не в постоянной эмоциональной приподнятости, а в способности доверять Богу во тьме так же, как при свете.

Невеста не удовлетворяется жизнью без возлюбленного, покидает дом, спрашивает стражей и ищет, пока не находит. Автор превращает эту сцену в призыв не мириться с духовной холодностью. Важна не только объективная неизменность спасения, но и субъективная реальность общения. Христианин может принадлежать Христу и все же потерять радость близости с Ним. Когда возлюбленный найден, невеста удерживает его и приводит в дом матери; для Айронсайда это образ восстановленного общения, обретаемого искренним, всецелым исканием.

Вторая сцена третьей главы переносит внимание от личной духовной жизни к эсхатологической судьбе Церкви. Царская колесница, шестьдесят воинов, свадебный паланкин и изумление народа предвосхищают возвращение Пастыря-Царя. Суламита, которую окружающие знали как бедную сельскую девушку, оказывается избранницей Соломона; подобным образом Церковь, презираемая миром, будет явлена в славе как Невеста Агнца. Айронсайд связывает эту тему с целой линией ветхозаветных брачных прообразов: Евой, Ревеккой, Рахилью, Асенефой, Руфью и женой Осии. Все эти повествования для него сходятся в словах Еф. 5 о Христе, возлюбившем Церковь и предавшем Себя за нее. Такой канонический синтез богословски впечатляет, хотя отдельные связи не всегда доказываются экзегетически.

Четвертая глава обращена почти исключительно к любви жениха к невесте. Айронсайд справедливо замечает, что христианам бывает легче говорить о собственной любви ко Христу, чем принять мысль о том, что Христос неизмеримо сильнее радуется Своим искупленным. Слова «вся ты прекрасна» истолковываются в свете оправдания и принятия верующего. Суламита сама называла себя смуглой и неухоженной, однако жених видит ее без пятна; подобно этому грешник не обладает собственной праведностью, но становится прекрасным благодаря благодати и искупительной крови Христа. Здесь автор соединяет брачную метафору с учением о вмененной праведности: взгляд Жениха определяет новое положение Невесты.

Последующее описание глаз, волос, зубов, уст, ланит, шеи и груди переводится в язык духовных качеств. Голубиные глаза обозначают чистоту и способность различать сокровища Слова Божьего; волосы — посвященную Христу славу; зубы — способность принимать и усваивать духовную пищу; алые уста — свидетельство об искупительной крови; ланиты — сосредоточенность помышлений на возлюбленном; шея, подобная башне Давида, — мужество и стойкость; грудь — всецелую сердечную привязанность. Подобные соответствия могут показаться произвольными, однако их функция ясна: Айронсайд стремится превратить поэтическое восхищение телесной красотой в целостный портрет освященной личности.

Приглашение сойти с Ливана, с вершин и от логовищ хищников становится призывом оставить привлекательные, но опасные высоты мирского величия. Христос никогда не требует отказа ради пустоты; Он говорит: «Со Мною иди». В этом важное отличие евангельского аскетизма Айронсайда от чистого отрицания: верующий оставляет мир не потому, что материальное существование само по себе дурно, а потому, что призван к более полному общению с Господом. Завершающий образ благоухания одежды показывает общественное измерение святости. Пребывание со Христом должно оставлять на человеке узнаваемый аромат Его присутствия; окружающие, подобно современникам апостолов, должны замечать, что он «был с Иисусом».

Пятая глава истолковывает Песн. 4:12–5:1 через образы запертого сада, заключенного колодца и запечатанного источника. Это один из наиболее цельных и богословски насыщенных разделов книги. Сад обозначает сердце, отделенное для удовольствия Господа. Автор задает вопрос, редко звучащий в популярной духовной литературе: не только что Бог дает человеку, но и находит ли Бог радость в человеческой жизни? Смысл этого раздела выражен фразой: «Ваша жизнь может быть тем садом, которым Он утешается». Вера тем самым выводится за пределы потребительского отношения к благодати. Христос не только спасает, прощает, поддерживает и ведет в небеса; Он ожидает плодов, которыми может наслаждаться как Владелец сада.

Запертость сада означает святость и принадлежность. Айронсайд признает, что внешне навязанное отделение легко превращается в фарисейство, но отделение из любви становится привилегией. Запечатанный источник связывается с обитанием Святого Духа, охраняющего внутреннюю жизнь от загрязнения и производящего плод. Перечень ароматов и плодов получает нравственное применение к любви, чистоте, терпению, доброте, состраданию и бескорыстию. Особенно удачна мысль о том, что персидское слово, переданное как «сад», связано с понятием рая: как Бог готовит рай для Своего народа, так освященное сердце становится местом радости для Бога.

Потоки с Ливана и живая вода ведут к миссионерскому применению. Полнота Духа не должна замыкаться во внутреннем наслаждении: из сердца должны течь реки, несущие благословение погибающему миру. Отсутствие духовного влияния Айронсайд связывает с препятствиями — гордостью, похотью, эгоизмом, земными привязанностями. Северный и южный ветры обозначают разные действия Божьего промысла. Теплые утешения и холодные испытания одинаково необходимы для созревания плода. Автор не предлагает легкого объяснения страдания, но настаивает на доверии любви Бога даже тогда, когда причины Его действий скрыты. Невеста приглашает возлюбленного войти в сад, и тот отвечает немедленно. Эта сцена закрепляет мысль: Бог не медлит откликнуться на искреннее желание общения.

Шестая глава посвящена наиболее драматическому эпизоду комментария — отказу невесты открыть дверь вернувшемуся жениху. Если в третьей главе чувство отсутствия могло быть испытанием, здесь отчуждение вызвано прямой духовной леностью. Невеста уже легла, сняла одежду и вымыла ноги; ради возлюбленного ей не хочется нарушать комфорт. Айронсайд сопоставляет сцену с Христом, стоящим у двери Лаодикийской церкви. Главной опасностью оказывается не открытое отречение, а самодовольная сонливость, при которой верующий предпочитает удобство призыву Господа.

Когда невеста наконец поднимается, жених уже ушел, оставив на замке мирро как знак любви. Здесь появляется еще одна емкая формулировка: «Любовь очень чувствительна». Христос не перестает любить, но общение не может быть механически включено в любое удобное для человека время. Утраченная возможность становится средством воспитания сердца. Невеста выходит в город, подвергается унижению со стороны стражей и обращается к дочерям Иерусалима с признанием, что изнемогает от любви. На вопрос, чем ее возлюбленный лучше других, она начинает описывать его превосходство. Тем самым свидетельство о Христе становится частью восстановления: говоря другим о Его славе, душа сама вспоминает, где искать Его.

Возлюбленный обнаруживается в собственном саду, то есть в том месте, которое прежде было приготовлено для общения. Он встречает невесту не обвинением, а новым признанием ее красоты. Айронсайд не отрицает дисциплины, но подчеркивает ее восстановительную цель. Христос может допустить болезненные последствия, чтобы привести к покаянию, однако не превращается во врага Своей Невесты. Три формулы взаимной принадлежности — «возлюбленный мой принадлежит мне, а я ему», «я принадлежу возлюбленному моему, а возлюбленный мой — мне» и «я принадлежу другу моему, и ко мне обращено желание его» — рассматриваются как ступени духовного созревания. Сначала вера радуется тому, что Христос принадлежит ей; затем сильнее сознает, что сама принадлежит Христу; наконец успокаивается в Его желании и любви. В завершение автор вновь предостерегает служителей: изучение Библии для подготовки проповеди не заменяет чтения Библии у ног Христа.

Седьмая глава сосредоточена на Песн. 8:6–7 и четырех свойствах любви: силе, ревности, неугасимости и бесценности. Печать на сердце и руке связывается с запечатлением верующего Святым Духом. Любовь крепка как смерть, но любовь Христа оказывается сильнее смерти, поскольку Он добровольно входит в нее и побеждает воскресением. Вечеря Господня осмысляется как установленное Христом средство против духовной забывчивости: даже служение может заслонить цену искупления, поэтому Церковь должна вновь и вновь возвращаться к кресту.

Ревность истолковывается не как греховная подозрительность, а как святое нежелание Бога делить человеческое сердце с идолами. В этой связи звучит наиболее радикальное высказывание Айронсайда: «Господь хочет не просто занять первое место, Он хочет все». Автор не предлагает Христу верхнюю позицию в иерархии множества автономных привязанностей; он говорит о всеобъемлющем господстве, при котором семья, труд, отдых и служение получают свое место только внутри принадлежности Христу. Большие воды не могут угасить Его любви: она сопровождает верующего во всякой скорби и не прекращается даже при человеческой неверности. Наконец, любовь невозможно купить. Материальные дары не создают взаимности; ответная любовь рождается потому, что Бог первым возлюбил человека.

Восьмая глава переводит созерцание любви в миссионерскую ответственность. Невеста, наслаждающаяся царским благоволением, вспоминает о младшей сестре и спрашивает, что можно для нее сделать. Для Айронсайда это необходимый признак подлинного единения со Христом: спасенный человек не способен оставаться равнодушным к тем, кто еще лишен познания Евангелия. «Младшая сестра» расширяется до всякого нуждающегося — родственника, соседа, жителя далекой страны, человека иной культуры и цвета кожи. Все человечество происходит «от одной крови», поэтому христианская любовь по природе миссионерская.

Автор последовательно говорит о трех ресурсах служения: времени, способностях и деньгах. Его примеры нередко имеют отчетливо проповеднический, иногда почти анекдотический характер, однако за ними стоит серьезное богословское убеждение: благодать дана не для частного обладания, а для передачи. Стена обозначает безопасность и духовное укрепление, дверь — возможность служения, кедровые доски — поддержку, необходимую начинающему работнику. Завершение книги соединяет ожидание Возлюбленного с активностью: пока не исчезли тени, Церковь должна молиться, жертвовать, свидетельствовать и благословлять других. Эсхатологическая надежда не уводит от мира, а придает времени вечную ценность.

Наибольшую пользу труд Айронсайда способен принести пастырям, проповедникам, руководителям малых групп и зрелым мирянам, ищущим не столько историческую реконструкцию Песни Песней, сколько язык для разговора о близости со Христом. Книга предлагает богатый запас образов для проповеди о поклонении, молитве, освящении, духовной сухости, восстановлении, миссии и надежде на пришествие. Студентам богословия она полезна как пример евангельской типологической герменевтики первой половины XX века. Специалистам по истории Церкви труд интересен как свидетельство духовного мира консервативного американского протестантизма, где защита богодухновенности соединялась с глубоко личной мистикой общения со Христом. Начинающему читателю книга может помочь увидеть, что христианство не исчерпывается правильными убеждениями и нравственными обязанностями, но предполагает любовь, радость, тоску по Божьему присутствию и ответное посвящение.

Сильнейшей стороной труда является его последовательный христоцентризм. Айронсайд почти никогда не задерживает внимание на добродетелях верующего вне их зависимости от благодати. Красота Невесты дана Женихом, вода сада исходит от Духа, плод созревает благодаря Божественному действию, восстановление начинается с неизменной любви Христа. Поэтому многочисленные призывы к святости не превращаются окончательно в морализм. Даже там, где автор говорит сурово, основанием остается не страх перед внешним кодексом, а превосходство общения с Господом.

Не менее ценна его способность удерживать вместе объективное спасение и субъективное общение. Верующий принят Христом и запечатлен Духом, но это не делает безразличными молитву, послушание и духовную чувствительность. Нарушенное общение не тождественно утрате спасения, однако оно реально и болезненно. Такое различение пастырски плодотворно: оно позволяет серьезно говорить о последствиях греха, не превращая всякое духовное охлаждение в сомнение относительно оправдания.

К достоинствам относится и движение от созерцания к миссии. Книга начинается защитой канона и восхищением Женихом, проходит через уединение, поклонение, очищение и восстановление, а заканчивается заботой о «младшей сестре». Любовь, которая не становится ходатайством и служением, для Айронсайда внутренне противоречива. Благодаря этому его духовность не замыкается в индивидуалистическом переживании. Общение с Христом производит плод для Бога и благословение для мира.

Литературно комментарий выигрывает от теплоты, конкретности и устного ритма. Автор умеет сделать абстрактную мысль запоминающейся, связывая ее с садом, ароматом, дверью, ветром, лисенятами или свадебной процессией. Его риторические вопросы вовлекают читателя в самоиспытание. Даже когда примеры принадлежат иной эпохе, за ними ощущается опытный пастырь, понимающий склонность верующих заменять близость деятельностью, верность привычкой, а молитву религиозной занятостью.

Вместе с тем именно метод Айронсайда вызывает наиболее серьезные возражения. Четыре заявленных уровня прочтения не разграничиваются достаточно строго. Автор начинает с признания буквального смысла, но почти не анализирует Песнь Песней как древнееврейскую любовную поэзию, художественно утверждающую телесность, взаимное желание и достоинство брачного союза. Историко-литературный смысл быстро становится только исходным материалом для христианской аллегории. В результате собственный голос библейской книги иногда оказывается приглушенным позднейшими богословскими соответствиями.

Особенно уязвима предложенная Айронсайдом сюжетная реконструкция. Он утверждает, что книга не является связной драмой, но затем строит весьма детальную историю о Соломоне, скрывавшем царское достоинство под видом пастуха. Эта версия духовно выразительна, однако не получает достаточного текстуального доказательства. Более того, гипотеза Эвальда отвергается частично на основании недоверия к духовному состоянию самого критика. Аргумент о том, что человек, связанный с «высшей критикой», едва ли мог быть употреблен Духом для раскрытия смысла книги, является конфессиональным суждением о личности исследователя, а не анализом его доказательств. Затем Айронсайд предлагает собственную гипотезу, пришедшую ему в молитве, что делает контраст методологически еще более заметным.

Многие частные аллегорические соответствия также не имеют ясного контроля. Голубиные глаза становятся способностью исследовать Писание, зубы — усвоением духовной пищи, ланиты — вместилищем благочестивых мыслей, волосы — славой, отданной Христу. Эти применения могут быть назидательны, но трудно показать, что именно такое значение заложено в поэтических образах. В руках менее духовно зрелого толкователя подобный метод способен породить практически неограниченное число ассоциаций. Айронсайда от произвола частично удерживает христоцентрическая целостность его богословия, но сам герменевтический принцип остается недостаточно проверяемым.

Филологическая сторона комментария минимальна и иногда неточна. Показательна оговорка в разборе Песн. 8:6, где автор говорит о значении слова в «греческом оригинале», хотя Песнь Песней написана на древнееврейском языке. Не всегда документируются и объяснения восточных обычаев, значения растений, устройства дверных замков или социальной жизни древнего Израиля. Некоторые культурно-исторические обобщения, например резкое противопоставление положения женщины в Израиле и у всех окружающих народов, звучат чрезмерно широко и нуждались бы в источниковедческом обосновании.

Не бесспорны и отдельные нравственные применения. Рассуждения о театре, танцах, карточных играх, женских волосах и покрытии головы отражают определенную субкультуру консервативного протестантизма первой половины XX века. Айронсайд старается вывести эти нормы из любви ко Христу, а не из формального законничества, что смягчает проблему, но не устраняет ее. Читателю необходимо различать постоянный богословский принцип — посвящение Господу — и конкретные культурные формы, в которых этот принцип выражался в среде автора.

Эсхатологические и экклезиологические положения также чаще предполагаются, чем доказываются. Царская процессия непосредственно связывается с восхищением Церкви, отношения Иеговы и Израиля разграничиваются с отношениями Христа и Церкви, а вся история читается в рамках определенной премилленаристской схемы. Для читателя, уже разделяющего эту систему, переходы будут естественными; для представителей иных христианских традиций они потребуют дополнительной аргументации. Поэтому книгу следует воспринимать как конфессиональное духовное толкование, а не как нейтральное представление общехристианского консенсуса.

Недостаточно раскрытой остается и тема человеческой супружеской любви, которую Айронсайд признает первым значением книги. Его комментарий мог бы гораздо убедительнее показать, как телесная красота, желание, верность и взаимное восхищение сами по себе свидетельствуют о благости творения и достоинстве брака. Стремление как можно быстрее перевести эротическую поэтику в духовный регистр иногда производит впечатление, будто буквальный смысл нуждается в оправдании более возвышенным аллегорическим содержанием. Между тем именно сохранение полноты буквального смысла могло бы сделать типологический переход к любви Христа еще богаче.

Несмотря на эти ограничения, труд Айронсайда обладает несомненной богословской и пастырской ценностью. Его следует читать не вместо современных экзегетических комментариев, а рядом с ними. Историко-филологическое исследование поможет установить структуру, лексику и первоначальный смысл Песни Песней; Айронсайд же показывает, как эта поэзия жила в молитвенном сознании евангельской Церкви и становилась языком личного общения со Христом. Его толкование не всегда убеждает как реконструкция намерения древнего автора, но часто оказывается проницательным как описание христианского опыта.

Главное достижение книги состоит в том, что она возвращает в центр богословия не абстрактную систему, а Личность Христа. Спасение здесь понимается как принадлежность, оправдание — как взгляд любви Жениха, освящение — как охрана сада, действие Духа — как живой источник, испытание — как северный ветер, покаяние — как поиск ушедшего Возлюбленного, миссия — как забота о младшей сестре, а эсхатология — как ожидание возвращающегося Царя. Благодаря этому Песнь Песней предстает не сборником загадочных восточных метафор и не поводом для бесконтрольной аллегоризации, а призывом проверить, действительно ли Христос является высшей радостью Церкви. Даже читатель, не разделяющий всех интерпретационных решений Айронсайда, едва ли останется равнодушным к его главному вопросу: может ли человеческая жизнь стать местом, где Господь находит радость, плод и ответную любовь? Именно этот вопрос придает книге внутреннее единство и объясняет, почему небольшой цикл проповедей продолжает быть полезным спустя десятилетия после своего появления.